Держи меня за руку

Яр непроизвольно сжимается от холода и закрывает глаза, продолжая идти наугад. Дисгармоничная бесконечность одного звука в сознании лишь нарастает. Если сейчас он оступится и упадёт, вряд ли хоть кто-то услышит, увидит, окликнет его… Если что-то лишит его памяти или рассудка, никто не посмотрит ему в глаза.

***

Нет. Нет-нет-нет, господи, он не хотел, он не мог, он не видел его! Саша бросается вниз, к переломанному хрупкому телу, неподвижно застывшему на асфальте. Саша тянется ближе, одной рукой ищет пульс, паника перехлёстывает, и страх подступает к горлу липкими щупальцами, перекрывая дыхание. Всё до банальности просто: ночная дорога и темнота, прорезаемая только свечением фар; мерно оплетающий сознание сон — и нечёткие очертания человека; наполненный ужасом взгляд голубых глаз; короткий вскрик; пустота. Если бы только вернуться назад на секунду… Он зажимает ладонью рот, словно заталкивая назад рвущийся крик, и опускается на колени, и сам побледневший и неживой. Он убил человека — он виноват, он один виноват, он ответит за всё, только… найдётся ли способ хоть что-то исправить? Клочья оживших теней наползают всё ближе. На мгновение кажется, будто застывший на земле силуэт просто тает, теряется в них — навсегда. Саша сильнее цепляется за него. Дышать становится тяжело: что-то невидимое когтями смыкается вокруг шеи и проникает под кожу. Неосторожно убитый им в самом деле мертвенно-бледен и не шелохнётся, сколько бы Саша ни звал его, сколько бы ни просил сделать хотя бы вдох. Становится холодно, и взамен отдалённому шуму приходит жуткое, неестественное беззвучие; кажется, они оба впадают в вечное оцепенение. Саша не помнит, сколько времени остаётся с ним, то закрываясь, сжимаясь в клубок, то подаваясь вперёд и касаясь холодных запястий и уровня сердца. Перед глазами всё размывается и плывёт. Ощущение необратимости и окончательности — единственное, что остаётся в сознании. «Прости, прости меня, я не хотел! Только живи — как угодно, хоть чудом, но только очнись, вернись…» Саша пытается снова, пообещав себе оставаться здесь хоть до рассвета. Саша надавливает на грудную клетку, пытаясь с предельной точностью вспомнить правильный алгоритм, и когда его жертва закашливается, когда тонкие светлые ресницы чуть заметно подрагивают — мгновенно отстраняется с бесконечной усталостью и облегчением. «Жив, он жив», — вновь и вновь крутится в голове. Саша предельно аккуратно приподнимает его, чтобы донести до машины, не допуская и мысли, что ещё можно скрыться, спрятаться, не оставляя следов. В полузакрытых неярко-синих глазах, так сильно врезавшихся в память в момент столкновения, — только слёзы и концентрация боли. Саша неощутимо скользит костяшками пальцев по его лицу, стараясь передать хоть частицу тепла, но и не навредить. Тот будто пытается что-то сказать, но потерянно замирает, когда острая боль в груди разгорается даже от одного вдоха. Саша, не в силах смотреть на него, одними губами шепчет «прости меня», пряча лицо в ладонях.

***

Саша приходит к нему, может быть, каждый день. Он не считает, сколько проходит времени, — знает только, что быть где-то рядом становится его якорем и его смыслом, его несоразмерной попыткой сделать хоть что-то. Ярослав — именно так его зовут, так он сказал докторам, очнувшись после наркоза, — восстанавливается в реанимации, а затем в общей палате. Он впервые замечает Сашу, неловко приподнявшись в постели и обернувшись к застеклённой стене. Узнаёт; в ясных, светлых глазах не проскальзывает и тени ненависти, презрения, злости, ничего, что подсознательно Саша очень боялся увидеть в них. Наконец Саша заходит к нему, наконец всматривается открыто и прямо, не через стекло, не тайком. — Ты… привет, — все давно заготовленные слова вмиг куда-то деваются. — Я вот принёс тебе, — демонстрирует, — фрукты, сладкое, я узнавал, тебе можно, или ты скажи только, что ещё нужно, я привезу. Ты здесь… как? Ярослав только секунду пытается всё осознать; улыбается — правда, одними глазами, но очень по-настоящему, искренне. В них, словно в зеркале, отражается всё, что сам Саша пытается выразить. Саша его глаза больше не спутает ни с одними другими — ему бы только оторваться сейчас от них. Саша его защитить хочет — или стать перед ним на колени, принимая любое слово, любой приговор, что угодно. — Спасибо тебе, — Ярослав заглядывает в пакет. Смотрит на Сашу словно с ещё большим волнением. — Правда, здесь столько… нет, ничего больше не нужно, а ты… ты ведь здесь не впервые? Мне показалось, я видел тебя, — всё на одном дыхании, сбивчиво, чуть неуверенно, — меня Ярослав зовут. Ярик, Яр… как угодно. «Я знаю», — почти говорит Саша вслух. — Александр, — он несмело протягивает ладонь, и Яр осторожно сжимает её, будто что-то по-настоящему ценное. Саша мигом отмахивается от этой нелепой мысли: конечно, он просто ещё слишком слаб. — Ничего, что я на «ты»? — вдруг уточняет Яр, когда прикосновение обрывается. Мелодия в голове наполняется некой осмысленностью и верой во что-то, чему сам Ярослав ещё не способен дать имени. — Так это же я первый заговорил? — Ну… ты старше, Саш. Саша не может себе объяснить, почему настолько привычное для него имя вдруг отзывается где-то внутри. Пусть оно повторится ещё раз? — То есть я слишком уж старый? — он должен сосредоточиться, должен узнать всё, что только известно о состоянии Ярослава, но хочется просто смеяться, дурачиться с ним, обо всём забыв, будто они знакомы полжизни. Он гонит это до крайности неуместное чувство прочь от себя, но оно возвращается снова. — Тогда для тебя Александр Сергеевич. — Как Грибоедов? — Яр опускается немного назад, и его напряжённость постепенно уходит. Теперь Саша видит его улыбку замершей в уголках губ. — Боже, ты первый, кто вспомнил не Пушкина, — нет, правда, Саша на самом деле говорит это почти восхищённо. — Для тебя просто Ярослав, С… Александр Сергеевич, — оба не могут сдержать смех. Просто быть вместе становится очень естественным. Саша, конечно же, остаётся с ним до окончания часов посещения. Они без конца говорят обо всём: о своих интересах и увлечениях, о состоянии Яра, которое, как они знают, идёт на лад; наконец осторожно касаются и того, что случилось той ночью. — Яр, я хотел сказать тебе… — Не говори ничего, — Яр в порыве сжимает его ладонь. Саша вдруг замирает — волна тепла разливается где-то внутри, — и за мгновение до того, как в глазах напротив появились бы осознание и сожаление, накрывает его руку своей в ободряющем жесте. Он просто держит его за руку, Яр держится за него — это кажется актом доверия, и, наверное, так и есть: Яр действительно верит ему, хотя Сашина вина в совершившемся непростительна — и несомненна. — Ты не должен оправдываться, я же знаю, что это… что так по случайности вышло. Дурацкое стечение обстоятельств. Я не верю, что всё это было спланировано, или что ты нёсся на запредельной скорости, или что пьян был, неважно. Твоей вины просто не может быть в том, что я погрузился в себя и не смог ни увидеть тебя, ни услышать. — Это не… — Саш. Я не буду писать никаких заявлений и вообще говорить о тебе кому-либо, никто ничего не узнает, и… если ты приходил ко мне, чтобы увериться в этом… — Яр вдруг отстраняется, словно сжимаясь, и прячет глаза. Чтобы понять, в чём здесь дело, Саше хватает лишь одного взгляда. — Я приходил к тебе, чтобы слышать и знать, что ты жив, что с тобой всё хорошо, — Саша ясно помнит свой страх, начавший сколько-то отступать, только когда состояние Ярослава стало стабильным, а прогнозы — полностью оптимистичными. — Поэтому даже не думай прогнать меня — если, конечно, я сам тебе не надоем. Яр, кажется, ему верит. — Оставайся, Саш, — неуверенно возвращая ладонь назад. На секунду Саше очень отчётливо слышится несказанное «пожалуйста» — он только ловит Яркину руку и невесомо проводит по линии жизни. Длинная, отмечает он тихо, практически шёпотом, только в какой-то момент разделяется. Почему-то Яр не отводит от него глаз. Саша действительно остаётся.

***

Яр ждёт его около главного входа — Саша ещё в такси видит, как он нетерпеливо встречает машину взглядом, как рвётся к нему навстречу, хоть идти и выходит нетвёрдым шагом. Саша берёт его под руку и направляет к ближайшей скамье. Яр всё жмётся, практически виснет на нём, словно они не виделись год или два. Саша и правда не был здесь несколько дней, посвятив их тому, чтобы каким-то образом уложиться в горящие сроки и не потерять заказчика, но выходил с Яром на связь, как только отыскивал пару свободных минут. — Ну привет. — Ну привет, — Яр, усевшись, утыкается лбом чуть выше Сашиного плеча. Намёк абсолютно прозрачен: раскрыв объятия, Саша немедленно ловит в них Ярика, будто желающего перелезть на него совсем и остаться так. — Меня выпишут скоро, ты знаешь? Ещё, может, неделя — и дальше самостоятельное восстановление с регулярным посещением специалиста, конечно, — Яр вроде и улыбается, только смотрит с какой-то неуловимой… наверное, горечью, что ли. Саша и правда не понимает. — Так это же круто! Вернёшься домой, сможешь, как раньше, играть, через месяц-другой о той ночи и думать забудешь. Яр — прирождённый творец, музыкант, и Саша им искренне восхищается, даже если он просто рассказывает о композиторах, нотах и ещё сотне вещей из какой-то другой вселенной. Саша, сам с головой погружаясь в бесконечные строчки кода, к подобного рода искусству никогда толком не приближался, и видеть, насколько Яр этим живёт, каждый раз по-настоящему удивительно. — Я… да, наверное. — Яр, посмотри на меня, — Саша чуть отстраняется, ловит его остановившийся взгляд. — Что случилось? — Так, ерунда, не бери в голову, — только Саша по Яркиному лицу совершенно другое читает. — Просто я… не хочу забывать. Ни секунды. — В каком смысле? — В том, что я… ладно, я… правда попробую, — Яр прикрывает глаза, выдыхает. Что-то блестит на щеке — Саша протягивает руку, стирает, и… хочется вжаться в него, хочется — ярче, сильнее, губами, сознанием, хочется — не отпускать никогда. Хоть вспоминать ту аварию страшно и чувство вины никогда не затянется до такой степени, чтобы исчезнуть совсем, та ночь дала ему что-то близкое, важное, что-то… любимое? «Да перестань наконец отрицать очевидное, всё же понятно с тобой. Как Яр только не догадался ещё — или он?..» — Саш, я ведь… дом, творчество, вот это всё — оно слишком… пустое, чтобы туда хотеть. Я тебе говорил, что живу один, но сознательно не рассказывал про семью, про родителей там, родных. Их фактически нет, Саш, и это, ну, просто факт, мне ни сожаления, ни поддержки не нужно ни от кого. Точнее как, — Яр смотрит куда-то вниз и слова подбирает не сразу, только одной ногой дёргает безостановочно. Саша мягко накрывает её ладонью. — Вообще они есть, они живы; мы с ними выходим на связь хорошо если раз в год, и на этом-то, собственно, всё, так что я просто о них без какой-нибудь веской причины не вспоминаю, и они тоже, и все вполне счастливы. Ну, они счастливы, — улыбка выходит кривой, неслучившейся — и обрывается. — Яр, если тебе непросто мне всё это говорить… — Нет, Саш, мне это нужно, это нам нужно, ты же рассказывал о себе, а я так, только отшучивался, если ты спрашивал о подобных вещах. Мы с ними жили спокойно и мирно лет до моих… четырёх, а потом, как ты помнишь, я музыкой стал увлекаться — ну, знаешь, придумывать всякое в голове, со словами, без слов, иногда крайне странное, иногда очень красивое. Они во мне видели наследника их бизнеса и компаний, успешного, состоятельного и всё в этом роде, а я только играл сам с собой, у себя в голове, и ни с кем не общался, да даже с сестрой родной, когда она родилась. И с первой ещё совсем детской симпатией тоже… не получилось. Яр вдруг прерывается; Саша даёт ему время, не разрывая прикосновения, да Яр и сам льнёт к нему, словно боясь перестать это чувствовать. — Сначала они думали, что всё пройдёт, что забуду, перерасту, потом привели к психологу, чтобы… исправить меня, наверное, чтобы я соответствовал их ожиданиям, а по итогу от этих встреч с доброжелательным незнакомцем, которого я ненавидел, музыка в голове только усилилась. Я слышал её постоянно, всегда, и я хотел сам её создавать, я хотел этим жить — меня оставили буквально на улице, когда я в конце концов чётко выразил это желание. — И что потом? — обнимая; почти целуя в висок — но замирая в каком-то одном миллиметре и только касаясь дыханием. — А потом… потом всё, Саш. Отец был уверен, что я очень скоро вернусь, отказавшись от сказанных слов, как только останусь один и ни с чем, только я никогда не хотел его жизни, его пути, я на это смотреть не мог, я… Я уехал из Питера. Быстро собрал документы, немного вещей — да они не держали меня, а только смотрели все трое со снисхождением и, наверное, облегчением, я… я могу теперь догадаться. По тому направлению, что хотел, я, конечно же, не поступил никуда, тут ведь творческий конкурс везде или средства нужны, чтобы… Я же музыку чувствовал только всегда, не учил толком, кроме самых азов, не понимал просто, как её можно в рамки какие-то втиснуть и обобщить. Это ведь… оно внутреннее, оно каждый раз уникальное. Я не могу… не могу это контролировать, если играю, то не могу управлять и загадывать, оно просто приходит само. Это как отражение моих мыслей и образов в эту секунду, что-то стихийное, что-то созвучное тому, что только я один могу слышать, и я… вообще не могу по-другому. Я когда-то пытался, но если хоть как-то осознанно… это бессмысленно. Яр берёт ещё паузу, Яр бессознательно цепляется за Сашину руку на своём плече. — Но в итоге какая-то школа нашлась — знаешь, гитара там и компания в переходе, куда прибиваешься, чтобы хоть как-то не одному, работа, куда любого возьмут, с дипломом ли, без, всё равно. Нет, было-то всё в относительной норме — могло быть совсем по-другому. Я как-то внезапно примкнул к тем, кому доверять смог и с кем наконец стал своим; нам тогда всем шестерым было до двадцати, и мы вместе играли — вот так, на гитаре, я мог, — мы смеялись, мы были собой, только всё очень быстро распалось, и мы все почти потеряли связь. Что ещё… Я оставался то там, то здесь, в основном у случайных знакомых, а сейчас могу жить один и играть для себя по ночам, а днём как-то себя обеспечивать. И… друзья или кто-то там, кроме той нашей первой компании в прошлом, — этого нет, не сложилось, так что мне возвращаться туда, домой, — сам, наверное, понимаешь. Яр под конец говорит чуть охрипшим от напряжения голосом. Саша ловит и сохраняет в памяти каждое его слово, чтобы знать о нём больше, чтобы знать, чувствовать, видеть его всего. — Здесь-то что по-другому? — Саша загадывает, чтобы Яр больше никогда этой опустошённости разъедающей не ощутил. Взгляд скользит по их слившимся теням внизу. Яр вдруг замирает потерянно, будто решая, шагнуть ли, зажмурившись, вниз, в неизвестность. — Здесь что… здесь ты, почему же ещё я хотел бы… — сбивается, часто моргая, и делает вдох. — Я же знаю, какой ты, Саш, кто ты, ты очень хороший, и… в тебе свет, что ли, какой-то, не знаю, как объяснить, — перехватывает руку, не давая прервать хоть и словом. — Ты всё ещё чувствуешь, что виноват в том, что… я очень путано, видимо, говорю сейчас, я просто… Вот. Ты ко мне чувствуешь это — ответственность. Когда несёшь за кого-то ответственность, в этом нет абсолютной необъяснимости, просто порыва, желания как такового. Да, ты сделаешь всё что угодно, чтобы я смог вернуться к нормальной жизни, и… помнишь, ты сам же сказал это? Что ты приходишь узнать, что я жив, что со мной всё в порядке. Так вышло, что мы привязались друг к другу, и ты меня, я уверен, поддержишь, ты будешь за мной смотреть, но со временем всё ослабнет, пройдёт, оборвётся, равно как с ними и как… как бывает всегда. — Яр, ну вот ты же сказал это сам. Мы друзья. Мы не будем никак отдаляться, я обещаю тебе. Ты мне сыграешь — я очень хочу услышать. Ты будешь в порядке — я очень хочу в этом удостовериться. Мы в одном городе, я до тебя доберусь, где бы ты ни находился. И никогда ничего не изменится. Яр трёт руками лицо, словно стирая сомнения. Жмётся к нему, не таясь, и плевать, что подумают или увидят. Где-то на грани сознания что-то звенит переливами светлых созвучий. — Спасибо, что рассказал мне, — Саша прощается, поправляя ему воротник. Влюбляется, кажется, только сильнее. И верит сильнее: однажды Яр сможет ответить ему. — Спасибо, что слышал, — наконец отцепляясь и отступая на шаг. Саша щурится от заходящего солнца, направляясь к подъехавшему такси. Машет рукой, улыбаясь. Саша не видит, как радужки Яркиных светлых глаз вдруг становятся тёмными, почти чёрными, и как Яр торопливо вдыхает воздух, не понимая, что было секунду назад, когда снова приходит в себя.

***

— Давай-ка ещё раз: наш первый маршрут запомнил? — Яр только кивает. — И помнишь, что ещё я говорил? — Если направо, то вверх, если налево — вниз. Не торопиться, уверенность чувствовать. Видеть дорогу и не теряться. Верить, что всё будет правильно. Помнить, что ты здесь, — Саша сжимает его плечо, подтверждая, что всё пересказано верно. — Это несложно, но очень… захватывает. Знаешь, когда ты один, а вокруг почти абсолютная тишина, только шум от колёс и ветра, то ты всё равно что летишь. Только… полёт может резко прерваться, — на последних словах он отводит взгляд, отстраняется. Бросается вниз, к переломанному хрупкому телу, неподвижно застывшему на асфальте. Тянется ближе, одной рукой ищет пульс, паника перехлёстывает, и страх подступает к горлу липкими щупальцами, перекрывая дыхание. Нет-нет-не… Яр оборачивается, торопливо ловит его руку в свои, заставляя увидеть, услышать, вернуться. — Саш, прекрати уже думать об этом, вот просто забудь, хорошо? Ты не виноват. — Я не могу… пока. Яр, я ведь всё ещё вижу последствия. Ты не полностью восстановился, к тому же вот это, — Саша тянется к нему, Саша на ощупь касается его груди, где, он помнит, остался продольный шрам, может быть, в сантиметрах от сердца, — вот это ничем не сотрёшь, понимаешь? В выцветшей зелени глаз легко считывается остро-надломленное «прости меня». По правде сказать, Яр и затеял всё это своё обучение, чтобы вернуть Саше то, с чем он больше не соприкасался. С момента аварии тот никогда не садился за руль, кое-как обходясь услугами таксистов или метро, только Яр хотел наконец устранить этот блок в Сашином подсознании. Впрочем, ещё одним поводом научиться вождению, не имея какой-либо перспективы обзавестись собственным транспортным средством, было желание оставаться рядом, слышать Сашины советы и мягкие наставления, просто за ним наблюдать. Чувствовать, как уверенная рука терпеливо ложится поверх его собственной, демонстрируя принцип работы руля или коробки передач. — Давай просто… отпустим. Попробуем, ладно? Саш? Спустя пару секунд тот отодвигается, рваным движением поправляет чёлку, опять упавшую на глаза. Яр на него смотрит, наверное, непозволительно долго. Саша, кажется, и сам чувствует что-то похожее: неощутимо проводит по линии его плеч, гладит ключицу, забравшись под вырез футболки. Вдруг — снова — тянется ближе, и Яр замирает, боясь что-нибудь неосторожно разрушить. — Прости, я не… — Саша выдыхает куда-то ему в висок. Отпускает, почти закрывается, только Яр сам цепляется за него. Снова — глаза в глаза. — Я в тебя верю, — его слова открывают второе дыхание; Яр наконец возвращается к обучению, всё удаётся, и спустя сколько-то времени за боковым стеклом медленно проплывают деревья. Саша смеётся, словно действительно отпуская себя, Саша смотрит вперёд без сомнений и страха, его ладонь снова находит чужое (родное?) плечо, согревая; сознание Ярика переполняется ясной мелодией честности и доверия. Яр бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида. Что-то взрывается, гаснет, гремит, раскаляется, музыка ядом по венам проходит до сердца, Яр только помнит, что кто-то сейчас рядом с ним, а затем он не может ни слышать, ни видеть, ни чувствовать, ни дышать. Руки смыкаются на руле так, что их не разжать, Саша кричит что-то про поворот, Яр бросает усмешку, застывшую в чёрных и словно пустых зрачках, и выкручивает руль до предела. Они с оглушительным звоном врезаются в столб, стекло разлетается сотней осколков, Яр наконец может чувствовать силу — Саша вжимает его в себя, закрывает собой, сколько может успеть, дотянуться; Яр тянет его на себя и толкает вперёд, острая грань стекла проходит вскользь по его щеке, Саша чувствует, как по затылку вниз что-то стекает, и всё прекращается. Яр наконец открывает глаза. Он инстинктивно зажмурил их, едва только утратил контроль, и последнее, что ещё чувствовал, — заглушающий вой в голове. Одно стекло полностью выбито, солнце слепит глаза, и вокруг них собираются люди. Саша практически лежит на нём без сознания: со спутанных липких волос вниз капает кровь. Яр не ощущает ни боли в своей груди, где остался шрам, ни подступающей паники, ни застывших в глазах слёз; Яр только пытается его дозваться.

***

что ж, наконец счёт между вами практически равен Яр зажимает уши, раскачиваясь на стуле. Он правда… не… он не… он не хотел… возьми ты ещё чуть левее, стекло проломило бы ему голову Всё, что он знал, во что верил, что помнил, теряет смысл; он не может сказать, что тогда управляло им, он боится, он только видит, как едва выстроенная реальность переворачивается вверх дном. Где он мог оступиться? Как найти потерянную уверенность в себе самом? Сколько ещё вычеркнуто из памяти? ведь ты понимаешь и чувствуешь: твоей единственной целью было только… Нет, нет, он не хотел, он не мог, он не видел, не помнил, не… убить его — Замолчи! Кто сейчас… Что ты такое? — слабым дрожащим шёпотом. Он всё равно где-то рядом, совсем близко, где-то… в его голове. ты помнишь, как он убил тебя? его глаза его страх его промедление, когда ты лежал на земле, не способный вдохнуть — У-уходи. Уйди прочь! — едва подавляя желание сильно удариться головой и лишиться чувств, только бы всё прекратить. я твоя тень твоя смерть твоё сердце — Ты, что бы ты ни было, просто иллюзия, сон, просто никто, ничто… я твоя новая музыка твоя месть твоё… — Яр! — очень знакомый голос доносится совсем близко. Саша касается его расцарапанных рук, расцепляя, и опускается рядом. Яр его только слышит — и чувствует, чувствует остро и тонко, словно себя самого. — Ты в порядке сейчас? Сам не свой почему-то. Ну, Яр, посмотри на меня. ну посмотри же ему в этот раз повезло — Да, я… всё хорошо, Саш, я только… — Что ты, ну? — Саша стирает что-то с его щёк; по его собственной, Яр это помнит, Яр видел, теперь тянется некрасивый шов. Осознание совершённого накрывает опять, и Яр рвётся вперёд, к Саше, всё ещё не открывая глаз. — Саш, Саша, прости, пожалуйста, прости меня, я не… не знал, что… не помнил… — Я знаю. Я просто не должен был соглашаться, — Сашин голос наполнен досадой и слабой тревогой. Горечью, непониманием, его собственной так и не отступившей виной. — Ты… ты испугался просто, едва ли себя контролировал, что-то случилось вдруг, щёлкнуло, триггер сработал — я ведь сам должен был догадаться, что при одном виде автомобиля у тебя неизбежно возникнут ассоциации с… той ночью. Никаких больше дорог и вождения, Ярик, для нас двоих, и… поднимайся, пожалуйста, мне на коленях ещё не хватало тебя… Яр встаёт, вслепую поддаётся его рукам, только музыка в голове беспокойная, хаотичная, словно бы призванная лишить рассудка. «Какой к чёрту триггер, Саш. Что-то в моей голове захотело тебя убить». — Я не знаю, что делать, — бессильно вжимаясь в его плечо. — Иногда мне кажется, я… что я всё это осознавал, и… своими руками… — Сейчас успокоиться просто, Яр, слышишь меня? Просто дыши со мной. Ну, давай. Всё обошлось, это главное. Нам с тобой надо прийти в себя и… не знаю, просто жить дальше? — Да. Да, ты прав, Саш. Конечно. — Иди сюда. Яр приникает, привычным образом лезет под руку — а потом, замерев, вдруг поняв что-то, наконец смотрит ему в глаза, словно пытаясь прочесть ответ. Саша касается его губ, чуть склонившись к нему. Только секунду — и смотрит в ответ, а вот взгляде… тепло? — вперемешку с весельем. Ни тени сомнения. Яр словно обиженно толкает его в плечо, мол, ты всё это время всё знал? Только следом целует сам; Саша смеётся, путаясь пальцами в Ярикиных волосах. — Никаких больше трагедий, идёт? Соглашаясь, Яр делит с ним его смех, всеми силами заглушая едва различимый шёпот подступающего безумия.

***

Яр правда играет ему; Саша, прижавшись к его плечу и ловя каждый звук, всё ещё не способен принять как данность, насколько же это светло. В этой музыке весь Яр, каков он есть, в этой музыке каждый аккорд — про них, в этой музыке, кажется, целый мир. Почему-то в последние дни Яр выглядит больше обычного притихшим, закрывшимся в себе; Саша всё время с ним, Саша, если он вдруг потеряет дорогу к реальности, просто возьмёт его за руку и поведёт на свет. Саша заглядывает ему в глаза, снова не в силах от них оторваться. Яр вдруг сбивается, хмурится, что-то идёт не так — ведь невозможно открыть свою душу, сыграв без единой запинки, понимает Саша с улыбкой и тянется поцеловать. Яр притягивает его за воротник и целует сам. Саша с лёгким удивлением касается чуть прокушенной саднящей губы. Музыка вмиг изменяется: резкая, рваная, неумолимая, она оплетает слух, словно паук, подстерегающий жертву. Гремит, устремляется вниз, словно ливень с грозой, словно что-то пугающе неотвратимое. — Яр, о чём ты играешь? — почему-то практически шёпотом. — Я ведь люблю тебя, — Яркин голос, напротив, исполнен уверенности в каждом слове. — А граней у настоящей любви, её ликов — не счесть. Это страсть, Сашечка, и желание принадлежать тебе, разве ты не догадался? Они сталкиваются руками, губами, зубами, едва только Яр бросает играть. Распалённые, будто впитав в себя эту закрывшую свет темноту, они падают на пол, сплетясь всеми конечностями; Саша смеётся, подставляя ладонь под его затылок, чтобы удар не оказался болезненным, и спускается губами вниз, к горлу. Яр переворачивает их обоих с неожиданной силой, в один миг перехватывая инициативу. Чуть удивлённый такому порыву, мгновением позже Саша лишь плавится в его руках. Всё слишком остро, стремительно, ярко, и тонкие пальцы, невесомо огладившие шрам и затем сомкнувшиеся на горле, только усиливают ощущения во сто крат. — Тебе нравится? — Яр ведёт губами по его плечам и груди, не ослабляя хватки. — Хочешь ещё сильнее? — Да, Яр, боже, давай, — воздуха не хватает, и Саше остаётся цепляться за Яркины руки, царапаясь, прижимая к себе. Он доверяет и знает, что всё будет так, как, наверное, никогда прежде. Его трясёт, он теряет контроль от сплетения в музыке Ярика, в нём самом света и чувственности, мягкости и огня. Яр сжимает ещё сильнее, до боли, и теперь Саше правда нужно дышать. Саша несильно толкает его назад, пытаясь разжать пальцы… Яр смотрит точно бы сквозь него, и почему-то Саша не узнаёт его взгляд. Глаза его вдруг темнеют до какой-то безжизненной черноты, лицо будто каменеет, вмиг лишаясь всех красок, и ещё Ярик… смеётся? — Яр, от… отпст… — он задыхается. Яр прижимает его, навалившись, фактически обездвижив, Яр только смотрит, и смотрит, и… то, чего ты по-настоящему хочешь Ещё, может, секунда — и всё оборвётся. Всё стихнет. убить его Саша отталкивает Ярика от себя прочь, не заботясь о том, чтобы осуществить это мягко, а только вложив в это действие остатки своих сил. Невидимый стянутый узел как будто ещё на нём, не позволяя вдохнуть. Саша срывается в ванную и умывается, до конца приходя в себя. На ощупь проводит рукой по неровному шраму, идущему вниз, к губам, где-то от уровня глаз. Можно ли оставаться уверенным в собственной безопасности? — Сашк… Саша, ты здесь, ты вообще там… живой? — голос, исполненный страха, звенит от слёз. Голос слишком ослаблен — как будто от долгого сопротивления или борьбы. — Саш, я не понимаю… Пожалуйста, прости меня, Саш, я… я не понимаю, как это случилось, я не знал, не хотел, я… Яр тихо скребётся под дверью. Саша теперь может очень отчётливо это представить: Яр плачет, сжимается, словно стараясь стать меньше, прячет глаза и дрожит. «Я не знаю, что со мной, Саш, я не знаю, может ли всё повториться, я… я не вижу его, но я чувствую, я не знаю, кто или что он есть, но он сильнее, он будто стремится вырваться каждый день, каждую секунду… И вдруг он… когда-нибудь снова…» — Всё в порядке, — доносится следом хрипяще и холодно, равнодушно, и Яр только сильнее в себе замыкается. — Прости, Яр, мне надо… Я должен идти. — Саш, ты… я не… Яр, когда Саша выходит, едва не ползёт к нему на коленях. Саша цепляет его за локти и поднимает: в контексте почти что мольбы это кажется ему унизительным, и, как бы то ни было, он не хотел бы когда-либо видеть Ярика так и таким. — Прости… — Яр в отчаянии ловит его ладонь, пытаясь ли удержать рядом или найти в привычном прикосновении хоть какую-то точку опоры, только Саша выдёргивает свою руку и отступает на шаг. — Успокойся, Яр, я… мне нужно сейчас успокоиться тоже, окей? Я… я позвоню тебе, правда. Мы скоро увидимся. Яр отстранённо кивает; остекленевший взгляд синих глаз устремлён в никуда. — Прости, — почему-то Саша и сам говорит это словно в ответ, уходя. Яр застывает в этом же положении, никуда не сдвигаясь, когда позади громко хлопает дверь. — Заткнись, убирайся! — внезапно кричит пустоте. Нарастающий звон в голове достигает предела.

***

Сквозь единственное в квартире окно больше не проникает свет; всё видимое пространство как будто лишается красок, все звуки вдруг разом теряются, не удаётся услышать даже вдох и ощутить собственный пульс. Его словно здесь нет; остаются штрихи-очертания брошенных в спешке вещей и монотонная музыка, с каждым новым витком угасающая почти до неслышимости. Яр не может сказать, что из этого в самом деле реально. Яр исчезает — как будто становится призраком; но, может быть, он и был им всегда, осознав это только теперь? Наконец что-то шевелится — честно сказать, Яр боялся и ждал появления своего подсознательного, чтобы столкнуться с ним, чтобы увидеть его, чтобы ему… проиграть? — Кто ты? — одними губами. — Ты мой… — Твой двойник. Альтер эго, ещё одна личность, да просто второе «я» — называй меня так, как ты только захочешь сам. Чуть искажённый голос звучит будто из зеркала. Обернувшись на звук, Яр присматривается: его отражение и впрямь двигается и говорит, тогда как он сам не произносит ни слова. Страх, смятение, паника подавляют любую другую мысль. — Это такой бред, господи… «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда» в декорациях современности? Или просто… галлюцинация? Зеркало вдруг самовольно раскалывается; длинная чёрная тень выскальзывает из треснувшего стекла и проникает под кожу той самой леденящей мелодией, которую Яр уже слышал, когда Саша был на волосок от смерти. Если он существует, если он вправду здесь, кто он теперь? Где в нём проходит грань между тем, кто полюбил, и желающим… мести, расплаты, жестокости? Но какой угодно ценой он должен вернуться. Вернуть себя. Должен вспомнить всё то, что когда-то имело значение, всё, чем он жил, должен вспомнить, что Саша… наверное, скоро простит, даже если сейчас не способен на это. Чтобы что-то исправить, чтобы остаться собой, он изгонит того, кто в нём есть. Он пойдёт до конца, он посмотрит в глаза двойнику, он… …не помнит, что только что чувствовал и к чему шёл. Голос в его голове соединяется с неровным стремительным ритмом во что-то неразделимое. — О нет, я не минутное порождение твоего пошатнувшегося рассудка. Я возник в тот момент, когда ты был практически мёртв, а чужие глаза смотрели на тебя в совершенном испуге — и ты сам почему-то не отрываясь смотрел в них. Сознание разделилось: одна его часть, та, которую ты полагаешь собой, сразу простила его, а потом — право, как это трогательно — безоглядно влюбилась; другая твоя сторона — о которой ты, может быть, просто забыл — жаждет лишь отомстить, что почти удалось. Этот человек ответит за всё, и тогда я и ты снова сольёмся и станем единым целым. Яр бросается вон, только не может сделать ни шага, и голос доносится отовсюду. — Ты не сможешь ему навредить! Ты в этом прав, я без тени сомнений простил его, только месть никогда не была моей целью, моим намерением, чем угодно, что я мог принять в себе и чего мог желать! Я… я не верю тебе. Отражение лишь оглушительно, мерзко смеётся. — Вся твоя жизнь после разве лишь раннего детства — непонимание, одиночество, боль, пустота. Твой драгоценный Сашенька… — Хватит! — …стал первым, кому ты хоть сколько-то рассказал, и пускай опустив очень много деталей. Ты всё равно что лишился семьи и не раз подвергался насмешкам; ты вынужден оставаться непризнанным и никем не услышанным, потому что не можешь ни контролировать, ни фиксировать то, что рождается у тебя в голове, а ещё не имеешь ни связей, ни средств; ты для всего окружения — кто-то неправильный, незнакомый, несуществующий. Кто ты, ответь себе, кто? Ты, конечно, хотел бы воздать им всем; это желание тайно росло в тебе, насыщаясь горечью и обидами, а затем появился тот, кто почти уничтожил тебя. Яр едва ли хоть что-нибудь чувствовал, за полночь по темноте направляясь в случайным образом выбранном направлении. Всё повторялось по кругу, и не было ничего, что могло бы стать яркой вспышкой, эмоцией, светлым аккордом, способным прервать зациклившийся монотонный мотив, который его преследовал. Яр был вынужден слышать его в реальности и во сне каждый день, каждый час, каждый миг; что-то иное, живое, казалось давно забытым. Кем он был? Был ли когда-нибудь кем-то? Яр непроизвольно сжался от холода и закрыл глаза, продолжая идти наугад. Дисгармоничная бесконечность одного звука в сознании лишь нарастала. Если сейчас он оступится и упадёт, вряд ли хоть кто-то услышит, увидит, окликнет его… Если что-то лишит его памяти или рассудка, никто не посмотрит ему в глаза. И что-то вдруг двинулось на него, ослепив парой огромных горящих шаров, что-то толкнуло назад; Яр, потеряв равновесие и покачнувшись, упал на асфальт, что-то как будто разрезало грудь, добираясь до сердца, он только мгновение помнил, что там, за стеклянной границей, был человек, он, как будто сгорая в огне, больше не мог сделать вдох, а потом всё исчезло, рассеялось в один миг. Музыка прервалась, совершенно померкла в его голове в первый раз за всё время, что он себя помнил. …Яр отшатывается от зеркала, Яр хочет спрятаться, больше не слышать, не чувствовать, только, конечно же, всё, от чего он пытается скрыться, — внутри него. он уничтожил тебя Голос касается сознания изнутри, словно смертельный яд, разрушая его; голос звенит, исторгаемый отражением и вместе с ним — каждой частью пространства вокруг. — Ты без меня никто: я ведь та твоя часть, что позволила не оступиться, не сдаться. Я, очевидно, сильнее тебя — и мне с лёгкостью удавалось тебя подчинять всякий раз, когда твой Саша оказывался с тобой уязвимым. Он по иронии тоже влюбился, а значит, он всё ещё тебе верит. Тебе не нужно придумывать для себя оправдание: за тебя он найдёт его сам. А доверие — это ключ, Ярослав. Это значит, мы сможем попробовать снова. — Я больше тебе не позволю… — Ты жалкий слабак, — тень заставляет его идти вперёд, и Яр совершает предписанные движения, словно послушная марионетка. Тень заставляет играть — и мгновением позже звучит какофония, хаос, а затем тень отступает, временно прячется в голове. — Видишь? Ты совершенно безволен; твой собственный разум давно истаял, рассеялся, как песок. Не мешай мне, и ты снова станешь собой. Между строк Яр отчётливо слышит намерение вновь причинить Саше вред; застывает, оглядывается вокруг, чтобы найти что-нибудь… что угодно, что всё остановит, что вмиг подведёт черту, что… В его руку ложится нож — это, наверное, самое очевидное среди всего. Ему следует совершить это раньше, чем Саша снова окажется под угрозой. В эту ночь, до его возвращения. Только одно движение — просто… шаг вниз. Лезвие слабо скользит по виску, по груди возле сердца, царапает оба запястья, едва ощутимо касается горла. Один взмах и один удар. Нет иного пути. Яр, зажмурившись, давит сильнее. Какая-то сила толкает его назад; нож вылетает из рук. Яр вдруг смотрит на своего двойника, словно в трансе, шагнув к нему ближе. Чёрный мешается с синим, и больше не разобрать, кто из них чья проекция на стекле, кто из них в чьём подсознании и кто вот-вот потеряет контроль. Яр только бессильно ведёт по его лицу одной рукой; зеркало снова становится целым, словно и не было ничего, что он только что видел. Яр, наверное, правда не может этому сопротивляться. Яр не знает, когда всё наконец прекращается. Он засыпает лишь перед рассветом. И тень остаётся с ним.

***

Саша, вот так уйдя, просто сбежав, не способен прийти в себя ещё несколько долгих часов. Саша умом понимает, что Яр едва не задушил его, только чувствует — или, может быть, ему хочется слепо и безоглядно поверить, — что Яр в этом не виноват; Саша знает, что бросил его в одиночестве и слезах, но… он должен обдумать, проделать анализ, как поступает со всякой задачей, чтобы найти решение. Саша, так толком и не придя к результату, старается просто об этом забыть и с головой погружается в текущую разработку. Час или два дописывает код, наконец запускает с целью его протестировать, только вдруг выполнение прерывается; Саша щурится, покрасневшими, воспалёнными глазами с трудом всматриваясь в экран: вызвано исключение — что он мог не предвидеть? Да и, в общем-то, весь этот день целиком он никогда бы не мог предсказать. Пусть это будет просто элементарная ошибка, устранимая неточность в самом синтаксисе, а не логике алгоритма, пусть они с Яром вернутся назад, пусть всё забудется, словно кошмар. «Ты ведь прекрасно осознаёшь, что его действия не могли быть случайностью. Потеряй ты сознание, не сумей вырваться, опоздай с этим хоть на минуту — и он довёл бы всё до конца». Саша вновь раз за разом прокручивает тот самый эпизод в голове. «Яр словно… не был собой. Или, вернее сказать, им был совсем не он». Горло ещё покалывает вспышками фантомной боли. Спустя пару минут Саша вновь возвращается взглядом к фрагменту программы, в котором должна быть проблема, но только невидяще смотрит в экран. Яр сейчас там один. Осознал ли он, что совершил? Несомненно. Но мог ли он в здравом уме… Его глаза были чёрными, остекленевшими, а его руки — холодными, словно лёд, но в реальности Яр был совсем другим. Эту мгновенную трансформацию невозможно было объяснить хоть сколько-то рационально. Образ любимого человека, изученный в совершенстве, будто бы содержал в себе некую неизвестную переменную, которую Саша никак не мог определить. Вся суть заключалась в чём-то, что он не рассматривал или чего не знал. Но ведь всё это должно было иметь хоть какое-то обоснование. Саша помнил его глаза, его взгляд, его действия очень отчётливо, даже если едва мог принять это просто как факт. Что управляло Яром, когда он… Не колдовство ведь, не тёмная сила, не мистика, в самом деле, а что-то вполне человеческое. Так следовало предполагать: это было самой очевидностью. Только, наверное, Саша готов был поверить пускай и во что-нибудь фантастическое. Если выбор стоял между теоретически допустимым отклонением Яркиной психики, когда самый близкий становится злейшим врагом, и какой-то иррациональностью, поглотившей сознание целиком, это было второе. Вне этой сущности, наделяющей внутренней силой, жестокостью, внешне преображающей, Яр оставался собой. Да, допустим, он ей подчинён, не способен ей сопротивляться. Допустим, каким-либо образом что-то… потустороннее правда проникло в него. Но только каждого определяет его собственный разум, рассудок, сознание, и только во власти самого человека решать, кем ему быть и бороться ли, победить или принять поражение. Саша, вдруг отыскав ответ, приняв решение, снова склоняется к клавиатуре. Саша уверен в том, как ему действовать. Мысли ещё хаотично сплетаются, ещё перескакивают с одного на другое, но он направляет их словно бы по параллельным прямым. «Что сейчас… да, исключение. Нужно исправить. Исправить… да просто прийти к нему — и обнять, защитить, что угодно… Позвать, разбудить, выдернуть, просто коснуться». Яр стал для него исключением из всего. Саша никогда не был способен сознательно причинить боль — и вот он однажды едва не убил, чего, видимо, никогда не отпустит, не примет, как сильно бы Яр ни просил его. Саша, конечно, влюблялся и даже пытался построить семью, но никогда не могло хватить одного вскользь промелькнувшего взгляда, чтобы он сразу запомнил его навсегда. Саша не знал никогда, что мелодией можно сказать больше слов, Саша непросто сходился с людьми и не слишком-то им доверял — но его абсолютное доверие к Яру нельзя было пошатнуть, даже если оно не было сколько-нибудь оправдано, даже если ошибка, которую он столько искал, на самом деле таилась лишь в этом. Саша найдёт его, может быть, на границе реального и невозможного, Саша поймает живую тень за чертой освещённости, чтобы вернуть назад. Саша ложится в начале четвёртого. «Я должен был тебя выслушать, и я приду, обещаю, Яр, просто… дождись». Саша сквозь сон ему пишет: он должен сказать сейчас, в эту секунду он должен сказать ему… «Я вернусь к тебе», — он отправляет и ждёт, что придёт ответ, только Ярик, конечно, сейчас не в сети. Тень бесшумно стирает входящее, коротко усмехнувшись.

***

Вот Яр наконец перед ним — Саша боится, что опоздал, и идёт к нему ближе, только стекло между ними не позволяет коснуться. Где-то совсем близко слышится музыка сродни той, какую играл ему Яр за мгновение до своих слов о любви. Саша пытается устранить неожиданное препятствие, только Яр останавливает его будто бы силой мысли — и вдруг изменяется на глазах: по тонкой желтеющей коже ползут морщины, из губ вырывается скрежет и хрип, рукава превращаются в… рваные тёмные крылья? Яр, проскользнув в какую-то из щелей, внезапно нападает, бросается на него; Саше едва удаётся укрыться — но в эту секунду ему является что-то совсем нереальное. Иссохшие, словно у мертвеца, руки вновь подбираются к горлу, в провалах глазниц ничего не увидеть, и, чтобы настичь и убить, этому странному, отвратительному существу остаётся единственный шаг. Сон очень медленно тает, оставляя отчётливую тревогу, возвращая всё ту же усталость, сковавшую тело, и рой нерешённых проблем в голове. Пару минут Саша просто пытается перечеркнуть его, вытолкнуть, вырвать из памяти. Острым предчувствием проносится навязчивая мысль — Саша правда пытается гнать её прочь, что в конце концов всё-таки удаётся, — что ему следует не появляться там. Не возвращаться к нему, не смотреть на него — никогда. Дверь в старую маленькую квартирку, по сути, вмещающую только-то пару комнат, почему-то открыта. Насколько вероятно, что Яр так и оставил её после того, как Саша вчера сбежал? Вокруг тихо, как будто внутри ни души; Саша вздыхает, борясь с возросшим волнением: ну вот куда он мог деться? По счастью, Яр в комнате, здесь: просто застыл у самого зеркала и не отводит от него глаз, словно не замечая Сашиного присутствия. В один миг всюду расползается сильный холод, и Саша не может этого объяснить. Дышать становится тяжело: что-то невидимое когтями смыкается вокруг шеи и проникает под кожу. — Ясь, я вернулся, как обещал, — наконец Саша решает прервать тишину. — Прости меня, что я так… — Подойди сюда, Саш, — Яркин голос звучит как-то иначе, чем прежде, и Саша на долю секунды ощущает его неживым. Наваждение исчезает, как только он делает шаг. — Что такое? Я здесь, — он приобнимает Ярика за плечо, чтобы тот чувствовал его рядом. — Смотри, — Яр подталкивает его к самому стеклу. Всё-таки Саша не может избавиться от ощущения толики фальши, какой-то поддельности, что ли… во всём этом. Яр сейчас точно бы заворожён — или играет с ним? Саша не понимает, что именно Яр хочет ему сказать. Саша не смотрит на отражение. — Так удивительно, правда же, Саш? — едва слышно, практически шёпотом. — Перед тобой твой зеркальный двойник, но он мёртв, это только иллюзия, а настоящий лишь ты. — Это верно, Яр. Ты чего? — Яр поднимает на него взгляд почему-то густого чернильного цвета (Саша невольно вздрагивает, едва только столкнувшись с ним) и теперь стоит вполоборота к зеркальной глади. Одна рука словно бы гладит поверхность стекла; глядя на это движение, Саша чувствует резкое отторжение, не понимая причины. — Но иногда получается так, что двойник оживает, и в том, кто он есть, беспредельная сила. — Яр… — Чтобы его найти, нужно всего-то… разбить стекло. Саша не отступает — напротив, шагает лишь ближе, желая понять, разобраться. Яр, чуть улыбаясь, одним ударом разбивает зеркало с поразительной лёгкостью — в этот момент Саше очень отчётливо видится самый финал их недавней истории: множество мелких осколков летит вперёд, что-то впивается ниже плеча, что-то едва не касается шеи, а Яр только этого и жаждет. Саша отскакивает назад, ища взглядом хоть что-нибудь, что угодно для самозащиты. Где-то невдалеке видит нож — и, секунду подумав, хватает его, не желая перебирать в голове варианты, почему тот мог оказаться оставленным на полу. Яр наблюдает за всем этим с нескрываемым торжеством. Саша нисколько не сомневается, что перед ним не Ярослав — кто угодно другой: в его глазах плещется едва не абсолютная чернота, на губах блуждает пьяная искривлённая усмешка, сквозь маску отстранённости на лице проступает безумие. Перед ним стоит тот, кто душил его, тот, кто впечатал машину в столб. Ещё минувшей ночью всё сложилось в одну картину, и третья попытка атаковать только стала довершающим штрихом. Как будто нашёлся последний фрагмент от пустого бесцветного пазла, единственный среди всех придающий значение, суть. — Почему ты хочешь убить меня? — выставляя нож впереди себя. — Что тобой движет? — О, наконец-то ты понял, — тот, кто сейчас в облике Яра, в его голосе, теле, его глазах, неудержимо смеётся. — Долго же, надо признать, Александр: только-то с третьей попытки. Хотя, честно, я думал, ты как-нибудь оправдаешь его и теперь, чтобы всё повторилось опять. Ярослав — тот, кто вместо него, — поднимает особенно крупный осколок, расслабленно крутит в руках. Спустя только мгновение метко бросает, и Саша едва уклоняется. Что-то сродни его сну? И… каким теперь будет исход? Очень скоро ему отрезают пути к отступлению и вынуждают лишь защищаться: его внезапный противник быстрее и словно не сомневается в своей силе. Несколько точных движений выбивают оружие из Сашиных рук, и в конце концов тот оказывается загнанным в угол. — Ответь мне, — застыв, Саша вглядывается в его исказившееся лицо. — И где Ярослав? Кто он тебе? Брат-близнец? Или… — Или, — склоняясь, насмешливо отвечая практически в губы, — ведь я же сказал тебе. Просто признай очевидное. — Знаешь, похоже на бред, — ни один не отводит глаз. Саша с видимым нетерпением уклоняется, не перенося этой близости. — Веришь ли, сам он сказал точно так же, вот только я его неотделимая часть и, конечно, хочу, чтобы ты ощутил ту же боль, что ему причинил. Если, сполна испытав её, ты случайно умрёшь — мы не будем жалеть и просить за тебя. Ты ответишь за то, что ты сделал с ним. Саша не может понять, догадаться, почувствовать, определить, кто сейчас с ним говорит. Саша, наверное, только одно знает точно. — Можешь не утруждаться, выдавая себя за его альтер эго, ты, кто бы ты ни был, — анализ исходных данных привёл к ответу, и теперь Саша не сомневается в нём. Он отбросил такую теорию среди прочих ещё вчера. — Даже при смене личностей при раздвоении человеческая физиология не предполагает изменения таких характеристик, как, в частности, цвет глаз, — лже-Яр только фыркает и разводит руками, но Саша не позволяет ему хоть и словом прервать себя. — Стой, я ещё не закончил. Причиной их «переключения» может служить некий триггер или защитный механизм, позволяющий одной из них восстановиться, ну то есть события в этот период происходят как будто не с ней. Если в том случае с ДТП я подумал, что Яр бессознательно испугался, то во второй раз, вчера, когда он играл мне, а до того мы с ним просто гуляли вдвоём, ничего хоть отдалённо похожего не случилось. Ничто не могло вызвать в нём беспокойство, страх или желание спрятаться, скрыться, залечь на дно. К тому же сейчас очевидно, что ты вовсе не проживал какие-то периоды времени вместо него, а появлялся прицельно, лишь чтобы убить меня. — Какие невероятные выводы, — в не-Яркиных глазах мелькает что-то сродни… восхищению? Саше плевать, Саше только бы отыскать его самого, где бы он сейчас ни был. — Интересуешься человеческим сознанием в целом или, может быть, просто пытался понять, что такое с твоим Ярославом? — Я умею анализировать, — холодно. — Наконец, я просто знаю его. Никакая часть Ярослава не могла бы исполниться ослепляющей жажды мести к кому-либо. Его музыка — свет, порыв, искренность и доверие. В его глазах не может быть темноты. Он никогда бы не сделал мне больно ни при каких обстоятельствах. — Только сам человек до конца понимает себя самого. — С учётом всего остального я верю и в это. Я просто хочу в это верить. Помедлив, тот наконец отступает на шаг; что-то в нём словно меняется. Саша всматривается, ищет в нём что угодно знакомое, но едва различимое преображение будто открывает в двойнике некую третью сторону. Что из этого настоящее? — Стоит сказать, Ярослав очень скоро принял теорию о своей расколовшейся личности: управляя сознанием и читая его без малейшего сопротивления, мне удалось найти необходимые доводы, чтобы его убедить. Так он понял, что сам по себе совершенно безволен, бессилен, являясь слабейшей частью себя самого, и это позволило наконец его вытеснить. Вот только на самом деле ты прав. На долю секунды становится тихо. Лже-Ярослав устремляется к зеркалу; отражение вдруг исчезает, из центра его груди одна за одной тянутся тёмные тени; его лицо, его глаза без единого проблеска в них человеческого, все до одного очертания размываются, словно их никогда не существовало. Что-то бесплотное, липкое, полуживое клубится у самых Сашиных ног. Одно движение — тени переплетаются, рвутся к нему отовсюду; Саша не раздумывая вырывается и бросается прочь, куда-то под стол, группируется, просчитывает пути сопротивления и отхода. На то, чтобы сколько-то примириться с увиденным, просто не остаётся времени. Существо перед ним совсем мало походит на человека, да просто на что-либо материальное. Откуда-то всё ещё слышится голос, и Саша не сразу свыкается с мыслью о том, что за сущность его производит. — Ты сам стал причиной его возвращению, но только в выжившем больше не теплилось жизни, которую ты как будто вернул ему, постаравшись его спасти. Ты просидел возле остывшего мёртвого тела без малого пару часов, безуспешно пытаясь услышать затихшее сердце. Он мертвенно-бледен и не шелохнётся, сколько бы Саша ни звал его, сколько бы ни просил сделать хотя бы вдох. Саша не помнит, сколько времени остаётся с ним, то закрываясь, сжимаясь в клубок, то подаваясь вперёд и касаясь холодных запястий и уровня сердца. Ощущение необратимости и окончательности — единственное, что остаётся в сознании. — Но почему тогда… — Саша не знает, насколько он должен поверить иллюзии, голосу, тени; своим глазам, чётко увидевшим, как человек — человек? — обращается чем-то бесплотным. Но вместе с тем это пугающе реалистично. — Вдохнуть в него что-то условно живое, когда он лежал на земле в темноте, а другой человек так просил за него, оказалось несложно. «Ты только живи — как угодно, хоть чудом, но только очнись, вернись…» Саша… не знает, как к этому относиться. Привычный мир логики, рациональности и доказательств давно пошёл трещинами, и в новых реалиях истина путалась с ложью, что-то сродни жуткой тени предоставляло человеку всё равно что вторую жизнь, искренность и любовь обращались попыткой убить. Саша вновь рвётся бежать, и тень вмиг вырастает стеной. Саша покорно шагает назад. — Он вернулся… впустив тебя? Кто ты? И где он теперь? — Я не имею ни имени, ни лица. Он оставался как будто живым только временно — пока имел силу цепляться сознанием за мир, которому больше не принадлежал. Иногда это стоило ощутимых усилий и в конце концов стало для него невыполнимым. — Получается, он обладал этой силой и потерял её просто со временем? Или, может быть, что-то его подтолкнуло? И… почему ты пытался убить меня? — вновь возвращаясь к вопросу, ответ на который ещё остаётся загадкой. Тень словно смеётся ему в лицо. — Сосуд человеческой жизни для нас чужероден. Вне этих границ — бесконечность, безвременье, бестелесность, естественные для нас, как для вас абсолютно привычны непрочность, старение, смерть. Когда он исчезнет, всё просто вернётся назад: я коснусь земли, снова став частью той силы, какая на сколько-то временных промежутков соединила меня с человеком. Это совсем не являлось причиной, но… кажется, напрямую вело к ней. — И чем скорее ты смог бы избавиться от меня… — Именно ты был той самой единственной нитью, столь долго держащей его сознание связанным с плотью и кровью. Всё прекратилось бы, только начавшись, не привяжись он к тебе всем своим существом. Стать кому-то единственным смыслом и жизнью гораздо скорее пугающе, странно и крайне ответственно, нежели лестно и счастливо. Саша не может не помнить, как холодно выдернул руку, когда Яр, может быть, устремлялся к тому, что могло бы помочь удержаться, остаться собой. Саша помнил свой страх. Только Яр, вероятно, боялся за них двоих. — Здесь-то что по-другому? Яр вдруг замирает потерянно, будто решая, шагнуть ли, зажмурившись, вниз, в неизвестность. — Здесь ты, почему же ещё я хотел бы… — За мир без тебя он не стал бы цепляться, бороться со мной, хоть едва ли борьба была действенной. — Ты хотел устранить меня, и это стало бы для него неотразимым ударом. Тень только скользит ещё ближе, смыкается ровным кольцом. — Очевидно. Саша не может от мысли избавиться, что этот последний удар нанёс Яру он сам, когда… просто оставил его. Отпустил. Снова хочется что-то исправить и переиграть, только, как и в ту ночь, Ярик… где-то, откуда, наверное, не вернуть, не вернуться, откуда нет выхода. Саша снова «прости меня» безостановочно шепчет одними губами. Неизвестная сила наверняка получила над Яркиным разумом абсолютный контроль. Поверить бы, что его память, сознание, голос, его невероятная музыка, весь он, какой он есть, кто он есть, где-то здесь остаются — и что он откликнется. Тени от ног поднимаются выше; парят над ладонями, перед глазами; то вмиг застывают, то вдруг начинают кружиться в полёте; касаются холодом, смертью; тени пронизывают насквозь. Саша больше не предпринимает попыток освободиться, как будто прикованный к самой поверхности пола. Наверное, самозащита имела какой-то смысл, когда перед ним стоял кто-то, кто выглядел как человек. Тени складываются в яркие образы воспоминаний, только все до одной распадаются и исчезают. Яр? Что-то на миг возвращается. Кто-то живой, настоящий, родной озирается, жмурится, к Саше потерянно тянется, и не пытаясь скрыть слёз, сквозь которые сложно хоть что-то сказать. Саша просто читает его — по лицу, по глазам, по встревоженным рваным движениям. Саша отчётливо слышит его в тишине. Саша делает шаг — раз, другой, ещё сколько угодно — и первым касается, зная, что снова поверит. Всегда будет верить. Их сознания словно соединяются. Слышится музыка — только сплетение сотен разрозненных звуков; какое-то вечное несовершенство, изъян, дисгармония, мрачный мотив, перекрывающий первый, наполненный светом. Саша и сам пытается донести что-то в ответ, но Яр кажется только вернувшимся… призраком? Саша берёт его за руку, ловит обе безвольно опущенные ладони в свои, но не может почувствовать отклика, хоть и частицы тепла, равно как удостовериться, что это не сон и не бред, что он жив. Саша ещё, как и прежде, бессилен его найти, даже если Яр здесь, перед ним. Яркины глаза постепенно теряют свой цвет. Последний осмысленный взгляд ускользает. Саша вдруг смотрит куда-то назад и вниз: мысль, что ведь можно попробовать резко схватить нож и броситься с ним вперёд, пока тени заключены в этом образе, возникает и меркнет с разницей только в секунду. Если Яр — плод его подсознания, если бездействие нелогично, неправильно, просто смертельно опасно — и пусть, Саша вновь подаётся к нему, чтобы соединиться, впустить в себя, стать его частью. Тени накрывают его и погружают в оцепенение.

***

Он приходит в себя перед самым рассветом. Он секунду-другую пытается что-то понять, но в остатках сознания — только звенящая тишина. Он не помнит, что должен услышать, но, кажется, что-то вокруг — и внутри? — изменилось. Бросается к уцелевшей части посеребрённой стеклянной поверхности — разбитому зеркалу? — чтобы найти там своё лицо. Перед глазами плывёт, хотя всё остальное видится очень чётким. Он не может запомнить ни линии, ни очертания — только одну пустоту; пустота наполняет его, и он тонет в её неизменности. Он затем понимает, что ни его имени, ни лица никогда не могло существовать. Блуждающим взглядом наталкивается на силуэт незнакомого человека. Бессознательно тянется ближе. Едва ощутимо проводит по его перечерченной шрамом щеке. Касается пальцами тёмных волос, пропуская сквозь них одну странно-седую прядь. Он зовёт раз, другой — только тот совершенно не слышит его. Сердце больше не бьётся. Он ладонью льнёт к неподвижной холодной ладони, не чувствуя отклика, необходимости, смысла, но просто поддавшись желанию, вспышке. Он цепляется за какую-то тонкую нить полустёртого… воспоминания? Ему кажется, кто-то как будто пытался… спасти его. Выдернуть из-за грани, дозваться, идти с ним рука к руке; он не помнит ни времени, ни обстоятельств; одно мгновение смотрит на вечно уснувшего человека перед собой, и очень естественной кажется мысль, словно тот что-то для него значил, когда оставался жив. Наконец он отступает, зачем-то прощаясь, хоть зная, что безответно; зачем-то пытаясь задуматься, что привело человека к такому финалу. Кто мог его слышать, когда он ещё говорил, кто разделил с ним последний для него вдох, кто держал его за руку, чтобы считать ускользающий пульс? Прежде чем там, за окном, поднимается солнце, он обращается тенью, десятком теней, оставляя пространство сомкнувшихся стен. Тени рвутся из комнаты прочь. Низко стелясь по земле, очень скоро они пропадают из вида.

держи меня за руку долго, пожалуйста, крепко держи, обещай мне, что справимся, сердце без сердца всегда разбивается, тени сквозь стены коснутся души свой путь до конца устелили так рано мы кровью, осколками, страхами, ранами, ядом сознания, снами реальными, не отпускай мою руку, держи