Долго

Николай Павлович мог бы быть мягче. Мог бы. Но его не научили. Сергей брал эту крепость с боем — отвоевал пока только лишь право на поцелуи. И на прикосновения: не всякие, конечно, но и это лучше абсолютного холода и словно безучастного «Вы мне интересны». Так интересен, что Николай его несколько недель отгонял при любой попытке поцеловать. А до этого неделю — при попытке обнять. Стоило ли вспоминать, сколько он отказывался встречаться в этой квартире? Вопрос риторический. Долго. В руках у Николая Павловича уже знакомый Сергею толстенький томик — история. Он её не слишком жаловал, предпочитая военное дело, но, самого себя стараясь переплюнуть, упорно читал, учил, как мальчишка под строгим взглядом гувернёра. В одном лице. — Далеко продвинулись? — К большому сожалению, нет. Некогда. Одеяло почему-то было неосторожно сдвинуто к краю вместе с покрывалом — Николай сидел на идеально белой, чистой простыне, читал. Сергей к его шее губами прижался. Горячая. Если извернётся похитрее — почувствует, как под кожей неустанно бьётся жилка. Медленно, правда, спокойно. А стоило Сергею под ворот полезть — Николай предупреждающее поднял руку. — Почему вы не позволяете мне? — Ни к чему это. Снова. Сергей выдохнул смиренно. Лизнул его, по-детски глупо, под челюстью, надеясь хоть так добиться реакции, но получил только горький привкус французского парфюма. И щелчок по носу. Николай Павлович его как комара надоедливого отогнал. Вот уж не думал Сергей, что позволит кому-нибудь себя подобным образом унижать — не думал, но позволил. Папенька, такое узнав, лишил бы наследства. Сам Сергей на его месте поступил бы, по правде говоря, так же. Однако же он мёртв, и наследство получено, и Николай Павлович неизменно строг. Блестящее серебром шитьё царапнуло язык — Сергей водил по нему самым кончиком из любопытства, тихонько хихикая. Ничего более глупого он с офицерскими мундирами не делал. С генеральскими так точно. — Что вы делаете? Строго. Отталкивающе. Ко-мар. — Ничего. Пальцы Сергей под чужой мундир пропихнул. Крайне медленно, осторожно, чтобы Николай не почувствовал за слюнявым поцелуями в шею. Но тактик из Сергея не слишком хороший — он не всё предусмотрел. И потому изумление скрыть не смог. На Николае была не только рубаха, но и что-то жёсткое, с рёбрами и шнуровкой. Что-то. — На вас корсет? Николай захлопнул книгу резким движением. — Вот почему ваша талия казалась мне столь тонкой. — Вы, — он запнулся, — разочарованы? — Нисколько. В моём кругу их тоже носят. Повесы и щёголи. Денди, как их модно называть. Сергей наслепо тугую шнуровку общупал. Абсолютно неожиданный для него сюрприз — но отнюдь не разочаровывающий. — Зачем он вам? — Мундир должен подчёркивать стать офицера, его достоинства. Корсет в этом бесспорно помогает. И в седле с ним удобнее. — Вашу стать, Николай Павлович, видно и без корсета. Ещё бы. Как изваяние правильный, держащийся всегда безмерно величаво и гордо, идеально до скрежета — по-императорски, не меньше, — им только восхищаться. Одним словом — холодный. Обжигающе. Пуговицы на его мундире тоже холодные — металлические, под серебро, плохо поддававшиеся пальцам. Или Сергей слишком торопился. Больно хотелось успеть добраться до тела: Николай Павлович в любой момент мог передумать, шлёпнуть по ладоням и спешно прогнать. Оторвать бы руки тому, кто сделал столько пуговиц. Николай вытянулся, позволяя Сергею снять с себя мундир, сам развязал широкий пояс. — Потрудитесь повесить. Сергей встал. Расстегнул ловко свой мундир — выходит, в самом деле слишком торопился — и повесил его на спинку хлипкого стула. Забрал с постели звякающий наградами чужой мундир. Он поношен сильнее, чем у Сергея, будто его специально старили. Серебро пышных эполет некрасиво легло поверх эполет с мундира Сергея — не таких ярких, словно металл более грязный, не благородный. И по толщине им не тягаться — звание не то, и ленты бесценной нет. Обидно? Возможно. Сергей давно свыкся: у него в братьях император не числился, сам он не великий князь, и до генерала едва ли в этой жизни дослужится. Если только не станет тираном, как Шварц. Или сам Николай Павлович. Сергей улыбнулся. Тот строил сегодня сапёрный батальон — кажется, любимую свою игрушку. И измывался над ними, как мог — чудом обходилось без методов, жестоких в крайней степени. Ведь несчастных инженеров не учили жить в другой стране. Можно пожалеть. Сергею иногда — на самом деле, часто — думалось, что Николай приложил руку к истязанию Семёновского полка. Лучше бы совсем мыслей не было. — Вы покраснели, Николай Павлович. — В самом деле? Он тронул свою щёку, будто так мог понять, правду ли Сергей говорит, лицо его вмиг похмурело: в углу стояло зеркало — оно врать не могло при всём желании. Румянец Николаю шёл. Половица у самой постели скрипнула. Сергей занял своё прежнее место и поцеловал открытую теперь шею, оттянул зубами кожу и легонько дунул поверх влажного следа — Николай покрылся мурашками, по телу его прошла дрожь. — Вы продолжаете. — Вы не уходите. Шнуровка поддалась — Сергей ослаблял её плавно, не торопясь, сохраняя это в памяти. Едва ли Николай ещё придёт к нему в таком виде. Если придёт. Корсет остался лежать на полу. С крошечными пуговками рубашки Сергей был менее терпелив, одну чуть не оторвал, и она осталась висеть на паре тонких ниточек. Грубоватая полупрозрачная ткань лизнула ему ладони, сползая вниз. Сергей на угловатом плече оставил поцелуй. У Николая много родинок, совершенно разных, но всегда правильно круглых, и Сергей водил по ним кончиком носа, щекой тёрся о горячую бледную кожу. Николай долго не реагировал: то ли терпел, то ли думал — Сергею сложно было понять, что из этого хуже. Он прекратил ненадолго, на десяток секунд, для собственного успокоения. Продолжил куда смелее. Попытался оставить пятнышко на выпирающей кости. И Николай вздрогнул, точно очнулся после лёгкой дрёмы, повёл плечом, от прикосновения прячась, и вдруг странно обмяк, успокоился. Голова его легла Сергею под подбородок, на грудь — Николай весь сгорбился, свернулся, всё пытаясь закрыться. Но не ушёл. Макушка его пахла теми же французскими духами — приятно, и без навязчивого подтона — странного запаха того, на чем держались зачастую дамские причёски. С женщинами из-за этого Сергею было сложно. Те жили какими-то непонятными стандартами привлекательности и, кажется, с каждым годом становились всё более отталкивающими в деталях. Мужчины несколько другие. Особенно Николай — он перед Сергеем всегда был совершенно идеален. По крайней мере в тех местах, которые Сергею до сего дня позволялось трогать. А таких немного. Ведь Николай Павлович был упорен в своём нежелании показывать слабость, ту самую пресловутую мягкость. Сергей терпел. Долго. Сергея изнутри сжигало от нетерпения. Николай суетливо закопошился. Сергей было подумал, что упустил свой единственный шанс добиться чего-то большего, но ничего. Ничего не произошло. Он по-прежнему не один, Николай не выскользнул из рук — рубашку поправил, прикрыв облюбованное Сергеем плечо, но никуда не делся. Удивительно. Он одновременно и закрывался, и давал отмашку — действовать. — Вы так и не сбежали. Николай вздрогнул, как от выстрела. — А я мог? — Я не желаю вас принуждать. Не могу себе такое поведение позволить. — Вы считаете, что можете меня, мужчину выше вас на голову и шире в плечах, к чему-то физически принудить? — Я был на войне, на поле боя. — Вас не учили там проявлять силу. А всё, что у вас от той войны осталось — награды. — Не всё. Ещё шрам, от ранения. — Ранения? — Вы не знали? Впрочем, у вас и того нет, вы даже на войне не были. Удар. Сергей нарывался. Лез на рожон, провоцировал бессовестно и нагло: Николай Павлович слишком честолюбив, чтобы простить такую колкость. И в самом деле — тот выпрямился и обернулся на Сергея хмуро. — Мне запретили. Брат не счёл меня готовым к этому. — Почему же? — Я был слишком мал. — К четырнадцатому году? И тем не менее, в звании вы были выше меня, служившего уже не первый год. Сергей был старше. Николая странно задевало и это — как будто Трубецкой был виноват, что на свете белом на шесть лет раньше появился. Они — два эгоиста, и оттого им чертовски сложно. Они спорили, ругались, грозились друг перед другом прервать даже те некрепкие связи, что смогли появиться. Но вместо этого учились, раз за разом. У Сергея почти получалось на горделивого Николая не срываться, у того — прощать за срывы и контролировать себя. Иногда он и сам извинялся. Сергей считал это чудом. Николай не говорил о своих чувствах словами, не показывал их в прикосновениях, избегал любой близости — замыкался с каждой встречей всё больше, легко раздражался. И эти признания неправоты с его стороны были для Сергея проявлением слабости. Значит, доверия. — Мне лучше уйти. — Простите. Я заговорился, сдерзил. Мне ни в коем случае не хотелось вас задеть. Хотелось. Но Николай ведь первым начал. Впрочем, сегодня явно не время для чудес, а Сергей вновь наступил на горло собственной гордости. Ему не сложно. Уже. Николай отвернулся, но не отдалился, плечи рубашкой не закрыл — принял извинения. Сергей в сотый раз сам у себя спросил, зачем ему всё это. Вопрос считался риторическим со второй их приватной встречи. От этой чёртовой рубашки Сергей наконец избавился — стянул её с рук и кинул к корсету. Интерес пересилил осторожность. Ему ещё не доводилось видеть полуобнажённое мужское тело, помеченное такими следами. А они, уродливыми розоватыми бороздами, пронзали кожу, делили её будто по частям. Тянулись до рёбер, расчерчивали грудь, спускались вниз — Сергей бездумно водил по ним пальцами, царапал ногтями и целовал Николая меж острых лопаток. Не спугнуть бы. Снова. — Щекотно. Хватит. Николай быстро навис сверху, прижав Сергея к кровати — как будто не он ещё десять минут назад стеснялся своих покрасневших щёк. Он не улыбался, выглядел ужасно серьёзно и строго. Сергею от сочетания момента и выражения его лица хотелось смеяться — нервно, — и он позволил себе крошечную шалость: растрепал напрочь его безупречно уложенные волосы. Но Николай не смягчился. Смотрел, смотрел, смотрел — и ничего не делал, почти не двигался и, казалось, даже не дышал. Только моргал. Сергей отсчитал в мыслях до пятидесяти в такт часовому механизму, ещё немного подождал и постарался вывернуться. — Куда? Жёстко, как на смотре. Хорошо, что Николай с собой кнут не носил — Сергей не удивился бы, последуй после этой односложной фразы удар. А он ведь не из николаевских полков, и смотры их лишь краем глаза видел. Страшный Николай Павлович человек, чертей у него в душе больше, чем у всего северного общества вместе взятого. Играть с этими чертями было опасно. Сергей опасности любил, пусть и не всякие. Николай был изысканен и необычен. Громко шлёпнувшись, съехала по скомканному одеялу на пол бесценная для Николая книга: тот неосторожно подвинулся, задев её ногой. Смотрел опять долго. А потом наклонился, и Сергей от неожиданности вскрикнул. Укусил! Николай его укусил. За плечо, больно и сильно, наверняка оставив побагровевший яркий след — Сергей чего угодно ожидал, но никак не этого. — Вам удалось, Сергей Петрович. Держаться и дальше я не могу. Поцелуй Николай начал сам. Впервые. Его длинные пальцы ловко расправлялись с оставшимися на них обоих пуговицами. Никакого смятения. Сергей положил ладони ему на спину — правильно, как и должно быть, но Николай остановился, бережно убрал их от себя и тихо, еле слышно шепнул: — Не надо. Спину не трожьте. Почему? Сергей же целовал, гладил, и Николай против совершенно не был — насколько это в их случае возможно. Он позволял. У него не было уродливых шрамов от плетей, не было ран, даже простых, неглубоких царапин, которые можно потревожить. Чёрт. Сергей своей глупости удивился — царапины. Николай не прикосновений избегал, а боялся возможных царапин: их от супруги так легко не спрячешь. Сергей был уверен, что пуще прежнего раскраснелся. Николай закончил со всеми пуговицами. Он не юн, ему, должно быть, давно уже не стыдно — Сергею тоже, ждать больше не хотелось ни минуты. Ладони у Николая тёплые и сухие, от его движений скорее больно, чем приятно: они несмелые, чрезмерно резкие, рваные, но Сергей быстро привык — своё получал из мокрых и долгих поцелуев. Не так часто Николай их позволял, разбаловать не успел. Сергей ткнулся ему в шею — хотелось украдкой оставить крошечный след — и почувствовал ритм, сбитый и быстрый. От самодовольства хотелось кричать, да нельзя. Теперь хорошо. Неправильно, но хорошо — определённо стоило всех его усилий. Особенно в конце. Лицо точно горело. Пульсировали бесчисленные укусы, оставленные им на плечах и шее — хорошо, что все они будут скрыты расшитым воротником. Николай целовал Сергея в щёки, в нос, рядом с ухом — куда придётся, — сжимал немного влажными пальцами бёдра и категорически не позволял даже лечь удобнее. Интересно, когда Сергея посадят в золотую клетку? — Это греховно, Николай Павлович. — Замолю. Бессовестно и грязно — смертный, между прочим, грех. Сергей слушал иногда девичьи сплетни, и всякий раз ему было любопытно: каково это, быть любовницей царской особы? Теперь он знал в полной мере.