Daddy Issues

      У Кира, если крепко задуматься, ничего нет, кроме внушительной суммы на банковских картах и приобретённого на папины деньги барахла. Под барахлом подразумевается всё, что можно купить: шмотки, тачки, татуировки, путешествия. Он спускает миллионы на все свои хотелки, веселится на полную катушку и живёт в свои двадцать два так, как многие не смогут никогда.       Он арендует целый грёбаный самолёт, чтобы отправиться на Мальдивы, набивает его проститутками и всю дорогу хлещет шампанское, так ни к одной из них и не притронувшись хотя бы губами — потому что этот мальчик не целуется на первом свидании. Он заставляет их целоваться друг с другом, любуется этим, пьёт большими глотками из горла бутылки и думает о том, насколько легко всё покупается.       Он спускает баснословные суммы в казино, выигрывая от силы десятую часть от потраченного, откровенно хуёво блефует и забывает правила в процессе, но ему нет до этого дела ровно до тех пор, пока это хоть немного развлекает его. Тем более, что по щелчку пальцев это казино вместе с каждым находящимся в нём мажором сможет стать его собственностью.       Он отрывается в дорогих клубах, оставляя автомобиль припаркованным поперёк трёх мест сразу — корячиться задом долго, лениво и бессмысленно, если можно просто встать так, как получается. Напивается, кутит, пока не станет грустно и скучно, дерётся с кем-нибудь — просто чтобы почувствовать хоть что-то, пусть это и будет чей-то удар в челюсть, — и пьяный возвращается в тачку.       Он превышает скорость в два раза, гонит на красный и пару раз даже цепляет правыми колёсами тротуар, отвлёкшись на выбор трека на телефоне. Он знает, что любому остановившему его инспектору можно дать на лапу, а экспертизу, если она и понадобится, не составит труда купить. У него всё в жизни делается легко и непринуждённо.       Киру позволительно всё, что не сильно бьёт по бюджету и репутации его папеньки, и пока он не переступает черту, отцу на него совершенно плевать. Он без матери с раннего детства, и нанятые няньки заменяют и её, и отца, только увольняются быстрее, чем удаётся запомнить их имена: Кир смотрит на папочку — Кир приучается посылать всех нахуй раньше, чем узнаёт алфавит.       В Петербурге глубокая ночь и пятнадцать градусов тепла, в Гречкине — пять коктейлей, выкуренная пачка Мальборо с кнопками и несколько граммов травы. Ещё один пакетик привычно припасён в кармане — вмазаться и забыться, если станет совсем ебано.       Он выковыривает себя из клуба, держась за попадающихся под руки людей, стены, двери, и на улице вдыхает свежий воздух полной грудью, чувствуя, как немного трезвеет. Шаткой походкой Кир бредёт к машине, разблокировав её нажатием кнопки на брелоке, тянет трясущиеся пальцы к двери, чтобы сесть и прийти в себя перед дорогой домой, но секундой позже оказывается задницей на капоте.       — Какого хуя ты себе позволяешь? — он вскакивает, с трудом удержавшись на ногах из-за кружащейся головы и потемнения в глазах. — Ты кто, нахрен, такой?       — Майор Игорь Гром, полиция Санкт-Петербурга, — мужчина тычет ему в лицо удостоверением; Кирилл щурится, пытаясь сфокусироваться на скачущих буквах, и делает только хуже, поскольку теперь всё плывёт куда активнее. Да и насрать, если честно, будь он хоть майор Молния МакКуин. — Вы задержаны за нахождение в общественных местах в нетрезвом виде.       — Дядь, ты чё? — Гречкин смеётся, даже обратно на капот садится, чтобы точно не упасть. — Ты хоть знаешь, кто я такой?       — Вот сейчас и узнаю, — Гром своё удостоверение возвращает в карман коричневой кожаной куртки. — Предъявите документы, пожалуйста.       Кирилл пихает руку в задний карман джинсов и вытаскивает оттуда изрядно помятую пятитысячную купюру — таскает с собой на случай непредвиденных ситуаций со служителями закона.       — Вот мои документы, — Гречкин хихикает совершенно обдолбанно, тянет деньги Игорю, почти что в грудь ими тычет, но улыбка с лица пропадает, когда на запястье щёлкает наручник. — Чё, мало, что ли? Ща, майор, погоди…       — Не пытайся. Руку другую давай, — Гром тянется ко второму запястью. — Гулять с тобой пойдём.       — Какой гулять? У меня эти наркоши после клуба тачку на руках вынесут, слышь? — Кирилл дёргается, но металл больно бьёт по руке, вынудив прошипеть и злобно уставиться на Игоря. — Считай, что у тебя сегодня последний рабочий день.       Гром слышал такое не раз. Правда, в основном от Прокопенко, уставшего от его ссор с начальством, чьих-то битых морд и неумением носить с собой табельное. Большая удача, что у него хотя бы наручники сегодня с собой нашлись.       Гречкин все сорок минут до участка, спотыкаясь и матерясь, идёт пешком — Игорь не рассчитывал, что посреди ночи наткнётся на любителя пьяной езды. А ещё служебным автомобилем тоже предпочитал не пользоваться, больше доверяя своим ногам. Кирилл же передвигаться на чём-то, кроме своего спорткара, не привык вовсе, потому всю дорогу Грому приходится слушать жалобы, просьбы присесть и угрозы прямо сейчас позвонить отцу, дайте только телефон из кармана достать.       К моменту, как Игорь наконец заталкивает его за решётку, Гречкин успевает немного протрезветь и прийти в себя. Типы в одной камере с ним недоброжелательные, смотрящие искоса, начинающие переговариваться каждый раз, когда Кир громко лопает пузырь из жвачки. Он брезгливо осматривается, захотев присесть после долгой пешей прогулки, но всё вокруг кажется грязным, мерзким. Особенно те двое в углу.       На шум и гам сбегается весь дежурящий ночью отдел, обнаруживая вжатого лицом куда-то в угол Гречкина в компании недоброжелательных парней рядом с ним. Гром возле камеры материализуется почти моментально, услышав что-то неладное, и так же моментально оказывается внутри, вмазывая тому, что держит Кира за руки, по лицу.       — Товарищ майор! — доносится сзади голос кого-то из коллег, и Игорь жестом приказывает не отвлекаться от своих прямых обязанностей.       — Гречкин — моя головная боль, — Гром толкает Кира за свою спину, — и разбираться с ним буду только я. Что-то подобное повторится — обоим ещё по пятнадцать суток накину.       Кир толкает его кулаком в бок.       — Майор, я с ними в одной клетке больше не останусь, — он мотает головой, пятясь назад. — Так ведь и до утра не дожить можно, они ж меня… ну вы понимаете.       Игорь смеряет двух мужчин холодным взглядом и устало вздыхает.       — Дима, свободная камера найдётся?       Невысокий белобрысый парнишка указывает Грому на камеру в дальнем углу. Пока Игорь мучается с замком, Гречкин со внезапным «бу» делает выпад в его сторону, и тот отпрыгивает к стене от неожиданности, на что Гром больно дёргает за наручники.       — Бля, майор, где у вас тут книга жалоб и предложений? — Кир хихикает, трёт нос ребром ладони и, язвительно поклонившись, проходит за решётку. — Сервис — пиздец.       Игорь пинком закрывает дверь камеры, и Дима запирает её увесистым замком, негодующе глядя на Гречкина.       — Майор, дай телефон, а? Я хоть отцу позвоню, а то у вас тут тухло как-то, а у меня тачка неизвестно где.       Гром даже обходится без вертящегося на языке «Гречкин, ты заебал» — так устал, что молча отдаёт красненький айфон последней модели и сообщает, что у Кира есть две минуты. Он не подслушивает, но обрывки фраз всё равно долетают, а выражение лица по мере диалога становится всё более грустным и обиженным. И Гречкин даже не дуется, как ребёнок, которому не купили очередную игрушку, а расстраивается так, словно его предали.       Может, так оно и было — Гром уходит подальше, чтобы точно ничего не услышать.       — Майор, — Игорь оборачивается — Кир тянет ему телефон, повернув на секунду к себе, чтобы посмотреть на время, — полторы.       Гром хватается за мобильный покрепче — думает, что Гречкин попытается оставить его себе, но Кир совершенно спокойно разжимает пальцы, опуская глаза в пол. Он даже отходит к скамейке в углу и приваливается к стене, вздохнув. Игорь внезапно пробудившуюся в нём жалость гонит из сердца поганой метлой, забирает у Димы личное дело и уходит за свой стол.       Проходит не больше часа, и перепуганный Дубин прибегает к нему в форме, залитой кофе, полупустой кружкой в руках и крайне обеспокоенным лицом.       — Игорь, там Гречкин… старший.       Подставлять Диму под удар не хочется, да и тон у него неубедительный — таким не объяснить, что провинившийся обязан отсидеть столько, сколько Гром сочтёт нужным, — поэтому Игорь кивает в знак благодарности и выходит к камерам, где Кир всё в той же позе сидит в углу, только на этот раз пытается делать вид, что ему до угроз отца нет дела. Каждая фраза тем временем колко впивается куда-то под рёбра, оседает смертельной обидой, но Гречкин отлично держится, только еле заметно косит на Игоря благодарный взгляд, когда тот появляется в поле зрения.       — Держите этого придурка здесь сколько потребуется, — наказывает он, кивая на Кира, и следующую фразу адресует уже ему: — Хватит с меня твоих выебонов.       Диалог получасом позднее едва ли тянет на допрос — больше похож на разговор по душам, в котором у Кира наиболее часто фигурируют три фразы: «до пизды», «похуй» и «поебать». Игорь не психолог, но тут и специального образования не надо, чтобы понять, что прячется за маской нездорового безразличия — маленький, недолюбленный, но очень избалованный ребёнок. Игорь не психолог, и проблемы малолетних преступников его волновать не должны, но к Гречкину отчего-то проникается пониманием: Гром рос без отца, зная его только по рассказам Прокопенко; Кирилл рос без отца, зная его только по новостям в телевизоре и интернете. Для полноты картины не хватает двух рюмок между ними, которые Дима заменяет двумя пластиковыми стаканчиками с водой из-под кулера.       — Тебя это он окатил? — Гречкин кивает на залитую кофе форму Дубина, теребя стаканчик зубами.       — Ваш отец, знаете, он…       — Он или нет?       — Он, — кивает Дима. Кирилл было усмехается, но ловит на себе грозный взгляд Игоря и неожиданно тушуется под ним, выставив перед собой скованные наручниками руки и пообещав возместить ущерб.       — Первый раз такое, прикинь? — Гречкин залпом выпивает весь стакан воды — сушняк после всего употреблённого даёт о себе знать — и, положив подбородок на ладонь, смотрит на Игоря. — Сказал, завещание перепишет, карты все заблокировал. У меня, получается, только дом с тачкой остались. Если Ламбу ещё не угнали и не сдали на металлолом. А, ну, налички ещё дома завалялось тысяч четыреста. Я грёбаный банкрот, товарищ майор!       — На нашей штрафстоянке твоя Ламба, — Гром двигает ему свой стаканчик. — Под видеонаблюдением.       Кир ему благодарно кивает и в две секунды выпивает всю воду.       — А ты всегда такой дохуя принципиальный? — он ехидно улыбается, сминает стаканчик и через всю комнату кидает его в ведро для мусора возле двери. — Оп, трёхочковый. Так вот. Реально, что ли, ничем не покупаешься?       Игорь отрицательно мотает головой, поднимается со своего места и кивком указывает на выход.       — Ничем, — подтверждает он, отпирая дверь. — Давай, обратно в камеру пора.       Две недели спустя Кир вдыхает свежий воздух полной грудью, показывает участку два средних пальца и, сев в свой автомобиль, уезжает домой. Даже штрафы оплачивает, как добросовестный гражданин. Две недели спустя Кир пытается поговорить с отцом, что не влечёт за собой ничего хорошего, ссорится с ним в пух и прах и надирается в первом попавшемся клубе. Две недели спустя Кир с головной болью вновь просыпается у Грома — дома, не в отделении.       — Товарищ майор, какого хрена? — вместо приветствия и благодарности вопрошает Гречкин, за что сразу получает прилетевший с другого конца спальни блистер таблеток. — Ацецил… ацесил… аце… эт чё?       — Аспирин. Дома из обезболивающих только он.       Кирилл понимающе кивает, продолжая гипнотизировать длинное нечитабельное слово на упаковке, выдавливает две таблетки сразу и закидывает в рот, запивая водой из оставленной на тумбочке бутылки. Пить хочется ужасно. Гречкин ощупывает ладонью подушку, пространство под подушкой, всю кровать, до которой может дотянуться, хлопает рукой по тумбочке и в конце концов вымученно стонет.       — Телефон потерял?       В ногах грузно ударяется о матрас раздолбанный айфон.       — Блять, — Кир цокает языком, щёлкает боковую кнопку, проводит пальцем снизу вверх в попытке разблокировать, — я настолько плохо выгляжу, что меня фейс айди не узнаёт?       — Твоё лицо сейчас точь-в-точь как этот экран, — Гром кивает на разбитый в мелкую крошку дисплей. — Вообще ничего не помнишь?       — Посрался, напился, — Гречкин жмёт плечами, — куда-то поехал. Как у тебя оказался — в душе не чаю.       — Мои ребята тебя остановили. Повезли в отдел. Я, когда уже собирался домой, увидел машину твоего отца под окнами, вывел тебя через запасный выход.       — Нахуя? — глаза Кира округляются от удивления. Настаёт очередь Игоря пожать плечами и отхлебнуть воду из покоцанной кружки. — Как бы там ни было, спасибо, что ли.       — Что дальше делать будешь? — Гром открывает холодильник, чешет затылок, оглядывая пустые полки и со вздохом захлопывает дверцу.       — Оклемаюсь, вызову такси и поеду заберу тачку со штрафстоянки. Могу тебе шавы заказать в знак благодарности.       — Одуматься не пробовал?       Кир в ответ заливисто смеётся, широко улыбаясь, игнорируя головную боль и заставляя матрас неприятно прогибаться при каждом смешке.       — О чём ты? — просмеявшись, спрашивает он. Щёки всё ещё болят, а вместе с ними и всё лицо — снова вчера с кем-то подрался. Верней, как подрался: довыёбывался до того, что получил пару фингалов, в ответ попытавшись лишь беспомощно отмахнуться и спрятать голову за руками. По-другому и не умел.       — Кончай надираться каждый божий день и займись чем-то более полезным, пока не скопытился.       — А тебе не насрать ли?       Вопрос ставит в тупик: и правда, Кир ему не родной и не близкий, не должно быть никакого дела, если тот сторчится или нарвётся не на тех людей, оказавшись забитым до полусмерти за углом клуба. Но Игорю действительно как будто не насрать.       — Окей, вызывай такси и езжай за тачкой. Я на работу, — Гром накидывает потёртую коричневую кожанку поверх футболки, натягивает ботинки на ноги и нахлобучивает на голову излюбленную кепку.       — Слышь, — голос с кровати на мгновение заставляет задержаться, — прости.       Хлопок закрывшейся двери роняет кусок штукатурки с потолка.       Кир появляется в участке несколькими днями позднее. Трезвый, вменяемый, пришедший своими ногами и оставивший машину на бесплатной парковке на соседней улице. Он практически уверен, что Грома в девять вечера найти проще в отделе, нежели в собственной квартире, поэтому ароматный пакет с шаурмой и два стакана кофе в подставке вместе со своей мажорской задницей приносит именно туда.       — А товарищ майор…       — Я провожу, — перебивает Дубин, — только кофе при себе оставьте.       — Ты чё, я и не думал, — растерянно лопочет Кир, принюхиваясь к бумажному стаканчику, и идёт следом за Димой.       Гречкин опускает целлофановый пакет на стол, даже не здоровается, молча сверля Игоря взглядом. Гром точно так же молча смотрит, оторвавшись от разглядывания папки с очередным делом.       — Одуматься не пробовал? — передразнивает Кир. — Работаешь с девяти до хер знает скольких, шесть дней в неделю, а получаешь как за пятидневку и восьмичасовой рабочий день.       Гром сдвигает брови на переносице, закрывает папку и, пихнув её в ящик стола, переводит на Гречкина заинтересованный взгляд.       — Пиздуйте домой, товарищ майор. Я подвезу.       Игорь не понимает, почему он согласился. То ли потому что не было сил спорить, то ли потому что это показалось чем-то правильным. Одну шаурму и кофе он перед отъездом отдаёт Диме — Кир не то по доброте душевной, не то извиняясь за выходки отца взял порцию и на Дубина, — а вторую съедает по пути к машине.       Игорь не понимает, почему он приглашает Кирилла зайти. То ли потому что отблагодарить как-то надо, то ли потому что беспричинно хочется побыть в его компании ещё немного, неловко поинтересоваться планами на будущее и пожаловаться на жизнь за чашкой кипятка под ругань Гречкина на отсутствующую заварку.       Игорь не понимает, почему он позволяет себе украсть у Кира первый поцелуй, когда Гречкин тянется к его лицу, но замирает в неуверенности, явно испугавшись реакции. То ли чтобы не травмировать и без того убитую психику, то ли потому что и сам об этом задумывался. И Кир обхватывает его лицо руками, жмётся вплотную к Грому, получив одобрение, плюёт на стреляющие в матрасе пружины, обнимает за шею крепко-крепко и отстраняется только после того как Игорь похлопывает его по бедру в просьбе отпустить.       — Я тебя неправильно понял? — он отшатывается, отползает на кровати в дальний угол и смахивает чёлку с покрасневшего лица. — Я поеду.       — Нет.       Кир непонимающе вскидывает бровь.       — Зачем ты приехал?       — Отблагодарить, типа того. Ну, я, как видишь, не обдолбанный, не отпизженный, жив, цел, орёл. И это… ну… благодаря тебе, наверное. Ты мне, считай, отца заменил.       Игорь кривит губы, показывая, что Гречкин выбрал не самую удачную формулировку.       — С отцами обычно не целуются, — сконфуженно намекает Гром. — Вроде как.       — Да ладно, товарищ майор, — Кир усмехается, оттаивая, — инцест — дело семейное.       — Игорь.       — Что?       — Не товарищ майор. Игорь.       — Игорь, — задумчиво повторяет Гречкин уже для себя, кивает каким-то своим мыслям и поднимает глаза на Грома. — Хорошо, Игорь. Не хочешь для разнообразия наведаться ко мне?       Игорь смеётся, явно удерживая в себе какую-то пошлую шутку, и оставляет предложение без ответа. Кир считает это хорошим знаком.