Стихия

Было холодно. Вирт всегда думал, что знаком с холодом. Бывало, что холод следовал за его шагами, когда предрассветным зимним утром он шёл в школу, или сквозняком щипал за пятки, или покалывал щёки, если автобус долго не приходил в ветреную погоду. Вирт мог сказать, что такое холод: это противоположность тепла; это противоположность всему, что прежде согревало его каждый день: дом, горячая еда, шерстяные одеяла, летнее солнце, объятия, прикосновения, мечты о светлом… Холод — это всё, что осталось теперь. Но раньше Вирт не знал, что стоит оказаться в его хватке — и он уже не оставит, не позволит скрыться, и будет только глубже вгрызаться в тело, вонзая миллионы клыков сначала в кожу, потом в мышцы и даже в кости. И уж тем более Вирт не мог представить, что у холода есть обличье. И его имя — Зверь. Глупой была надежда, что если Вирт заснёт, то холод прекратит терзания. Наоборот, во сне звонче и отчётливее звучала его песня: глубокий, пробирающий до мурашек голос, который больше не переливался эхом где-то в лесах, нет. Он проникал отовсюду и везде, из густой темноты, которая обволакивала Вирта, словно вязкие чернила, а может, этот голос сам и был темнотой. Вирт с трудом мог отличить одно своё чувство от другого, потому что все они так или иначе твердили об одном: было холодно. Вирт не осознавал даже, стоит он, сидит или лежит: настолько закоченели его руки и ноги, когда он засыпал. Да и какое это имело значение, если Зверь всё равно продиктует, как и чем ему быть. — Встань, дитя, — грянул голос, и тело Вирта повиновалось ему, как оркестр дирижёру. Тьма закружилась вокруг, утягивая Вирта за собой; на секунду кровь снова потекла по сосудам, а затем его швырнуло обратно в ледяные кандалы. Похоже, теперь он стоял, а чувства вернулись к нему, но так было лишь потому, что Зверь этого захотел: иначе из него бы получилась скучная марионетка. Вирт не мог найти Зверя взглядом, но чересчур остро ощущал, как он бродит где-то рядом: точно так же Вирт не мог видеть холод, нити которого плотно затянулись вокруг шеи, конечностей и торса. Его трясло, но это была лишь тщетная борьба пленного тела, словно предсмертная судорога, а Зверя, очевидно, это веселило: его переливающийся бархатом смех раздавался то издалека, то вблизи, и в следующий миг — над ухом Вирта. — Скажи мне, дитя, — прошептал Зверь. — Какой смысл был в твоей жизни? Его руки тяжело опустились на плечи Вирта, и вдоль позвоночника прошлась крупная дрожь; Зверь ловил её цепкими пальцами. Вирт не давал ответа, потому что боялся даже дышать; холод был коварен: если не шевелиться, то его будто и нет, а двинешь пальцем, и он вцепится во всё тело разом. — Я понимаю, — говорил Зверь. — Позволь мне дать тебе новое, прекрасное предназначение: ты станешь деревом и сгоришь в пламени фонаря. Разве не тепла ты так жаждешь? Вирт тихо простонал. Чем глубже Зверь вонзался когтями в его плечи, тем туже грудь оплетали невидимые жгуты, вытесняя из неё последние крупицы дыхания. Белый пар клубился перед лицом, перемешиваясь с темнотой и обретая гнилостный серый цвет — совсем как туман, через который Вирт и Грег шли, потеряв дорогу. Если бы только они выбрались из этого тумана… Впрочем, зачем теперь об этом думать, когда Зверь вёл их и его чёрная мантия — единственная тропа, его песня — единственный звук, его слова — единственная истина. И сладкие мысли о тепле охватили голову пожаром: пусть он опалит кожу, пусть расплавит кости, пусть жар проглотит целиком, только бы ни секунды больше не провести в этом кошмаре. Надо лишь повести Грега за собой. Вирт сжал ладонь, пытаясь взять брата за руку, но его пальцы обожгла пустота — вовсе не огнём. Вокруг никого не было — только холод. — Просто позволь мне согреть тебя… — шептал Зверь. Вирт с трудом разжал губы: — Нет… Ты — холод. Как можешь ты?.. На этом голос иссяк, но Зверь неожиданно разжал пальцы. Без опоры Вирт рухнул на спину, и вместо текучей тьмы его встретила земля — промёрзшая, но, кажется, не принадлежащая этому сну. — Вот как? — усмехнулся Зверь где-то вдалеке. — Что же, если ты не желаешь принять мою помощь, то мне не остаётся выбора. Я поговорю с твоим братом… Последние слова Вирт еле расслышал, они растаяли вместе с остатками сна, но вспыхнувшее беспокойство встряхнуло его и вынудило подняться. Грега не было рядом.