River of Love and Loss

Ворота захлопнулись с металлическим скрежетом — Карл перестарался, играясь с магнитными полями, когда вернулся на фабрику. Ещё один бессмысленный Совет остался позади: Миранда, как и всегда, разглагольствовала о силе и будущем, Альсина всячески ей подлизывала, Моро угрюмо молчал (спасибо хоть не расплакался, нытик хуев), а Донна... оставалась Донной. Как же удачно траурные одеяния скрывают любые эмоции. Ещё бы Энджи заткнулась, была бы сказка, а не собрание — от голоса этой куклы у кого угодно голова пойдёт кругом. Иногда Гейзенберг представлял, как раздрабливает уродину изнутри её же шарнирами или молотом — только так и сдерживался. — Сегодня мой день рождения, мой, мой, мой и только мой, вы не забыли? — Ёбанная писклявая Энджи: захочешь забыть, так она не позволит. И кто её вечно тянет за язык, блять. — Завались. Целее будешь, у нас не утренник. — Мужчина презрительно скривился, не посмотрев ни на кукольницу, ни на её убогое творение. — Всем похуй, ты ещё не просекла? За столько-то лет. *** Карл смутно помнит, как Матерь выкрала его из родного дома — только год и то, как сыро было на улице, когда его тащили в обоссаные Пещеры. Опыты, мицелий... всё это, в сущности, не имело значение. Только результат — мутации, открывающие невиданные доселе возможности, и жизнь, о которой мужчина не просил. И всё же, конкретную дату он не помнил. Да и что она бы ему дала? На праздник не тянет даже с натяжкой — как ни посмотри, хуйня. Зато разбуди Гейзенберга среди ночи, он сходу скажет день, когда узнал о приобщении к его новой «семье» Беневиенто. Восточноевропейская зима — мерзкое явление само по себе; в тот день едва припорошённая снегом земля встретила его ноги вязкой ледяной кашей, а затем к этому прибавился ещё и дождь, иногда переходящий в острый, как лезвия, град — когда он добрался на праздник, успел вымокнуть и озвереть окончательно. Но дело, конечно же, было не в погоде — просто выйдя на улицу он осознал в какой беспросветной жопе оказался. И теперь каждый «день рождения» мерзкое чувство вины с примесью злобы преследовало его сильнее обычного. В первый год, ещё и с появлением Клаудии, Гейзенберг честно пытался внести хотя бы толику нормальности в их с Беневиенто далёкие от адекватности жизни — носился, как ошпаренный, пороги обивал и помогал, чем мог. Однако, чем больше усилий он прикладывал, тем раздражённее становилась Миранда, а Донна — отстранённее. Колыбельку он смог выторговать всего пару раз, и то, в сад, полный тоскливых и наполовину сдохших цветов, лениво источавших паршивый токсин. В дом Беневиенто его не пустила, как бы Карл не скалился и не угрожал разнести особняк в щепки. С Клаудией определённо было что-то не то: не выглядят здоровые дети так, будто вместо кожи у них жёванный пергамент. Да и звуков никаких она не издавала, даже когда мужчина брал её на руке. Словно вместо ребёнка держал… куклу, моргающую и вяло открывающую рот. Через какое-то время и эту привилегию (Карл был уверен: не без участия Миранды) у него забрали. Но, он всё равно приходил. — Донна! Донна, блять, открой. Я знаю, что вы все дома, но ломать дверь не стану, хоть и могу. И ты об этом осведомлена. Несло Смертью. Сильнее, чем обычно, и сильнее, чем где-либо в округе — Гейзенберг за версту почувствовал неладное: тринадцать лет он топчет эту ёбанную, всегда по тупому однообразную дорогу, и именно сегодня она изменилась — деревья обзавелись компанией: Донна, а мужчина был уверен, что это она, развесила всюду своих кукол, как новогодние, блять, игрушки. За шеи. Даже в подвалах Димитреску больше жизни, чем здесь. Мужчина сжал кулаки (окружающие его предметы мигом затряслись), потому в порыве ярости не сразу заметил надпись, красующуюся на двери — «отдай свои воспоминания». — Чего ты хочешь? Что ещё мне тебе отдать, чтобы ты меня впустила? «Это всё твоя вина». Голос отовсюду и из неоткуда, шепчет и кричит одновременно. — Клянусь, если ты продолжишь влиять на меня своей психотропной хуйнёй, я всё здесь разнесу. Что с Клаудией? «Это всё твоя вина. Я покажу». Как же ловко Донна научилась манипулировать даже его сознанием. Карл моргнул первый раз, второй, третий, силясь откинуть наваждение, вызванное влиянием девушки, но смог лишь нелепо провести руками по воздуху: представление будет длиться, пока она не решит закончить. История же, на удивление, оказалась краткой. Клаудия, недавно справившая свой девятый день рождения, играла с Энджи на полу гостиной — лениво перебирала фату и дергала редкие, едва держащиеся на голове зеленоватые волосы. Красавица, как же она была похожа на Донну… но эта мысль не успела укорениться в сознании Гейзенберга: на его глазах девочка замерла, будто испугалась чего-то, и уставилась в окно, а затем… кальцифицировалась. Так просто. Без внешнего воздействия, будто у неё истёк срок эксплуатации. Энджи носилась вокруг, но сделать ничего не могла, конечно же. Видение оборвалось. Карл развернулся и пошёл прочь. *** — Шрамы украшают не только мужчин, ты знала? Не прячь лицо лишний раз, порадуй окружающих. — Мой шрам ужасен. — На твой шрам никто не посмотрит, если ты будешь хоть изредка улыбаться, Донна. Ну же. Порадуй хотя бы меня. Они сидят так уже несколько часов на полу и лениво спорят — зал заливает лучами закатного света, и смотря на то, как преображается в нём девушка, Карл решает не докапываться в очередной раз до окружающих кукол и их количества — хоть и близки уже несколько лет, а он всё ещё умудряется осуждать такой нелепый бизнес. Беневиенто любит солнце и скучает по долгим прогулкам, но все реже выбирается куда-либо, по неизвестной для него пока что причине, потому сейчас, распахнув шторы, она нежится. Энджи занимает почётное место рядом с хозяйкой, как и всегда. Что-то было в именно этой кукле… неестественное. Однако, и эту мысль Карл откидывает — сейчас это абсолютно неважно. Тонкие, исколотые бесчисленными иголками пальцы тянутся медленно, чуть подрагивая, намереваясь снять с него шляпу, но Гейзенберг перехватывает руку и волочит Донну к себе почти лениво, ухмыляясь её смущенному и кроткому виду. «Хочешь воспоминаний? Забирай. Мне они больше не нужны».