Спящая красавица

Юнги хочет спать. Нет, не так – Юнги постоянно хочет спать. Буквально. Всегда и при любых обстоятельствах. Наверное, в этом есть что-то нездоровое, может, проблемы с печенью или почками – Юнги в медицине не силен, не та специализация. Но врач, добродушный старичок в позолоченных очках, к которому его пинками отправляет Сокджин, внимательно просматривает листочек с анализами, а потом говорит, что Юнги здоров более чем полностью – этот врач вообще знает, сколько литров кофе Юнги выпивает за день? А пива или чего покрепче – на выходных? – и выписывает ему направление к неврологу. – Главное – поменьше стрессов, – и улыбается так, как улыбаются несмышлёным годовалым детям. Спасибо хоть ручкой на прощание не машет. Ветер на улице озорной, весенний, резким порывом почти срывает с Юнги кепку и весело лохматит белые выжженные волосы, хотя казалось бы, куда еще лохматить-то. Юнги с удовольствием зевает – наконец-то, – и читает (разбирает по буквам) написанное (нацарапанное левой ногой) на бумажке: невролог ждет его завтра к восьми утра по предварительной записи. Как иронично, надо же. Юнги комкает направление и выкидывает в ближайшую мусорку – они с Сокджином договаривались только на один поход к врачу, и он закончился только что – так что все честно –, а вместо невролога заворачивает к крошечному круглосуточному магазинчику за кофе и сигаретами. Маловероятно, что там может уместиться целый кофейный автомат – а растворимую гадость Юнги и в рот не возьмет – но попробовать стоит. По пути он вспоминает, что в холодильнике закончилось молоко, а на входе – что Намджун чайник вчера разбил и неплохо бы новый. Чайник, к слову, железный был. Юнги уже давно отвык задавать глупые риторические вопросы вроде «каким образом?», отвык демонстративно закатывать глаза и прикладывать руку ко лбу каждый раз, когда в квартире сначала раздается ужасный грохот, а потом появляется Намджун и, как нашкодивший щенок, виновато разводит руками. Во-первых, так и окосеть недолго. Во-вторых – от бесполезных привычек нужно избавляться, а взамен приобретать привычки полезные – например, не держать в доме особо хрупких вещей или регулярно наведываться в хозяйственный магазин за новыми кружками и тарелками. Еще пара таких походов, и они вынуждены будут перейти с керамической посуды на одноразовую в целях экономии собственного весьма ограниченного бюджета. Телефон звонит в кармане пальто, когда Юнги пытается протиснуться между рядами овощей и моющих средств – магазинчик на самом деле еще теснее, чем казался снаружи, а еще все внутри как будто бы уменьшили раза в два. Он не сразу отображает, что звонят ему – телефон отображает на своем экране «Намджун» гораздо шустрее. – Ну что, спящая красавица, как сходил? – голос у Намджуна сладкий до невозможности, вроде как заботится, но Юнги слышит на заднем плане хихикающего Сокджина. Вот трепло. – Был у самого могущественного мага этого королевства. Он велел пить витаминки и ждать. – А как же поцелуй истинной любви? – А он не предлагал, – слышно, как скрипит старый диван под Намджуном, а Сокджин уже булькает от смеха, не хуже их почившего чайника. Если Юнги – спящая красавица, то Намджун, определенно, злая ведьма, которая сегодня утром выхлебала последний кофе и таким образом обрекла спящую красавицу на вечный сон, если можно считать вечностью три минуты от дома до ближайшей кофейни. Сокджин – Юнги долго над этим думает, – получается драконом, который уже заебался сторожить принцессу и в отпуск хочет страшно, поэтому всеми правдами и неправдами пытается разбудить спящую красавицу и выпнуть наконец из башни. А вместо нее посадить туда ведьму. Они с ведьмой просто очень хорошие друзья – вместе книжки читают, с гномами в шахматы играют. Ну, то есть если спросят, то друзья, конечно же, но по факту ведьма из семи дней в неделю пять ночует в логове дракона. Но сказка получается странная, неполноценная какая-то без главного героя – принца то есть. У Юнги не слишком широкий круг общения, поэтому в свете софитов на сцену выходит первый и единственный кандидат на роль принца – Чон Хосок, улыбается, приветственно машет обеими руками сразу. Но Юнги, первый и единственный жюри в зале, качает головой – не подходит, и ободряюще кивает на соседнюю дверь – там прямо сейчас проходят пробы на роль белого коня, того самого, который «и принц на белом коне». Принц, по мнению Юнги, должен быть совсем другим: нежным, хрупким цветочком, выросшим в дворцовых стенах, но с горячим сердцем под накрахмаленной рубашечкой. А Хосок действительно больше похож на коня – красивый, статный, движения быстрые, чёткие, болтает интересно и без умолку – принца в дороге и развлечет, и спасёт, если вдруг что. А потом будет чай с драконом пить и байки травить в перерывах между пряниками и вареньем, пока принц свою личную жизнь налаживает. Как будто бы они друзья лучшего детства. Лучшее детство друзей. Друзей... У Юнги от усталости мысли путаются, мешаются в одну большую кашу, возможно, – из ведьминого котла. Это похоже на сон, но не на настоящий, а прозрачный, предрассветный, когда сквозь дрему не совсем понятно, что реально, а что нет. Не то чтобы Юнги верил в сказочки для малышей, он вообще не собирается больше думать об этой ерунде, просто: «А кто принц-то?» Хосока утверждают на роль белого коня под оглушительные аплодисменты, пока Юнги на автопилоте кидает в корзину две пачки сигарет и подходит к кассе. Чайники продаются только в больших супермаркетах, кофейного автомата здесь нет, и у Юнги веки слипаются против его воли, потому что в организм на протяжении целых четырёх с половиной часов не поступало ничего бодрящего. Возле прилавка разложена всякая мелкая шушера – последний шанс отмыть побольше денег у покупателей, – и Юнги ищет в этой куче жвачек и презервативов зажигалку – его старую прокляла злая ведьма, наложив заклятье «поломайся и не починись отныне никогда». Кассира все ещё нет на месте – уснул, что ли? – и Юнги сначала терпеливо ждёт, а потом, когда ждать надоедает, громко стучит по прилавку и: – Эй, тут вообще есть кто? Когда жюри уже собирает раскиданные по всему столу папки и встаёт со стула, софиты неожиданно загораются розовым мерцающим светом, кто-то из-за кулис выпускает в зал кучу живых бабочек, и на сцену выскакивает запыхавшийся пацан в драных джинсах, кланяется, много и часто извиняется. На нем почему-то спецформа работника супермаркета поверх толстовки и волосы рыжие, лохматые. Он быстро смахивает челку со лба и облизывает губы – видно, что нервничает. Бабочки порхают вокруг него, как заколдованные, задевают его крыльями, а одна садится прямо на плечо. Пацан улыбается смущенно и сначала пересаживает ее со своего плеча на палец, а потом отпускает обратно в живой смерч, кружащий вокруг, и, наверное, сейчас он должен что-то сказать, представить себя в лучшем свете, но жюри уже стоит, как громом поражённый, и готов утвердить его на эту роль, даже если он не может произнести ни слова. Это у русалочки принц был идиотом, а Юнги-то не такой, он-то все сразу понял. Но Юнги – принцесса, а пацан, кажется, все-таки не русалочка, потому что он открывает свой восхитительный рот и произносит: – С вас две тысячи вон. Ничего себе. Юнги наивно полагал, что честь побыть принцем-освободителем-героем-всех-принцесс – это сама по себе награда, (бес)ценный приз, не требующий никаких дополнительных поощрений, а денежных так тем более. Но с другой стороны – мир не стоит на месте, казна пустеет и вынуждает людей искать новые способы заработка по мере своих возможностей. Возможности у всех разные, минимально необходимый функционал на роль принца, например, – это умение драться с драконами и целовать принцесс. Юнги страшно хочется проверить наличие этих двух (если по-честному – одного) навыков, желательно – прямо сейчас. Ну а вдруг кандидат не подходит? – Две тысячи вон за поцелуй? – уточняет жюри на всякий случай. Прекрасный принц (пацана уже утвердили на роль, просто он пока ещё об этом не знает) вдруг как-то совсем не по-рыцарски тушуется, глаза отводит, выдавливает: – Нет, за вашу покупку, – и очаровательно краснеет. Бабочки не улетают, они просто мгновенно растворяются в воздухе как по щелчку пальцев, розовые софиты гаснут, а вместо них остаётся гореть тусклая лампочка на сто ватт. Пацан озирается по сторонам, заметив смену антуража, и вопросительно смотрит в зал, на жюри. А жюри в ответ тоже смотрит, и тоже вопросительно, только вопросы у них, судя по всему, абсолютно разные. У Юнги вот, например: Давай я сейчас пойду к себе в башню, запрусь там, а ты прискачешь за мной на белом коне и снимешь проклятье злой ведьмы поцелуем истинной любви? Пожалуйста. И он действительно запирается – в студии, в своей музыке, текстах, в себе. Пишет обо всем, но больше про любовь, конечно. Ноты осторожно, как бы не решаясь, выплывают из-под струн гитары, складываются в грубую, угловатую мелодию, но по-другому Юнги не может. Не умеет. Вернее, умеет, но не сейчас, когда у него бессонница третий день подряд и навязчивые мысли о мелком продавце из супермаркета, стоит лишь на секунду закрыть глаза. Юнги вся эта фигня не нравится страшно, поэтому он уже семьдесят часов и двадцать восемь минут держит глаза открытыми. Сорок часов назад он лежал на старом продавленном диване, слушал как храпит во сне Намджун, как бьется об стекло муха. Тридцать восемь часов назад Юнги курил в распахнутую настежь форточку, устроившись задницей на холодном подоконнике, рассматривал дохлую муху, валяющуюся там же, и думал, что он сам офигеть как на нее похож: хочет, и, вроде бы, вот оно – открытое окно, поверни чуть голову – даже предлог есть вернуться, мол, спешил, сумку с покупками забыл, но он лучше продолжит самоуничтожаться и в итоге точно так же сдохнет, хотя по ощущениям – уже. Юнги хлопает форточкой, а через двадцать один час сталкивается на кухне с Намджуном, проснувшимся водички попить. Юнги тоже попить, только не проснулся (потому что не ложился), и не водички. Намджун спросонья такой хорошенький, волосы смяты на одну сторону, в одном тапочке стоит, но уже наступает с намеком на агрессию: – Ты какого тут сидишь? – Хочешь присоединиться? – в Юнги уже литр не самого лучшего коньяка, глаза лихорадочно блестят, а хочется ещё. Он дергает Намджуна за край ночной футболки с таким лицом, что непонятно, кто тут взрослый разумный хён, а кто – мелкий бестолковый донсен, просит принести из шкафчика еще бутылку; не договаривает просьбу – язык заплетается немного, – встает сам. Ноги, как оказалось, заплетаются тоже. Намджун присоединиться хочет, а еще хочет (на самом деле может и нет, но какая к черту разница) послушать пьяные изливания о кофемашинах, драконах и совершенно дурацких принцах с дырками на коленках, прерываемые долгими паузами и перекурами уже не в форточку, поэтому через два часа вся кухня затягивается густой дымовой завесой, а Юнги – десятой сигаретой. – Мы прямо как ежики в тумане, – несмешно шутит Юнги, и оба синхронно загибаются от хохота, сложившись пополам и икая. Особенно старается Намджун. А потом – слишком сильно старался, видимо, батарейки сели, – отрубается прямо за столом, подложив руки под голову. Кажется, Намджун говорил какие-то слова поддержки, что-то ужасно мотивирующее, типа не брошу никогда, каким бы гейским геем ты не был или вроде того – Юнги не помнит совершенно. Он, опасно покачиваясь, наст...переступает через длиннющие ноги, перекрывающие дверной проем, и отстраненно думает, что часов через семь он проснется с адской головной болью и желанием убивать, а Намджун либо не проснется вообще, – судя по количеству выпитого, – либо – головой на столе – не самая лучшая поза для сна – со страшно ноющей шеей. Если, конечно, не сварит какого-нибудь волшебного зелья от похмелья. Спящая красавица просыпается ровно в двенадцать часов дня – то есть она просыпается, а часы стоят, и стрелка большая на двенадцати, значит, можно считать это точкой отсчета, – потягивается, настолько, насколько позволяет, – судя по всему, вечернее, – платье, и что дальше-то? Она хорошо помнит, как злая ведьма наложила на неё проклятье; как ахнули все гости на балу и придворные, бессовестно подсматривающие в дверную щель; как упала в обморок королева, как: – И разбудит принцессу только поцелуй истинной любви, – грозным голосом. Дальше она ничего не помнит, но суть-то понятна. Поцелуй. Любовь. Принцесса резко садится на кровати, пренебрегая всеми правилами дворцового этикета: «Где? Где он?» Но в комнате, кроме пары шкафов, дивана и стола, нет совершенно ничего. И никого тем более. Под кроватью обнаруживается пара абсолютно неудобных домашних туфель на каблуке, а вот в шкафу – все ещё никого. И во втором тоже (зато она находит несколько бутылок хорошего красного вина). Принцесса переводит взгляд на стены и рассматривает огромные гобелены в золотых рамах, развешанные по стенам: на одном из них в полный рост изображён ее отец, на другом – вся их семья: король на троне с маленькой хорошенькой девочкой на коленях, чуть за ними – королева, а в ногах лениво развалилась их комнатная собачка. Голову королевы венчает роскошная диадема, и тысячи драгоценных камней сверкают, даже будучи нарисованными – ей идёт ужасно. Принцесса с тоской вспоминает, как мама тысячу раз обещала подарить ей эту диадему в самый, по маминым словам, счастливый день в жизни – на свадьбу, и вот надо же было так облажаться – застряла в какой-то дыре, принца, с которым бы они сыграли эту самую свадьбу, не видать, а она даже не знает, какой на дворе год. Интересно, сколько она проспала? Отец все ещё правит или его сместил тот противный герцог с поросячьими глазками, который все спал и видел, как устроит дворцовый переворот? – На дворе одна тысяча двадцать первый год, и да, его Высочество Мин все ещё у власти. Вино от неожиданности льётся мимо рта, падает крупными каплями на кружевное платье, некрасиво заляпывает ковёр, и все это выглядит так, как будто здесь кого-то немного убили. Принцесса сначала хочет визгливо спросить, мол, кто это говорит и что вы здесь делаете, но потом высовывается в окно и сразу понимает, кто и что. Дракон сидит внизу, лениво привалившись спиной к башне, и, по всей видимости, охраняет ее. Он чудовищно большой, даже можно сказать – огромный, крылья у него за спиной сложены втрое, и чешуйчатый хвост болтается туда-сюда по земле, как гигантская змея. А, и ещё он полностью и абсолютно розовый. Принцесса не боится его совершенно, во-первых, потому что он должен охранять ее от принцев всяких, а не есть (это она знает точно, королевским отпрыскам с детства внушают, что драконы – не зло, разве что только о трёх головах, но у этого конкретного – всего одна), а во-вторых – боже, он же розовый весь. Принцесса не выдерживает и все-таки прыскает со смеха: вот все у неё вечно через жопу, даже дракон не как у всех нормальных людей, а... такой. Дракон, видать, привыкший, только фырчит слегка, а потом вздыхает: – Сокджин. Милое имя, даже, наверное, красивое. А дракон тем временем продолжает свой вступительный монолог, и вот это уже не мило от слова всмысле блять: – Проснулась – молодец. Вали давай отсюда, раз проснулась. Вино из разбитой бутылки медленно выливается сначала на подоконник, потом тонкой струйкой капает на пол и в конце концов образует мутную кровавую лужицу у ног принцессы, которую она не глядя размазывает туфлей. Похоже на плохую первоапрельскую шутку. Но всем известно, что лучшая защита – это нападение, поэтому: – Юнджи. Свалю, если ты найдёшь моего принца. Хочешь жить, умей вертеться. Юнджи вот страшно хочет замуж. Всмысле, страшно хочет совершенно, поразительно прекрасную диадему с бриллиантами по нижнему краю, которую ей подарят на свадьбе с принцем. Дракон смеётся очень громко и очень обидно, а потом неожиданно даже для самого себя соглашается: – Ну и как твой принц выглядит? – Понятия не имею, – честно признается Юнджи. И добавляет, как будто бы это невесть какой секрет и они здесь не вдвоём в заброшенной башне на пустыре: – Я думала, ты его видел. Дракон опять заходится каким-то совершенно идиотским смехом, аж икает, и как-то так получается, что за следующие два часа они приканчивают все алкогольные запасы из второго шкафа. Сокджин превращается из дракона в смазливого молодого человека с тростью и в розовом костюме-тройке, и, честно, так с ним разговаривать куда приятнее. Пьяным Сокджин становится ещё смазливее, и глаза ярче блестят, и щеки красные, но совершенно невыносимым, потому что тогда у него есть только два состояния, между которыми он последовательно переключается: шутить дедовские анекдоты, потом самому же над ними смеяться, неловко заваливаясь плечом на Юнджи, и рассказывать про Намджуна. Нет, про Намджуна. Про прекрасного-замечательного-самого лучшего в мире-Намджуна. У этого Намджуна мягкие каштановые волосы, бесконечные ноги и глубокий голос. И он ведьма. Правда, ведьма из него так себе, потому что он до сих пор думает, что Сокджин – просто избалованный сынок богатого купца и не более. А ещё он думает, что Сокджин просто друг. И не более. На этом моменте повествование резко обрывается, Сокджин мрачнеет и переводит тему: – А где принца твоего искать-то? – Я откуда знаю. Сокджин даже не смеётся на это. Убедившись, что в башне не осталось ничего спиртосодержащего, они единогласно решают выйти не улицу и отправиться на север в поисках этого загадочного прекрасного принца. – А почему на север-то? – Потому что так гугл-карты показывают, – Сокджин закатывает глаза. – Когда спал, лучше соображал. Юнги согласно моргает, мол, наверное, да, лучше. Потому что кивать – это слишком энергозатратно, а он не спал пять дней подряд. Вернее, сто тринадцать часов и сорок две минуты. Сокджин тащит его за собой как грузовик – прицеп, и тарахтит за них обоих: – Приходим, говорим, что ты пакет с продуктами здесь оставил, показываем историю операций и забираем пакет домой. Если повезёт – то вместе с твоим принцем. Юнги не совсем понял, кто кого везёт, но моргает ещё согласнее, и Сокджин прибавляет шагу – через час у Намджуна шахматный турнир, полуфинал, так что он планирует быстренько сгрузить Юнги в объятия этого рыжего кассира и бегом бежать на остановку – опаздывать не то чтобы нельзя, но вообще – да. Но за прилавком их встречает парень с ядреными голубыми волосами и радостной квадратной улыбкой во все лицо. Он как п команде подскакивает на звон дверного колокольчика: – Добро пожаловать! – и улыбается ещё шире, так что кажется, вот-вот лопнет, – Подсказать? Помочь? Парень почти кричит, хотя стоит в паре метров, а тишина в магазине покруче чем в библиотеке. – А где парень в чёрной толстовке? – голос у Юнги хрипит от долгого молчания, а парень за прилавком сначала многозначительно косит на собственную чёрную толстовку, но потом, хорошенько подумав, перестаёт улыбаться: – Его Чимин зовут. Мы два на два здесь работаем. Он девяносто пятого, кстати, как и я, а ещё любит клубнику. И смотрит дорамы по вечерам, и... С ума сойти – Чимин. Очень красиво. Юнги примерно так себе и представлял его имя – мягкое, нежное, но не как, скажем, пуховая перина или приторная карамель – вязкая, засасывающая, не дающая дышать, а рассыпающееся колокольчиками, свежее и тёплое. Чимин. Чи-мин. Юнги перекатывает чужое имя на языке раз сто – туда и обратно –, примеряет, перебрасывает с октавы на октаву, пока Сокджин перебрасывается ни о чем с кассиром и покупает пачку жвачек. Чимин. У людей в палисадниках цветет сирень, а у некоторых – даже тюльпаны, и запах стоит сумасшедший, бьет через нос сразу по мозгу и кружит голову весенним настроением. Чимин. Машины цветным потоком проносятся мимо них, фырча выхлопными газами прямо в лицо, и уезжают за горизонт, туда, где встречаются небо, розовое, как сахарная вата – завтра должная быть хорошая погода, – и разлинованное серое полотно дороги. Чи-мин. Если бы всех людей можно было представить в виде музыкальных инструментов, то Чимин определенно был бы пианино – звонкий, чистый, но может взять и самые низкие ноты, если захочет. Еще пианино может звучать тяжело, хрипловато – когда касаешься его после долгой разлуки и оно постепенно вспоминает тебя, заново привыкает к теплу твоих пальцев. Может рассыпаться озорной трелью, когда играешь в настроении «как прекрасен этот мир», звучать надрывно, когда все внутри рвется на кусочки, и пианино, как бы сочувствуя, делает вид, как будто бы и его струны вот-вот лопнут. Юнги мысленно (режим энергосбережения все ещё включён) мотает головой, стараясь не думать о том, какие ещё звуки можно извлечь из Чимина и какими способами. Получается плохо. – Неплохо получается, – ровным тоном сообщает Сокджин, но это совершенно очевидная издевка, потому что получается ужасно, просто хуже некуда. –Раз такой умный, строй сам, – Юнджи демонстративно отряхивает руки и оправляет подол платья, хотя ему, заляпанному по колено грязью, наверное, уже ничего не поможет. – Уважаемая, – Сокджин вдруг по щелчку пальцев меняет неоново- розовый походный комбинезон на коралловый костюм, а волосы сами собой укладываются назад и открывают высокий лоб, – у нас был договор – с тебя жилище, палатка там, хижина, не знаю, а с меня – пропитание. Пропитание – вот, как видишь, – он потряхивает двумя дохлыми зайцами и выдерживает многозначительную паузу, – а жилище где? – А жилище тут, недалёко будет, рядышком совсем, – из-за широкой сокджиновой спины неожиданно выруливает ослепительно белый конь, улыбается ещё ослепительнее, тычет подкованным копытом куда-то на восток. Кругом на километр сплошной вереск и ромашки – и как он так незаметно подкрался? У Сокджина спина широкая, конечно, но не настолько же. Юнджи вопросительно косит сначала на вышеупомянутого Сокджина, а потом на упомянутого еще выше коня – у него красиво развевается грива на ветру и золотой медальон на тоненькой цепочке, – такие выдаются только счастливым обитателям королевских конюшен. Если это царская лошадка, какова вероятность того, что она приведет Юнджи домой, к отцу в замок? А в замок к будущему свекру? Сокджин будто бы читает ее мысли (а может, и вправду читает), рукой отмахивается, мол, да, иди-иди, и, вернувшись в свое изначальное состояние – дракона то есть, – улетает в два взмаха розовыми крыльями. А что, сразу так нельзя было, обязательно нужно пешком обходить полкоролевства? Юнджи сглатывает неозвученное «увидимся», на вкус сухое и шершавое – царапает горло изнутри и не желает падать в желудок. Было бы действительно здорово увидеться с Сокджином как-нибудь еще, узнать, получилось ли у него что с Намджуном и простил ли он наконец своего отца. Юнджи почти уверена, что в первом случае ответ – да, а во втором – нет, но все равно ужасно любопытно, да и чувство юмора у него ничего так, особенно после третьей бутылки полусладкого (но Юнджи ни в жизни в этом не признается, нет). Через час Юнджи узнает, что конь предпочитает пшеницу на завтрак, а овес – на ужин, что его любимый цвет – красный, что самое лучшее место в конюшне – это сразу около входа, и еды больше достается, и ласки, а через два часа и десятое «ну когда мы уже придём» – что коня зовут Хосок, и что на самом деле никакой он не конь, а придворный маг, как и полагается – в белоснежной мантии и остроконечной шляпе. Немного отбитый придворный маг с нездоровой тягой к лошадям и нарушению личного пространства. – Вот мы все бежим куда-то, суетимся вечно, стараемся сделать все сразу и побыстрее, а на самом деле, – Хосок трагично воздевает руки к небу, – На самом-то деле мы упускаем самое важное – красоту момента, здесь и сейчас. Боимся не успеть, но, пытаясь угнаться за стрелкой часов, попросту не успеваем жить. Понимаешь? – у Юнджи уже голова пухнет от переизбытка информации, но допустим понимает. Хосок берет паузу в одну секунду, набирает побольше воздуха в легкие, и продолжает: – А кони – это совсем другое. Они, знай, жуют себе травку на лугу и ни о чем не беспокоятся, никуда не спешат. И таким спокойствием, таким умиротворением от них веет, что, кажется, и небо зеленее, и трава чище, – Хосок взахлеб, давясь словами, объясняет Юнджи, почему он все-таки предпочитает спать в конюшнях и носить подковы вместо начищенных ботинок, и совершенно не замечает оговорки в своей пламенной речи. Зато замечает Юнджи, и, представив эту картину, смеётся громко, с удовольствием, даже не прикрыв рот рукой. «Как некультурно», сказала бы на это мама и поджала губы неодобрительно. Ну и ладно. Вообще, в последнее время Юнджи сама себе удивляется: возмутительно, неприлично наглая, еще и хохотать со всего тянет, хотя до того как ведьма наложила на нее заклятье, «царевна несмеяна» было ее бессменным прозвищем, и было оно им не просто так. Чего эта ведьма в ее заклятье подмешала? Шутовской приворот? Щекоточный гриб? Но даже если ведьма и добавила чего в заклятье для Юнджи, то только самую малость, потому что все остальное она щедрой рукой высыпала на Хосока. Юнджи стоит на пороге конюшни, босоногая, лицо, руки – всё в дорожной грязи и налипших насекомых, а Хосок ржёт так, что королева сказала бы на это...а нет, она бы ничего не сказала. Она бы просто хлопнулась в обморок, бледнея и тихо сползая по стеночке. Юнджи бы тоже – в обморок, если бы желание убивать и одновременно провалиться сквозь землю не перевешивало. Какого черта Хосок три часа трепался о какой-то фигне, а том, что в конце пути ее ждет встреча с прекрасным принцем – тактично умолчал? Или о том, что она будет представлена со всеми положенными почестями, титул там, полное имя, так что потом нельзя будет, мило хихикая, спихнуть это на забавное совпадение или сумасшедшую тезку? Или о том, что прекрасный принц, во-первых, будет слишком, до рези в глазах прекрасным, а во-вторых – вдруг как-то совсем неловко замнётся, порозовеет щеками очаровательно, и у Юнджи от этого всего сердце внезапно решит пробить собой пол с оглушающим стуком и разрывной волной на сто метров. Вот прямо сейчас, да. – Он не всегда конюшни чистит, – отсмеявшись и как бы извиняясь за осколки чужого сердца под его ногами, поясняет Хосок. И добавляет: – Часто, но не всегда. Как натворит чего, в общем, тогда и чистит. Хотел помочь, а получилось как всегда. Принц издаёт какой-то непонятный звук, подозрительно похожий на отпевание собственной гордости и мудрого «первое впечатление о человеке самое важное», а Хосок любопытно поглядывает на них обоих, как алхимик, который намешал все вещества с полки в одной пробирке и теперь ждёт, что же в итоге получится. Рванет – не рванет? В теории, не должно, конечно, но на практике... На практике у Юнджи неприятно, вязко сосет под ложечкой и язык как будто примерз, а прекрасный принц с отчаянным воодушевлением изучает соломенный пол в конюшне. Разговор не клеится совершенно. Юнги хотел бы заполнить пустоту немого диалога, связать рассыпающиеся нити, но у него аллергия на клей и навыки социализации сильно за чертой прожиточного минимума. Чимин сидит на табуретке напротив, уже две минуты семь секунд размешивает несуществующий сахар в чае, пока Хосок порхает от шкафчика к шкафчику, шуршит пакетами и рассказывает, как он познакомился с Чимином (две недели назад, танцевальная студия) – Юнги, а с Юнги (миллион лет назад, средняя школа) – Чимину. Трещит много, не затыкаясь. – Я уже чайник кипятиться поставил, смотрю, а сахара-то и нет. Вообще, совсем нет. Но не оставлять же гостя без сладкого, – он весело подмигивает Чимину, обернувшись через плечо. – Побежал в магазин, а тут ты, – он оборачивается через другое плечо и подмигивает уже Юнги. Но Юнги этого не видит, потому что смотрит совсем в противоположную сторону, если быть точне — на пухлые пальцы, обхватившие кружку за тёплые бока и нагло игнорирующие ручку, на съехавший чуть набок ворот футболки. Чимин делает маленький глоток чая, и Юнги залипает на то, как движется кадык на его шее, на капельку, забытую на безупречных губах, на то, как Чимин, очевидно, вспомнив, незаметно стирает ее ладонью. – Точно, – Хосок со всей силы шлепает себя по лбу, и Чимин слегка вздрагивает от неожиданности, – бабушкино варенье! Он широко улыбается и торопливо выходит в коридор: – Малиновое. Но зачем варенье, если есть такая замечательная гробовая тишина, повисшая между ними. Её легко можно поддеть ножом и намазать на хлеб вместо плавленного сыра или нарезать толстыми кусками и положить вместо колбасы. Скрип старого стула, звон металлической вилки с погнутым зубчиком, Юнги меняет позу – теперь левая нога закинута на правую, – и все-таки решается на: – Я недавно пакет у вас забыл, может, отдашь? – в голосе ни тени упрёка, но Чимин сначала виновато округляет на него глаза, а потом мелко кивает и, кажется, подрывается возвращать оставленные покупки вот прямо сейчас. Но нельзя, сначала нужно доесть тишину и всё что к ней прилагается. В желудке по дороге в супермаркет плещутся то ли довольные бабочки, решившие устроить себе банный день, то ли пирог, заботливо политый сверху двумя чашками чая – Юнги не знает и знать не желает. Зато ему до легкой дрожи в коленках хочется выяснить, что происходит в голове у Чимина, когда тот сначала щёлкает ключом два раза, чтобы открыть дверь, а потом – ещё два раза, но уже по ту сторону, в полумраке одинокой лампы под потолком. И до судороги в правом яйце – о чем думала его собственная голова, когда Чимин, поблескивая в темноте расширенными зрачками, попросил закрыть глаза, и Юнги сразу же, не колеблясь ни секунды, выполнил просьбу. Может, его сейчас приложат чем-то очень тупым и тяжелым, так что мозги потекут из носа? Или свяжут и пустят на органы? Но Чимин просто слегка упирается ладонями в его грудь и целует невесомо, на пробу касаясь чужих губ, и, кажется, его собственное сердце только что ушло с молотка. И кому только оно понадобилось – нервное, едва живое от ужаса и бьющееся раз на раз, а через секунду – вдруг заходящееся в бешеном ритме и решившее пробить ему все рёбра. Юнги до звездочек перед глазами от того, насколько доверчиво Чимин жмётся к нему и цепляется за край толстовки так, как будто бы Юнги – самое ценное, что у него есть и будет в этой жизни. Как будто бы Юнги у него отбирают. Прохладные и обветрившиеся на влажные и нежные. Волосы у Чимина мягкие, пшеничные – в них до невозможности приятно зарываться носом, ероша на затылке и вдыхая почти выветрившийся одеколон , перемешанный с запахом ромашкового шампуня. Чимин задушенно стонет в поцелуй и нагло просовывает тёплые руки под толстовку, пробуя Юнги на вкус – язык горчит табачным дымом, мятой и чем-то тяжёлым, невысказанным, одним на двоих. Юнги сейчас так отчаянно, так неприлично хорошо, что он готов даже умереть – вот так, оглаживая чужие лопатки сквозь ткань футболки и слушая рваные вздохи на своих губах –, или не спать больше никогда, лишь бы растянуть этот момент примерно в вечность. Готов паскудно разрыдаться и ползать на коленях, умоляя Чимина ни за что на свете не покидать его объятия. И жизнь – тоже. По королевству волной прокатывается восхитительно скандальная новость о том, что неизвестная принцесса из какой-то заброшенной башни в первый же день знакомства сделала предложение их прекрасному принцу, и он... – Вы представляете, он принял его! – всплескивает руками торговка на рынке, и ей согласно кивает сразу несколько голов. – Говорят, она выглядела совсем как нищенка, – тихо шепчутся придворные дамы. – Да ведьма она, – категорично отрезает сапожник и чуть не мажет молотком по пальцам, – Окрутила принца, шельма колдовская. Юнджи свешивает руки с перил королевского балкона, разглядывает тонкие шпили на башнях. Ей немного, самую малость обидно, и вообще за что мне это все! ломким, надрывным голосом, но когда она вспоминает про полноценный восьмичасовой сон и ангела, пускающего слюни на соседней подушке, то вдруг сразу понимает за что