Переменные Разумовского

Олег всегда знает, кто перед ним. Олег проверяет по несколько раз, будто не доверяет самому себе, и потому после первого идёт второй тест, а за ним и третий. Олег уверен, но… Будто бы невзначай подталкивает под чужое запястье ручку или ставит свою чашку кофе на край стола, нарочно отодвигая подальше открытую жестянку с газировкой. Олег успокаивается, когда Серёжа инстинктивно хватается за белый бок, отпивает, а после кривится и чуть ли не плюёт. Серёжа любит сладкое и бесконечно закрывает детские гештальты. Серёжа ненавидит лишние бумажки и всё с ними связанное тоже. Может иногда поводить по бумаге простым карандашом, но на этом всё. Ему хватает прикосновения к архаизмам, чтобы напомнить себе, за что он их не любит. Хватило слишком тесного общения в детском доме. Серёжа ненавидит писать от руки. Олег об этом прекрасно знает и едва уловимо изгибает губы, когда видит, как тот раздраженно закидывает ручку в ящик стола и захлопывает его. Опирается подбородком на сложенные руки. Прячет за ними нос и рот. Думает о чём-то своем, не глядя на отошедшего к окну Олега, который шатается за своим вроде-как-боссом, будто тень. Не глядя… Олег и так знает, кто сейчас с ним. Отворачивается и опускает взгляд вниз, на темную панораму города. Спустя пару секунд слышит, как беспокойные пальцы начинают стучать по сенсорной клавиатуре и, замученный бездельем, достает и свой телефон. Знает, что они тут надолго. Пока мается, лениво продумывает возможные пути отхода с завтрашней презентации. Знает, что его начальство будет трястись как осиновый лист и не почувствует себя в безопасности, пока не сбежит назад, в своё безопасное гнездо-кабинет. Олег невольно косит взглядом на стол и забывает, зачем взялся за телефон: Серёжа в задумчивости вертит в руках его кофейную чашку. *** Олег всегда знает. Никогда не ошибается. Серёжа в руках всё так и вертит, пальцы спокойными ни секунды не бывают, подрагивают и вечно всё роняют, а у ЭТОГО ладони будто тиски. Сжимаются и не выпускают из хватки. Напоминают цепкие птичьи лапы. Вороньи крюки. Олег знает, как оно, потому что сам же в них и попадается. Чаще умышленно, чем случайно. Чаще всего подставляется для того, чтобы другой, не тихий, страшащийся своей же тени Серёжа, не успел навредить. Себе же или другим. Чтобы Серёже после не в чем было себя винить. Олег этого второго знает и не сторонится, но к другим не пускает. Становится его клеткой. Впрочем, Он и не рвется к другим. Всегда проверки: череда выборов. Кофе или кола. Сделать пометку в ежедневнике телефона или с необъяснимым удовольствием черкануть прямо по поверхности стола. Поработать или… Серёжа смеётся, и это низкое карканье меньше всего похоже на хихиканье. Смеётся, выгибает шею с остро обозначившимся кадыком и сжимает отвороты его, Олега, пиджака. Выглядит так, будто раздумывает повиснуть, потянув на себя, или то же самое, но сделав шаг назад. Словно нервозность, наконец, отпустила, но Олег знает: это не так. Олег знает, что происходит на самом деле. Знает, что Серёжи здесь вообще нет. Серёжа, сам того не ведая, уступает место Иному; и человеку ли вообще, но тут уже Олег не берётся судить. Олег пока не разобрался. Олег его изучает. Медленно и исподтишка. Выстраивая стратегию и потратив не одну неделю на то, чтобы подобраться настолько близко наконец и понять, что происходит. Изучает как Серёжу много раньше. Изучает и касается там, где ещё не знает. Будто тянется к потаённым уголкам души. Ранее тёмным и освещённым адским пламенем теперь. Он это пламя и в чужих глазах видит. А те так близко сейчас, напротив его собственных. Олегу действительно чудится пламя и какой-то неестественно резкий наклон головы. Острая внимательность. Моргает, и кажется, что всё какой-то большой обман. Кажется, что сам себя во что-то глупое впутал, придумал… Кажется, пока Серёжа не сморгнёт. Его нервный, неуверенный и вечно сомневающийся во всем Серёжа, который, задумавшись, может полчаса прокрастинировать, не зная, вытянуть из настенного холодильника спрайт или фанту. Только кажется. Потому что сейчас никто не сомневается и не торопится приглушить верхний свет, потому что ни безвкусных, собирающих пыль тряпок на панорамных окнах, ни даже жалюзи нет. Серёжа стесняется, этот никогда. Этот, напротив, хочет к фонарям поближе. Ему нравится видеть далекие огни внизу. Ему просто нравится видеть, что происходит вокруг. И, возможно, когда его видят. Олег покорно шагает следом, когда его ведут за собой, и так же покорно замирает, когда останавливают, оперевшись ладонями о лацканы пиджака. И не ладонями даже, а так и не разжавшимися ни разу кулаками. Держит его за плотные отвороты и не собирается отпускать. Сам в белой рубашке и брюках. Сам… не свой. Собранный и всё такой же пристально внимательный. И свет в офисе на максимум, не заглушён. Если бы не верхний этаж, то их бы видели все прохожие и те, что шагают за сотни метров. Не комната, а аквариум. Олег чувствует себя рыбой в нём. «Серёжа» наконец-то улыбается, подводит его к стеклянной стенке и кивает на чёрное ночное небо. Спрашивает шепотом: «Тебе тут нравится?», и Олег расслабленно пожимает плечами. Ему в самом деле плевать. Он непривередливый. Плевать, где жить и на чём спать. Не плевать только с кем, но последний вопрос для него давно решён. Никаких дилемм нет. Только внешние шероховатости. «Серёжа» оживает наконец, перестаёт таращиться в одну точку и, развернувшись на пятках, устремляется взглядом вдаль. Ловко хватает Олега за рукав и тащит к себе, чтобы завернуться в его руки, как в не очень-то удобный плед. Расползается тут же. Затылком по плечу, лопатками жмётся к груди и всё смотрит вперёд, в темноту, на далекие жёлто-оранжевые огни. Некоторые статичные, некоторые медленно плывут вперёд, некоторые тухнут, затерявшись во мгле. «Серёжа» глядит на них как завороженный. Тянется к стеклу расслабленной пятернёй и крепче обнимает себя чужой рукой, не замечая, что впивается ногтями в и без того покорную ладонь. Олег глушит верхний свет, хлопнув два раза о своё бедро, и огни улиц тут же становятся ярче. Где-то за оживленным проспектом виднеется поднимающийся от жилого комплекса столп сизого дыма. Вверх и вверх. Мигалок они, конечно же, не слышат. Серёжа глядит на него как завороженный. Олег буквально вдалбливает себе, что перед ним сейчас другой. Олег тянется вперёд и, отвлекая, давит на чужое плечо своим подбородком. Напоминает о себе, но получает только ответное движение затылком назад. Мол, не мешай, я любуюсь. Не мешай… Именно это Олег и собирается сделать. Помешать этой твари задумать и воплотить что-то, о чём настоящий Разумовский после будет жалеть. Олегу порой кажется, что он и чужие мысли начал слышать. Олег не пускает ЭТО к открытому огню и был против установки камина. Только надолго ли это поможет? И вообще поможет ли? Олег цепляется за чужие локти и, потянув за них, заставляет «Серёжу» отступить от стекла и нехотя развернуться. Встать лицом к себе. У него бледная кожа, и на её фоне губы кажутся алыми. У него живая мимика и прямо-таки горящие глаза. Олег улыбается ему, даже не думая, и тянется пальцами к скуле, и кем бы Это ни было, второй личностью Разумовского или чем-то иным, оно никогда не отталкивается. Подставляется под пальцы и тут же смыкает веки. Ластится, потираясь щекой о чужую ладонь, а после сокращает остатки расстояния между ними. Там и было-то всего полшага, но теперь и их нет. «Серёжа» почти клюёт его носом в скулу и кусает с наскока. Не целует, а разве что пытается не сожрать. Жадничает и смыкает зубы на чужих губах. Торопится сначала, а после, убедившись, что у него ничего не забирают, успокаивается. Пир во время чумы отменяется, и Олег, у которого всю правую сторону лица судорогой свело, выдыхает. Укус перетекает в болезненный до медлительного поцелуй. Один причиняет боль, потому что нравится, а второй её терпит. Толкается в чужой рот языком и сдерживается, чтобы не сжать зубы в ответ. «Серёжа» дрожит, крепче вцепляется в ворот чёрного пиджака, беспокойными пальцами снова перетекает на его лацканы и так и льнёт. Всем телом протаскивается. Жмётся, привставая на носки, чтобы быть выше, и тут же опускается назад. Шаг назад, упорно назад к стеклу, и Олега увлекает за собой. Пялится, ластится, теперь уже нарочито нежничая и пряча острые кромки зубов за мягкими припухшими губами, и вылизывает весь его рот. И обнимать себя не даёт. Ускользает из-под пальцев. Только Олег к его спине руками тянется, как тот её гнет, и делает шаг назад, к ночной панораме. Пока не прижмётся к прозрачной глади, пока сам себя к ней лопатками не прижмёт. Попадается, оказывается заперт в клетке из чужих рук и сам же приходит в восторг от этого. Охотно подставляет под поцелуи и линию челюсти, и освобожденную от захвата верхних рубашечных пуговиц шею и не жалуется ни секунды. Ни на щетину, ни на неосторожно появившийся засос. Настоящий Разумовский ойкает на такое. Часто так, не всерьёз, но помнит о том, что нужно держать лицо. Этому плевать на все ритуалы и правила. Этот будто не знает о приличиях и, напротив, любит, чтобы побольше. Укусов, царапин, иногда даже синяков. От пальцев. Олегу бы контролировать это всё, не заигрываться с ним, но… Но это запускает пальцы в его волосы, сдавленно охает, глядит вдруг рассредоточено и почти испуганно, как Серёжа, когда не сразу понимает, что происходит, и просит шепотом, кося взглядом в сторону окна: — Можно я буду смотреть, пожалуйста? И ресницами вверх-вниз часто-часто, а на бледных щеках ни пятна. Олег знает, что это всё одна ёбаная игра. Он знает. Когда ему на плечи давят и, медленно поворачивая, ставят спиной к панораме, тем более. Но подчиняется, делает так, как хочет Это существо, и смотрит на него снизу вверх. Нисколько не удивляется, видя всё тот же детский, ничем не замутненный чистый восторг на до безумия знакомом лице. «Серёжа» действительно в восторге сейчас. И безумен. Гладит его по голове, касается подрагивающими кончиками пальцев лба, едва ощутимо нажимает на веки, и Олег ловит себя на том, что уже не уверен, что тот не выдавит ему глаз. Просто потому, что можно попробовать и так. Просто потому, что Волков может ему позволить, и хрен знает, почему его это не пугает. «Серёжа» гладит его скулы, касается щетины, которая уже больше похожа на бороду, через неё пробивается к подбородку, берётся за него и поднимает повыше. В этом они с Олегом похожи. Любят прямой зрительный контакт. Серёжу поймать можно редко. Он часто смущается. Смелеет только когда подпитый. В этом они похожи… Олег надеется, что только в этом. Покорный сейчас во всём, открывает рот, когда на нижнюю губу давят большим пальцем, и улыбка на алых, бесконечно прикусываемых губах становится шире. Олег не допускает мысли, что ЭТО ему нравится; всё, что он делает, это для Разумовского. Для настоящего. Для того, который не стал бы, расстёгивая брюки, беспокойно поглядывать на окно. Он спросил, можно ли смотреть. Только не на Олега, которого держит уже за затылок, а в окно. Он хочет смотреть на далёкие огни. «Серёжа» шагает ближе, и Олег сглатывает заранее, чтобы расслабить горло. Смаргивает под треск покинувшей петлицу пуговицы и почти неслышимый шелест замка. В рот берет под чужой стон, и стискивая свои колени. Ласки и попытки приобнять это для Серёжи. Этот любит, когда его не трогают. Любит держать за волосы и направлять сам. Ощущение власти над может быть любит даже больше, чем самого Волкова. Этого Олег не знает. В этом он не разбирался. Прикрывает зубы губами и смотрит вверх. Они всё ещё смотрят друг на друга. Почти не моргая. Один, задерживая дыхание и дыша носом, а второй… Второй, задыхаясь. «Серёжа» краснеет, буквально идет пятнами, хрипит на вдохе и часто сглатывает. «Серёжа» стискивает кулак сильнее и тащит Олега ближе. Вообще не любит вынимать. Любит оставаться внутри и толкаться в щеки, чтобы гладили языком и сжимали губами. И смотреть… как же ему нравится смотреть. Пристально, сверху, не упуская ни одной детали и пальцами второй ладони гладя по скулам. Ощущая себя же через плотную кожу. Разумовский прячется под одеялом, и Олега накрывает с головой. Олега, который сейчас, глядя на это чудовище над собой, решает, что если сыграет с ним один раз, если отпустит всё на самотёк, то ничего не произойдет. В конце концов, они оба знают, кто есть кто. В конце концов, почему бы просто не… Он закрывает глаза и хватает Это за сухие, твердые бедра. Тащит на себя и рывком сдергивает с него и без того едва держащиеся брюки. Выпускает изо рта и получает недовольный окрик, когда перехватывает влажный, упёршийся ему в щёку член ладонью, которая тут же сжимается около его основания. Сжимает и проходится по всему, чтобы вернуться назад к лобку. Розовая головка всё ещё перед его лицом, но он не торопится, не позволяет вернуть всё как было и не реагирует на чужое шипение. Остаётся на коленях, и если бы Этому действительно не нравилось, он мог бы сделать шаг назад. Он мог бы использовать чужие голосовые связки, в конце концов. Олегу надоела эта игра. Он хочет не только смотреть. Он хочет ещё и трогать. И этого «Серёжу» тоже. Гладит его между ног, по животу и оголившейся заднице, гладит по пояснице, и тот незаметно для себя втягивается, выбирается из одной из брючин и буквально вжимает Олега затылком в стеклину. Наступает на него и наваливается, снова вбивается в рот, но на этот раз иначе, на этот раз тоже глубоко, но ощущая ещё и обе его ладони на своей пояснице. Ощущая, как её гладят, и обнимая темную, взъерошенную голову и снова глядя вдаль, на ночные огни. И дым. Всё ещё не рассеявшийся в ночном небе дым. И зрачки его расширяются, и радужки ярче горят. Безумие усиливается. Олег упускает момент, когда, задрав рубашку, начинает целовать его живот. Водить приоткрытым ртом по боку и обнимать, удерживая рядом с собой. Олег почти не чувствует боли от натяжения волос около корней. Только рывок, когда тащат вверх и ставят на ноги. И теперь уже у него за лопатками это треклятое стекло. Стекло и два слоя ткани, от которых Это спешит избавиться. И если с пиджаком ему везет, то водолазку Волков оставляет, перехватывая чужие руки и поворачиваясь. Меняются местами, переступая. Теперь город перед его лицом. И город, и «Серёжа», который легко прощает ему водолазку и интересуется уже брючным ремнём. Расстёгивает простую, без лишних украшений пряжку, и Олег отбивает его руку. Отталкивает её и заламывает под тихие восторженные смешки. Олег клянётся себе, что это всё тоже тест. Что Разумовский не любит, когда больно, а этот, притиснутый носом к стеклу… Это просто ещё одно подтверждение. Этот осторожно выставляет перед собой вторую свободную ладонь и отталкивается ей. Отодвигается назад и упирается в окно не щекой, а лбом. Конечно же, чтобы смотреть. Чтобы смотреть вниз, на медленно ползущие огни, пока Олег, надавивший на его поясницу и шире раздвинувший чужие ноги, будет его трахать. Только что бы там ни горело, уже не горит. Сизый дым стал черным и растворяется в небе. Дыма уже и не разглядишь. Остаются только огни фонарей, окон и медленно ползущие по трассам машины. Искусственные, настоящие… «Серёжа» капризно кривит губы, Олег снова отвлекает его на себя. Выпускает схваченную руку, обнимает со спины и утыкается лицом в основание шеи. Прихватывает губами ворот измятой рубашки, оттягивает его назад и окончательно расстегивает её. Все пуговицы до конца. Гладит по бокам и груди. По животу, плечам и даже, не стискивая, по шее. Гладит, а сам, упираясь подбородком в твердую лопатку, смотрит на прижатую к стеклу пятерню. На дрожащие пальцы, которые, не выдержав, всё-таки отдирает от гладкой поверхности, сжимает в своих и, развернув ставшего послушно-ватным Серёжу к себе, ловит его всего один непонимающий, пьяный взгляд и уводит вглубь кабинета, на диван. Укладывает и нависает сверху. Накрывает собой и замирает, опираясь ладонью о диванную спинку. Недолго, на пару мгновений, а после соскальзывает вниз. Давит всем своим весом, но никто не жалуется, напротив, почти сразу же чувствует и руки на шее, и коленку, надавившую на бок. — Напомни, почему сюда пошли? — полусонно спрашивает Разумовский, и настороженный Олег успокаивается. Чаша весов качнулась в другую сторону. — Ты так захотел. — Правда? — удивляется совсем без притворства и несколько раз озадаченно моргает. — Видимо в следующий раз шампанское будет безалкогольным. — Ящик «детского» закажем. Олег обещает ему совсем всерьёз и отводит от скул и глаз упавшие на лицо длинные прядки. Серёжа смеётся в ответ на шутку и тут же жмётся к нему. Хочет быть еще ближе и так же, как и несколько минут назад, принимается бороться с водолазкой. А с ней и с брючным ремнём. Выходит бестолково и долго. Выходит нелепой вознёй со смешками. Олегу так намного больше нравится. И помогать ему тоже, привставая на локтях. Целуя то в лоб, то в висок. Иногда в тут же морщащийся нос. Олег выдыхает окончательно, когда Серёжа сбивает свои туфли о край дивана и тянется целоваться. Медленно и почти одними губами, даже без языка. Серёжа сейчас кажется пьянее, чем час назад. Серёжа ласковый как ребёнок и расслаблен больше, чем полностью. Едва их обоих не валит на пол, когда пытается перекатиться на бок, и снова смеётся. Приглушенно и расслабленно. Олег уже думает сворачивать всю эту возню и тащить его спать, но всё снова меняется. Серёжа выбирается из-под него, усаживается сверху и принимается шарить пальцами между спинкой и сидением. Конструкцией никаких отверстий в плотной обивке предусмотрено не было. Но это конструкцией, а не Серёжей, которому лучше прятать в кабинете, который ему вторая спальня, чем носить с собой в кармане. Серёжа, как с газировкой, закрывает гештальт. У него есть нычки в диване, под столом, разумеется, в спальне… Серёжа вроде как смущается, но любит быть готовым. И с Олегом тоже любит. Поэтому сейчас выискивает под обивкой неприметный синий тюбик. Если уж он это начал здесь… То почему бы и нет. Почему бы и не… Только почему-то мельком глянув, зависает на ночной панораме. Почему-то фокусируется на тёмном небе и едва виднеющихся тухнущих огнях. И так, пока Олег его не отвлечёт. Не потянет на себя. Тут же смаргивает, трясёт головой, находит то, что искал, и наклоняется, сминая пальцами диванную обивку. Олег усаживает его на себя, едва спустив брюки и отвинтив крышку от тюбика. Серёжа даже не шипит, только распахивает рот пошире и дышит им же, не смыкая губ. Опираясь одной ногой о пол. Смотрит только вниз, на Олега, и упирается ладонью о его грудь. Вверх-вниз, позволяя чужим рукам раскачивать себя. Подчиняясь задаваемому ими ритму. — Я так люблю тебя… — шепчет Разумовский в темноту, и Олег только тихо улыбается в ответ. Часто-часто моргает и приподнимается на локтях. Он любит тоже. Серёжа знает. Серёжа вслух говорит всё больше для себя. Чтобы его не растащило на части изнутри этим «люблю». Серёжа говорит вслух, потому что ему нужно услышать больше, чем Олегу. Олегу, который, наконец, окончательно успокаивается и, приподнявшись на локтях, толкается ими от обивки. Теперь за бок придерживает и накрывает чужую сжавшуюся вокруг члена руку своей. Серёжа часто сглатывает, отводит взгляд, мечется им по офису. И то на дверь, то на темный экран… То всё-таки на Олега. Всего раз или два на лицо. Кусает губы, прячется за завесой упавших на глаза волос. Вверх-вниз. Почему же он выбрал офис? Почему не широкую, удобную кровать… Почему? Возвращается взглядом к окну. Тут же отводит. Тут же опасается, что даже на такой высоте увидят. Тут же смущается и склоняется ниже. Отклоняется назад и охает. Так глубже и даже немного больно. Так может даже лучше, если замереть и немного привыкнуть. Выдохнуть… Посчитать про себя… Наклониться за быстрым, будто украденным поцелуем и снова вверх-вниз. Быстрее и быстрее, больше не замирая и не приноравливаясь. Быстрее и быстрее, зная, что Олег уже терпит, что он на грани. Бесконечно проверяя это украдкой брошенными взглядами. Быстрее и быстрее, вдруг резко толкнул Волкова в грудь и укладывая назад, потому что захотелось. Толкнув и надавив на солнечное сплетение ладонями. Оперевшись на него и нависнув сверху. И тут же, встретившись с ним взглядами, захрипеть. Вдруг ощутить всё сразу. И развязку, и приступ смущения. За грубость стыдно немного тоже, но это ощущение просто тонет в других. Серёже и жарко, и дышать нечем, и хорошо до одури. Страшно немного, и будто снова дало в голову пузырьками выпитого шампанского. Смесь чувств такая чудовищная, что всё вместе оно дает чуть ли не эйфорию. Сумасшедший коктейль, который скручивает его и укладывает вниз, заставляя подрагивать и ловить воздух распахнутым ртом. Пальцы мокрые. Пачкает ими лежащую сверху руку Олега и не понимает, кончил тот или нет. Утыкается в его шею, пытается приподняться и, когда не выходит, просто покорно сдается и проваливается. Замирает на нём и вырубается без бормотания или причитаний о том, что завтра тело ему это припомнит. Олег же нет. Олег ещё долго не спит. Водит пальцами по чужой голой спине и, приказав дремлющей Марго поднять температуру в офисе, гадает: на этот раз не ошибся ли? *** Олег всегда знает, кто перед ним. Олег всегда проверяет по несколько раз, будто не верит сам себе, и после первого идёт второй тест, а за ним и третий. Олег… был уверен, что знает. Смотрит на электронную подпись на развернутой на чужом рабочем столе накладной и не уверен, сделать ему вид, что он подумает, зачем его вроде-как-боссу зажигательная смесь, или не играть в это. Ещё и с самим собой.