Ведомый ненавистью

      Я помню все. И мне хотелось бы забыть обо всем на свете. Альцгеймер, пожалуйста. Или склероз. Или просто старческий маразм. Но нет. Не-е-ет… Знаете, я никогда не думал, что могу быть мстительным человеком. Всегда, с самого детства, с детской песочницы я был добрейшим ребенком. Тихим, скромным. Из тех, что прятался за мамкиной юбкой, когда подходил незнакомый человек поздороваться. Да даже когда тетя Зина — наша соседка — протягивала мне конфетку, я смущался и утыкался лицом в родительский бок. Невозможно было даже узнать мое имя или возраст — настолько я был тихоней. Имеешь трудности с общением — по жизни будет худо. В детском саду еще ничего, почти все дети такие. Но даже они умудрялись объединяться в свои тихие группки и играть в машинки где-нибудь в углу. А вот в школе, когда детей больше, когда нет знакомых, когда вы с мамой и папой переехали из деревни в большой город, и тебя, маленького мальчика, запихнули в новую огромную школу… Вот тогда становится страшно.       Первый год вы живете мирно и дружно. Изучаете друг друга, знакомитесь, анализируете. Дети далеко не глупые. Они могут притворяться глупыми, чтобы получить свое. А могут выставлять свой ум напоказ и вертеть тобою как угодно. Что действительно факт: некоторых детей не воспитывают. Удивительно, да? Казалось бы, это обязанность родителей, но, видимо, не все считают так. Поэтому, по мере взросления, вылезает на свет то, что твоими «дорогими» одноклассниками родители не занимаются. Более того, порой кажется, что им плевать на своих отпрысков. И вот вы давно знаете друг друга, знаете, кто как себя ведет, знаете, кто сильнее, а кто слабее. И начинается… Начинается игра в «иерархию». Сильный не защищает слабого — сильный использует слабого. Тот, кто побогаче, ставит ступни на спины бедных; здоровые мальчишки и девчонки пинают хрупкого ребенка; умные издеваются над глупыми, а глупые харкают в твои тетрадки, потому что «так забавно».       И когда в тебе совмещены все отрицательные качества, ты становишься будто массовой ошибкой вселенной, точкой, в которой сконцентрировалось все плохое и над которым Господь-Бог решил «отдохнуть». Из деревни? Дерьмо, нюхающее коровье дерьмо! Малоимущий? Ходишь в обносках! Тупой? Держи пенделя за то, что не понял, что нельзя садиться за нашу парту! Умный? Ну и что ты сделаешь своими мозгами против моих кулаков?       И далее по списку.       Дети не понимают. Дети жестокие. Не от них зависит эта жестокость, а от их родителей. Видимо, моя семья была нормальной, раз я ни над кем не издевался. Однажды, правда, в деревне собаку пнул за то, что она стащила мою авоську с хлебом. Но потом меня заставили убирать у той же тети Зины коровник и оставили без сладкого на месяц. Но тот урок запомнился надолго. А что до моих одноклассников? Понятия не имею…       Учителя закрывали глаза на это. Родители не верили. Каждый синяк на своем маленьком теле я прятал под длинными рукавами рубашки и брюками. Каждую оторванную пуговицу пришивал сам, хоть и криво. Но мама думала, что я просто становлюсь самостоятельным, поэтому без ее помощи получалось штопать дырки и пуговицы. Я был благодарен лету. Ибо будь школа еще и летом, я бы, наверное, умер от жары, пряча вечные синяки и ссадины. И только на время лета мы снова уезжали в деревню, где я ненадолго забывал о своих обидчиках. И как же тяжело было возвращаться в школу…       Наверное, оттуда я получил клаустрофобию. Сидеть по несколько часов в шкафчике в раздевалке было, мягко говоря, страшно. Или случай, когда старшеклассник едва ли не задушил меня? Только потому, что один из задир, пробегая мимо, толкнул меня, и весь компот пролился на парня. Я извинялся как мог, но что значили те искренние слова для него? Ничего. Звездочки тогда перед глазами стояли долго. Меня спас физрук. А, может, лучше вспомнить, когда толпа детей накинулась на меня и избила прямо в коридоре? Я помню даже мелочи. Перевернутые чернила, исплёванная тетрадка, выкинутая в помойку домашка.       И в один момент — все всё забыли. Дети выросли и сделали вид, что ничего не было. Друзей я не завел — боялся своих одноклассников. Любой случайный замах со стороны, — отогнать муху или смахнуть пыль — и я сжимался и готовился увернуться, но ничего не случалось. На меня смотрели, как на идиота, но не трогали. Тем не менее, паранойя осталась. Я ждал подвоха, ждал оплеуху, ждал толчка в спину, ждал увидеть свой портфель в туалете девочек. Однако до самого выпускного обо мне будто забыли. Наверное, все решили игнорировать мое существование. Надо сказать, оказаться прозрачным было приятно.       Я хотел забыть. Перейдя в университет, я хотел забыть все. Начать с чистого листа. Хах… Наивный. Как зашуганный, все по-прежнему тихий ребенок мог все забыть? Настоящие друзья появились только на последнем курсе. Но даже они не знали о том, каким адом для меня была школа. Постепенно боль уходила. Постепенно я стал забывать лица, имена, события. Все стало липкой манной кашей, в которой я не хотел больше копаться ложкой, выковыривая комки. Пускай прошлое остается в прошлом.       Шли года. Я работал и жил обычной жизнью. И, по иронии судьбы, встретил женщину, что когда-то давно каблуком своих туфелек сломала мой указательный палец. Она не помнила этого — вот потеха. Наверное, даже не постаралась запомнить мальчишку, которого пинала с подружками. Зато я ее узнал. Она была прекрасной женщиной. Так и не скажешь, что когда-то была способна равнодушно приколоть бабочку гвоздем, кошку дернуть за хвост, а одноклассницу облить горячим супом. «Но это же дети. Глупые, ненарочно злые. Дети! Они не способны осознано делать зло! И родители непричем! Зачем обвинять нас?»       Ирония судьбы заключалась в том, что я влюбился в нее и женился на ней. Прекрасная женщина: любящая, верная, заботливая. Она по-прежнему не догадывалась, что мы были одноклассниками. Я за прошедшее время изменился, возмужал, перестал походить на слабого мальчишку, не способного дать сдачи. Не было причин сказать ей: «Нет». Я любил её, искренне, всем своим искалеченным сердцем. Мне было плевать на ее прошлое. Она же была ребенком…       Но нет. Дети умные. Дети все понимают. Это взрослые говорят, что они глупые. А дети это используют. Я любил и страдал. Израненная душа требовала отмщения. Требовала, чтобы справедливость восторжествовала. Пока она спала, моя рука поглаживала ее нежную белую шею, почти требуя сдавить пальцы. Не мог я. Любовь сдерживала. Отрезвляло убеждение, что дела прошлого не должны касаться настоящего. Я должен был отпустить все обиды и издевательства… Но не мог я. Во мне появилось другое убеждение: «Я ненавижу детей». Маленьких, больших, крикливых, молчаливых — любых.       Должно быть, это заметно, насколько тесны мои отношения с судьбой и иронией? О, да, я завел своих отпрысков. Сразу двоих. Разница всего три года. И сильнее своей жены я любил только их. Они — мои лучики солнца, моё сокровище, моё все. Я отдал бы за них жизнь, если бы потребовалось. И чем сильнее была моя любовь к ним, тем сильнее появлялась ненависть к детям из прошлого. Тем сильнее я мечтал убить свою жену. Убить их всех. Мысль сводила с ума, как назойливая муха над ухом. Жужжала, проедала мозг, копошилась в нем и откладывала личинки. Взять бы топор и… О, как сладостно они истекали кровью в моих мечтах. Как сладостно кричали, умоляли о пощаде. Узнавали мое лицо и ужасались. Они меня таким сделали, сделали жестоким, сделали забитым, загнанным!       Я решился. Решился всех их убить. Да. Вот так просто и с улыбкой сквозь слезы. Вспомнил имя каждого моего врага детства. Месяц ушел на то, чтобы узнать, где они теперь. Кто-то стал автомехаником, кто-то — поваром, кто-то — прилежным семьянином. Мне было плевать! Если бы они стояли на коленях и молили о пощаде, целовали мои ноги и руки — я бы все равно убил их. Я не знал слов мольбы, как не знали и они. Не слышали, когда я молил перестать бить меня. Они заслужили. Все эти люди, даже не люди — звери — заслужили быть наказанными. Раз несколько лет назад никто их даже в угол не поставил, поставлю я. Поставлю их мертвые тела, обрызгаю кровью стены и пол. Справедливость восторжествует.       Одного я сбил на машине; лобовое стекло тогда очень звонко треснуло. Второго прибил прямо на работе, выстрелив сначала в ноги, а затем подвесив на крюк. На лбу убитых красовались их портреты из школьного альбома, заботливо прибитые гвоздем. А на шее я завязывал красные галстуки. Знак того, что когда-то мы были связаны одной идеей, мировоззрением. Будь мы не здесь, будь в другом мире, стране, с другой идеологией, одно было бы неизменно — жестокие дети. И все почему? Родители, что решили оставить воспитание своих чад, не знаю, улице или Богу. Что вырастет, то вырастет. Так было, так бывает и так будет. Во всех времена. До тех пор, пока люди не поймут, пока, наконец-то, не осознают, к чему приводит детская жестокость. Чтобы потом не возникал вопрос: «Почему ты ненавидишь детей?». На чем я остановился? Точно! Третьего я скинул с лестничной площадке, четвертого утопил, пятого увез на лесопилку и закопал живьем в гробу. И далее по списку, всех моих обидчиков я порешал.       На сердце стало легче. Я вздохнул с облегчением. Перед глазами стояли образы лиц, искореженных в ужасе. Для них главным обидчиком стал я. На моих руках была их кровь. Кажется, они осознали, что натворили в прошлом. И искренне сожалели… Я возвращался домой на такси, и мне было плохо. Меня мутило. Что я натворил? Зачем? Зачем опустился до их уровня?! Но так было хорошо, что даже ненавидел самого себя. Я хотел, чтобы в моем мире воцарилась справедливость. Чтобы обидчики и задиры были наказаны! Ведь именно так должно быть в правильном мире! Хорошие родители, хорошие дети, хороший мир… Я смотрел на своих малышей и размышлял, все ли я сделал правильно? Почему я их люблю, а остальных детей ненавижу? Что я буду делать, если они станут теми, кого боялся их отец? Накажу, проигнорирую, похвалю? Хотелось рыдать и улыбаться. Я избавился от главной проблемы всей своей жизни, но в то же время я совершил убийство. Многократное, с особой жестокостью.       И вдруг в голове всплыло воспоминание: маленький я, сидящий в школьном шкафчике и представляющий сладкую месть. Представлял, как подношу голову одного из задир к острому круглому станку в кабинете труда. Как она распиливается на две части, а кровь брызгает в разные стороны. Как он вопит от боли и как приятно это слушать. И так — с каждым из тех, кто издевался надо мной. И как я заставлял есть туфли свою, тогда еще, не жену. Она давилась, плакала, а я ее душил чулками до посинения и отпускал, когда девчонка была на грани смерти.       Вернувшись домой, я обнял мою любовь. Она изменилась, она давно не такая. Не мог такой человек родить на свет двух ангелочков! Она — лучшая, самая прекрасная. Я целовал ее нежно в губы, гладил волосы, щеки и шею. Прекрасная шея для удушья… Последняя в списке. Одинаково заслуживающая смерти, как и остальные. Однако спустя годы любви и совместной жизни я не смог расстаться с ней так же просто, как и с другими. Ведомый ненавистью, я легко убивал тех, на кого мне было плевать. Но, если бы они стали моими друзьями, простил бы я их? Захотел бы убить?       Мы приехали с женой к нашей старой школе. Она не понимала, почему мы здесь. Я просто остановился и не выходил из машины. Молчал, смотря тупо на руль. Затем попросил ее подождать и покинул салон. Нажал на брелок с ключами — машина автоматически закрылась. Моя любовь стала медленно паниковать. Оставив позади себя «Волгу», я отправился пешком домой. Через минуту прозвучал взрыв. Я расстался с последним обрывком своего прошлого, совершенно не заботясь о том, что будет в будущем.       Меня довольно быстро нашли полицейские. Хоть я и старался работать в перчатках, оставляя минимум улик, каким-то образом следователи вычислили меня. Сидя в камере допроса, я продолжал себя спрашивать: необходимо ли все это было? Так ли много душевного покоя принесло массовое убийство бывших одноклассников? Господи, да! Да! Я сидел спокойно, ни о чем ни сожалея. Разве что, жаль больше не смогу видеть своих ангелочков. Зато какой пример! Отец отыгрался за всех обиженных и униженных! Гордиться надо! В следующее мгновение я понял, почему меня так быстро нашли. Майор полиции, кто бы мог подумать, тоже был моим бывшим одноклассником. Только из разряда тех, кто видел, но ничего не делал. А теперь посмотрите на него: майор! Логика здесь была понятна. Решил искупить вину за свое бездействие.       Он спрашивал меня про мотивы, про убитых, про семью, детей. Отвечал как есть: «Я желал им смерти». Майор не понимал, как можно было копить годами обиды за прошлое. Они были детьми, ничего не понимали, думали, что это весело. Но это было весело лишь им, не мне. Я чувствовал себя изгоем, никому не нужным, всем ненавистным. Я хотел быть как все, ничем не отличаться. Хотел так же играть со всеми в салки, хотел играть в пятнашки, вместе смеяться, учиться, познавать мир. Но как его познаешь сквозь решетки в школьном шкафчике и с синяком на пол-лица?! Майор искренне не понимал меня. Не понимал всей той боли. Это была мировая боль. Я не был единственным ребенком, над которым издевались. Далеко не единственный. То и дело встречал таких же загнанных в кабинете медсестры. Они врали, что споткнулись, что сами упали, сами ударились, сами нарвались на кулак. Врал и я. А мысленно поддерживал моих братьев по несчастью. Даже в школе моих детей были такие же задиры и их «игрушки для битья».       Майор не сдержался. Он ударил меня в лицо, крича про то, что эти люди были его друзьями. Смешно! Друзьями! Подождите… Я ведь женился на задире. Удивительно, как люди могут поменяться и даже не вспомнить обо всех тех ужасах, что они творили в школе. Дети! Ключевое слово «дети»! Я ненавижу детей! Пускай он бьет меня, но я не оставлю свои убеждения! Они должны были захлебнуться в собственной крови, помереть к чертям собачьим, убраться с этого света, оставить мою душу в покое! Я должен был убить их еще раньше! Ручку в глаз воткнуть или лучше — взять дедовскую винтовку и застрелить всех, сделать из них крупное решето и поделом. Заслужили! Они не дети! Они выродки, ублюдки! Ублюдки, воспитанные ублюдками!       Суд надо мной был недолгим. Все улики налицо, тут и думать не надо. Наш справедливый суд — самый лучший суд — вынес приговор. Я сидел, уткнувшись в свою решетку головой, и размышлял. Чувства смешались, я не понимал. Ничего не понимал. В голове только и стояли крики моих жертв. Крик моей жены. Крик моих детей.       И мой собственный.