Собака

      Павел Петрович, человек, безусловно, порядочный, лет пятнадцать назад приобрел себе пса. Какой-то породой или характером он не обладал, был из обычных дворовых, хоть и добрый малый. В начале своей жизни, натурой он был игривой, почти балованной. Сейчас же — остепенился, стал молчаливым и замкнутым, но не злым, как это часто бывает. Внешность у него была совершенно необыкновенная. Особенно сильно выделялись его узкие серые глаза, с ужасным прищуром. А бывало, когда посмотришь ему в лицо, посещает мысль, что он смотрит сквозь тебя. Павел Петрович дал ему кличку Якут.       Якут рос в любви и ласке, и не знаю, чем его кормили, но вырос он порядочно. Был крупнее многих и многих псов его возраста. Его черная, уже седеющая морда, вытягивалась длинной линией. Ходил он редко, ленился, ибо берег силы. Хозяева знали его, как облупленного: каждое его движенье, каждую эмоцию, каждую его черту характера, все знали, ничего не уходило из их взора. Как они привязались к собаке за эти пятнадцать лет, — говорить лишнее. Он был, безусловно, членом семьи.       Последние несколько месяцев Якут стал странно себя вести: он постоянно вылизывал себя, даже чаще, чем это делают кошки. Однако, когда кто-либо из домашних подходил к нему, он мигом прекращал этим заниматься, будто бы стыдясь или скрывая что-то. Павел Петрович изначально с ужасом подумал, что его любимый друг чем-то болен, и поэтому позвал ветеринара. Врач развел руками, и сказал, что пес абсолютно здоров. Тогда Павел Петрович обрадовался, а на новую непонятную привычку собаки перестал обращать внимание. Но Анну, дочь Павла Петровича, это продолжало занимать…       — Аня, — почти кричал Павел Петрович, — вынеси ему каши, да поскорее, не шуми только! Прошу…       Обычно Якут спал прямо на крыльце, у порога. Была у него и своя собственная конура, что находилась прямо у старого жуткого сарая, закрытого на большой черный, целиком ржавый, замок. Иногда казалось, что в этом сарае живет некто страшный, ибо сарай этот никогда не открывали с тех пор, как купили дом и участок: не было нужды. Это похоже на ситуацию тех счастливцев, что живут у моря, но при этом никогда в нем не купаются. То же самое было с тем жутким сараем: открыть его можно было всегда, но как-то рука не подворачивалась. Он был действительно страшным, и может поэтому, собака и не жила в будке около него. Кто знает?       Аня поставила кастрюлю с кашей около Якута. Он стал с большим удовольствием ужинать. Когда она заходила обратно, то бросила на миг взгляд назад, на собаку.       — Пап, — спросила она, уже лежа постели, — а когда Якут кашу ест, он стоит над кастрюлей или сидит?       — Чего? — ответил Павел Петрович.       — Я говорю: когда мы кормим собаку, Якут сидя ест или стоя?       — Что? Не знаю, — пробубнил он, уже почти засыпая, — какая разница? Ну, стоя… Ты что спрашиваешь вообще? Все, тихий час!       Он зевнул и накрылся одеялом. Анна тоже.       На следующие сутки, когда его кормили, он уже ел стоя, как обычно. Она долго еще стояла около полуоткрытой двери, не входя в дом, и наблюдала за тем, как собака ест. В какой-то момент он обернулся и посмотрел своим страшным взглядом на Анну. Тело его замерло, пустые зрачки остановились на девушке, казалось, что он даже не дышал. Якут стал медленно идти в ее сторону, держа голову в одном положении и не моргая. Это ужасно напугало девушку, она вошла внутрь и заперла дверь. Долго еще она стояла так, борясь с чувством вновь посмотреть на собаку. В конце концов, Аня начала тихонько приоткрывать дверь, но как только увидела маленький серый, абсолютно безжизненный, глаз, мигом захлопнула дверь и забежала внутрь.       Якут продолжал вылизываться, а Аня наблюдала за ним. Она видела, что собака лижет не все тело, а именно свою правую заднюю лапу, причем очень настойчиво, почти рьяно. Когда она однажды кормила его, то постаралась рассмотреть ее более детально: она увидела какое-то странное, непонятное желтое пятно на ней. Вот от чего он так старательно пытался избавиться. Как только Якут заметил, что его лапу трогают, он страшно зарычал, что Аня испугалась и бросила свою затею. Почему же он вылизывается, и что это за загадочное пятно, она не понимала.       Дни ее наблюдения тянулись длинной чередой. Не буду долго описывать, но, в конце концов, она поняла, что этот пес с желтым пятном на лапе, не Якут. Это была другая собака, чужая. Эта была собака, которая по каким-то непонятным и страшным причинам, имитировала поведения старого пса, притворяясь им, желая обмануть своих хозяев. Но почему? Зачем ему это было нужно, а главное, как такое глупое создание, как собака, способна на такую тонкую материю, на такую ужасающую хитрость? Она думала, что он намеренно поселился в этом дворе, намеренно старается избавиться от пятна на лапе, чтобы его не заметили, что он смог… чтобы что? Она не понимала, и в какой-то момент громко засмеялась, посчитав, что это все какое-то сумасшествие. Когда она рассказала отцу свои наблюдения, ее не выслушали, и назвали дурой. Конечно, она огорчилась, но с тех пор перестала наблюдать за собакой.       — Смотри, — иногда говорила она, — ты говорил, он есть кашу стоя, а он есть ее сидя… опять. А пятно ты видел?       — Что? Сидя, стоя, я не понимаю. Аня? Тебе заняться нечем? Поезжай, купи творогу!       В один день, в такой день, когда ее целиком и полностью грузили поручениями, она возвращалась домой. Был вечер. Когда она приблизилась к своему забору, то ее взор упал на окна дома: занавески будто бы изменились, поменяли свой цвет с желтого на черный. Было ужасно тихо. Она вошла во двор, заперев за собой калитку, и обошла двор, желая найти там отца, который обычно сидел во дворе в это время. Но она никого не встретила, и, возвращаясь к входной двери, увидела, что сарай был открыт, и старый черный замок валялся на земле.       Аня вошла внутрь дома и увидела ужасающую картину: стены были замызганы кровью, валялись обглоданные кости и человеческие белки глаз, которые почему-то остались целыми... Широко открытые глаза ее матери и отца валялись на полу, покрытые пылью. Иногда казалось, что зрачки на секунду ерзали. Ужасный запах чего-то кислого стоял в комнате, что становилось ужасно невыносимо и тошнило. Аня пороняла все свои сумки и упала на пол, закричав так сильно, что, в конце концов, голос ее неминуемо сорвался, — она не могла выплеснуть из своей груди ни звука, как бы ни старалась.       Глаза ее в ужасе бегали по всей комнате, она тяжело и быстро дышала, руки ее потянулись к волосам и крепко за них схватились. В ту же секунду она начала тянуть их и рвать, не чувствуя, впрочем, никакой боли. Дрожь пронзила все ее тело, она не могла пошевельнуться.       За окнами послышался знакомый голос соседа Емели, друга отца. Он ходил около двора, стучал в окна, кричал, пытаясь дозваться до семьи. Когда он прислонился к окну, он не смог ничего разглядеть, — всю картину скрывали плотные, черные и мокрые от крови, шторы. Аня не видела и не слышала его, она продолжала издавать какую-то одну непонятную эмоцию, смешивая в себе страх, горесть, скорбь, ужас…       Вдруг в соседней комнате раздался страшный грохот, будто бы что-то упало. Когда Аня увидела это страшное существо, что выглянуло на нее из-за угла двери, она вдруг очнулась и начала пятиться назад, к стене. Она повернулась к окну и начала кричать и звать на помощь, но это было бесполезно, ее сорванный голос мог породить лишь нечто наподобие шепота. Она кричала, но слова не рождались в ее горле, все было тщетно, никто не слышал ее.       — Да что же вы там? — кричал с улицы Емеля, — Петрович? Ай, кому говорят? Да что они, спят что ли?       — Здесь, здесь, здесь! — кричала шепотом Аня, — здесь мы, я.       — Ничего не понимаю, — Емеля стучал в окошко, — Петрович, дай дрель, а? Ну, сукин сын, а как на рыбалку, то вдвоем…