Побратим

Аккуратно сложенные в очаге сучья почти прогорели, но пламя вздымалось все еще высоко. Границы ярко освещенного круга дрожали и колебались, как шкура дышащего зверя. Огонь и был таким зверем; уже почти успокоившись, он лениво ворочался в каменной оградке, выдыхая снопы искр, норовя захватить еще немного места. А повезет — так и все свободное пространство до самых стен, вместе со всем их наполнявшим. И всеми… Он мог; женщина, смотревшая на него, знала это, но не боялась. Она стояла совсем рядом с очагом, зачарованно глядя на пляшущие и переплетающиеся язычки всех оттенков красного, оранжевого и золотого; не ощущая ни горящих от жара щек, ни щиплющего глаза и горло дыма. И уж подавно — чужих голосов за спиной, приглушенных, встревоженных. Может быть, среди них был и голос ее мужа. Женщина не оборачивалась. Во всем мире не было ничего и никого, кроме нее и пылающей стихии. Ощутив внутри себя шевеление — словно напоминание — женщина улыбнулась. Заботливо погладила уже выступающий живот и, не отнимая руки, вторую, свободную, медленно протянула к пламени. Осторожно, понемногу, но ближе и ближе, пока накатывающее волнами тепло не начало обжигать. — Не бойся, — так же медленно она приложила согретую руку к животу. Обитающая в ней жизнь замерла, прислушиваясь, впитывая. — Он всегда будет рядом с тобой, будет верен тебе. Символ нашего рода, наша сила, стихия, наша жизнь… — женщина прерывисто выдохнула, — …и смерть. Все в свой срок. И все это наше… твое…

***

Шредер не помнил ни этого момента, ни этих слов, но был уверен — именно так все и было. В тот самый день и миг он, еще не рожденный, во чреве матери породнился с пламенем, могущественной и беспощадной стихией. А может, она сама стала живым, человеческим ее воплощением? В минуты детского и юношеского отчаяния Саки не раз пытался вспомнить, какой она была, женщина, подарившая ему жизнь и великую силу — и покинувшая почти сразу же. Силился разглядеть хотя бы лицо, терявшееся в дымке снов и видений, — и не мог. Все терялось в огненном кольце без конца и края, опоясавшем весь мир, затопившем его. Не было ничего кроме — как, наверное, и было суждено. Огонь стал его побратимом с детских лет. Саки не любил вспоминать их — годы, полные сладкой лжи и скрытой неприязни, откровенной несправедливости и мелких уколов. Хватало всякого, что он рад был бы стереть из памяти, но не мог забыть ни единого, даже самого незначительного момента. Зыбкий, неустойчивый мир, в котором ни на кого, ни на что нельзя положиться. Родные становились чужаками, реки мелели или выходили из берегов, лето сменяла лютая стужа, и даже сама земля под ногами норовила предать, погубить. Все менялось, ускользало меж пальцев, исчезало и выворачивалось неприглядной изнанкой, и лишь пламя оставалось верным себе: согревало в пронизывающем одиночестве, но больно кусало в наказание за фамильярность. И даже угаснув — вновь и вновь с радостью воскресало под его рукой. Великая сила… да, огонь был такой силой, ведь если должным образом подкормить и направить его, перед ним не устоит ничто. Перед ним и его отголосками — дымом, раскаленным металлом и еще сотнями видов оружия. Саки познал их все и прозвище, данное врагами, — Огненный демон Хамато — носил с не меньшей гордостью, чем нынешнее. Кроме фамилии, разумеется; впрочем, это было лишь данью традиции, ибо когда и кому подчинялись истинные демоны? Уже потом, значительно позже, все они познали это. Но этот миг Саки, в одночасье ставший Шредером, ненавидел еще больше. Ведь даже предательство гадкого Йоши и его недалекого труса-отца оставило рубец на душе, а им он никогда не доверял полностью. Ни с одним из них он не был так близок, не братался кровью — сознательно и искренне, с верой в успех. И ведь успех действительно был, не день и не год… обратившись в итоге сокрушительным поражением. Его побратим, его отрада и сила, коварно отобрал у него самое дорогое, оставив нестираемую метку на лице и душе. И если прежде Саки гордился своей избранностью — огонь не тронул его, единственного, уничтожив его прежний дом; то теперь знал, что благословение было проклятьем. Уверен как никогда — стоя на пепелище вражеского дома и сгоревшей дотла мечты. Остаться порой тяжелее, чем исчезнуть… но он выбрал первое. Не потому, что это выбор сильных, хотя и это, конечно, сыграло свою роль. Не оттого, что не привык сдаваться — ведь уйти после победы не было бы поражением. Многое в тот день измельчало и высохло до запекшейся корки, но у него осталась она. Дочь Шен, такая же одинокая и беспомощная, как и он сам когда-то давным-давно. Без поддержки могущественной силы… впрочем, последнее, наверно, к лучшему. Он нервно передернул плечами. Этой силой станет он, и первое, чему он научит ее, — никогда никому не доверять. Ведь даже самые близкие порой предают, и делают это особенно жестоко.

***

И вот сегодня он снова за его спиной, по бокам, вокруг — уже не побратим, но пока союзник. Все еще сила. Его сила. Многое сгинуло в бездну, извратилось, обратилось в пепел, но огонь — единственный, что осталось прежним. Яростным. Неукротимым. Безжалостным равно к своим и чужим. Шредер чувствует его опаляющее дыхание, видит багряные отблески в испуганно расширенных глазах врагов, и торжествующая улыбка кривит губы. Мать могла покинуть его, прихвостни — сбежать, Караи — предать, но есть то, что не меняется. И в этом сражении его союзник заменит многих иных. Скорее всего, ему самому не вырваться из его обжигающей хватки, но в том ли беда? Погибнуть в схватке — судьба многих воинов, более чем достойная; если же при этом он станет частью великой силы, как мечталось в глупом детстве… должны же мечты однажды сбываться? Хоть какие-то…