Друзья.

— нет… — она шепчет это в исступлении, повторяя одно и то же слово. Нетнетнет. Не может этого быть, просто не может. Всё это сюр, нереальность — и стекло, хрустящее под ногами, и всполохи огня на заднем плане, будто она в каком-то дешёвом Русском боевике. И Игорь, сука, чтоб он три раза на лестнице навернулся, Гром- тоже нереальность, и руки его сильные, сжимающие тонкие запястья ни в чём невиновного человека тоже.И Пчёлкина, тварь, которая раньше времени этого же человека оклеветала. И отец её, врезающийся самыми костяшками в щёку какого-то напыщенного индюка. Разумовский дрожит. Она чувствует его взгляд на себе одним из потоков этого сжигающего всё до тла пламени, того, которое к смерти приговорило действительно заслуживших этого ублюдков. Но умерли они не от его — слышите все, слышите?!— рук. — Серёжа… — второе слово, которое она берётся повторять как заведёная, подхватив полы платья, всего в пайетках-тупой подарок, но он помнил, что в детстве она хотела такое, и заказал ведь -самое дорогое, самое лучшее, лишь бы увидеть её в нём с улыбой — нет! Игорь! Игорь… да отпусти! — Дубин пытается схватить её за предплечье, даже подножку подставить.Остановить, удержать от необдуманного поступка, шепча при этом что-то матерное вперемешку с просьбами наконец одуматься. Но она не останавливается, лишь грубо его отталкивает, привлекая к себе ненужное внимание- Пчёлкиной, тут же начавшей это снимать, ментов, успевших собраться на первом этаже разрушеной башни, собственного отца, до этого самого момента спокойного. И вроде бы должно быть стыдно, должно хотеться провалиться сквозь землю из-за стыда. Но чувств таких и близко не появляется, ведь внимание на неё обращает главный сотрудник. Гром удивлённо приостанавливается, Серёжа, голубоглазый, с влажными, падающими на глаза и лоб волосами, испуганный всем происходящим и находящийся на грани панической атаки, логично, тоже. А она времени даром не теряет -даже на высоких каблуках к ним подлетает практически, думая, что ещё мгновение, и её снова остановят, только на этот раз и близко к Разумовскому не подпустят. Вышеупомянутый хлопает глазищами, даже поверить не можшь, что именно его тело скрывается за костюмом, одними губами, едва слышным шёпотом просит бежать, говорит, вторя Дубину, что она себя погубит.Но ей так плевать. — Игорь, послушай меня! Мы уже десять лет знакомы, Игорь — она повторяет имя Грома как мантру, сжимая музыкальными пальцами его плечо до побеления костяшек, будто именно это сможет удержать эту чёртову стену на месте — он невиновен, Игорь, умоляю, отпусти его… Прошу, Игорь! — ты что такое несёшь? — взгляд его с испуганного меняется на презрительный -он дёргается, мигом скидывая её руку, прикрывает собой Серёжу — будто думает, что она вот вот вырвет его и унесёт подальше от правосудия, от них, от мигалок, от всего-всего. видит бог, будь у неё возможность-она бы это сделала. — Игорь! — она топает ногой, как маленький ребёнок.Истерит, орёт его имя, привлекая ещё большее внимание, заставляя отца и двух оперативников отмереть. Слышит краем уха приказ скрутить её, и слышит, видимо, не она одна. Разумовский рвётся вперёд, шипит что-то, просит, чтобы её не трогали. — нет, не трогайте меня, нет! Под руки её хватает собственный отец, встряхивая посильнее, не заботясь о её ощущениях.И шипит на ухо ядовитое: — Милена, не позорься! — папа…ты не понимаешь, Пап, он не виноват.ему помощь нужна, пап, он там не выживет -его же убьют, добьют там, папочка… — закрой рот! Мы с матерью столько вложили в тебя, чтоб сейчас… молись, чтобы тебя как соучастницу не пришили. — Прокопенко разочарован в ней. — разговор окончен, а вы- немедленно прекратите съёмку! Работаем, товарищи, шоу закончилось! Молись. Молись, сука. м о л и с ь

***

2 месяца назад — да что б тебя… — разодранная коленка вновь начала кровить. Рюкзак со всем добром, среди которого должны были затеряться салфетки отобрали со словами *а вдруг вы пронесёте оружие? *. — сука, ну ёб… — с её губ одно за другим летели ругательства, пока кровь впитывалась в белые рукава уже явно испорченой рубашки. И надо было ей нарваться именно на тех самых уродов, которые повязали её в прошлый раз.отец будет просто в ярости, это ясно как белый, мать его, день. А ещё, в головешке, нетронутой гвардейцами шёл отчёт — громкий такой. Три, два, один… — Да что б ты с самыми стрёмными чертями в одном джакузи плавала, Прокопенко! — вот и спасение. Хотя, судя по разъярённому лицу и голосу Игоря, влетевшего в местную кутузку, в оторую её так любезно доставили представители правоохранительных органов, особо не смотревшие в документы, однако при упоминании её фамилии заметно дрогнувшими, ей было лучше и безопаснее гораздо отдаться в руки правосудия, чем его, Грома. — вы бы чертей поберегли, гражданин — какой-то молоденький мальчик, судя по всему практикант, которому она во время задержания чуть по носу не проехала (нечего было так сильно на плечи давить, это инстинкт), хмыкнул, намереваясь хотя бы словесно помочь чертям спастись от сей страшной участи. — сами уберегуться. — во всей своей красе — рослый, растрёпаный, злой как вышеупомянутые черти из-за толкучи в метро Гром хмуро смотрел то на беднягу- практиканта, которого появление звёздного, без сомнения майора ввело в ступор, то на неё — отпустите под мою ответственность? — Игорь Палыч, так мы не можем, мы. — как--то неловко развёл руками мальчик — митинг несогласованный же… — ну мы всё уладим, товарищ, разве нет? Подпишем пару бумажек, и об этом всём благополучно забудем. На её счастье и горе одновременно- Игорь умеет убеждать людей. Ну, или возможность получить повышние в должности умеет, в этом она до конца не разобралась, хотя одно понимала точно — ничего практикантишке не светит. — какого хрена ты там забыла, Лен? — её букально за шкиряк, даже не посмотрев на, по её личному экспертномуу мнению, преклонный возраст выперли из участка — когда тебе надоест подставлять отца и себя саму? — про себя любимого майор умолчал, тактично, конечно же — потом, в каком нибудь разговоре это спасение ей ой как аукнется. — уже второе задержание. И выбралась ты из обезьянника по блату. Но ты должна понимать, после третьего задержания мы тебе ничем помочь не смо… — она была из моего детского дома — оборвала она его на полуслове. Вообще-то, с Громом было стрёмно так разговаривать, когда он весь из себя серьёзный и «злой полицейский», но в очередной раз выслушивать от него, что походы на митинги — бред собачий, который стоит прекратить тут же она не намерена. Изначально, интерес к митингам неё проявился ещё в возрасте шестнадцати, когда она, только-только переехавшая в приёмную семью обживалась на новом месте, в уютной квартирке недалеко от центра. Как сегодня помнила этот день — погожий, солнце пробивалось сквозь полупрозрачные шторы. Она выкладывала на стол и просторную, с мягкой периной и чистым постельным, в отличии от детдомовской кровати одну за другой личные вещи, а приёмная мама, воркуя о чём-то своём ей помогала. Вообще, они взяли её, казалось бы, слишком взрослую для усыновления, потому что она на Елену, приёмную мать и по совместительству одну из самых тёплых женщин ово всём Петербурге была жутко похожа. Да ещё и одного возраста с пацанёнком, которого Фёдор чуть ли не своим сыном считал, правда познакомиться они не успели. И всё было тихо-спокойно, пока в руки к ней не попала рамка с общей фотографией -единственной, которую она смогла пронести (скорее выкрасть, но об этом говорить не хотелось). .На ней было изображено трое — она, перетянутая выпускной лентой как праздничный подарок, в казёном, но, стоит отдать должное, неплохо сидящем платье по центру — неумело подрисованные брови придают образу ещё больше детскости. Слева- слишком высокий для своих лет, крепко держащий её ручищей за плечо Олег, справа- едва улыбающийся Серёжа, с аккуратно выпрямленными и уложеными по ровному пробору рыжими, как самый яркий рассвет волосами, робко обнимающий её за талию.и все трое безмерно счастлив- этап средней школы прошёл. Столько боли, страданий, столько невероятных моментов вместе.Воспоминания нахлынули, словно река, прорвавшаяся спустя месяцы заточения сквозь плотину, которую она так старательно начала выстраивать в тот самый момент, когда ей сказали, что семья Прокопенко хочет забрать её домой на выходные. Вначале это была просто дрожащая улыбка и влага, скапливающаяся в уголках глаз, однако совсем скоро это переросло в тихие всхлипы, не укрывшиеся от чуткого слуха Елены Прокопенко. та прекратила свой рассказ о каком-то случае, связаном с её мужем и отделением полиции, остановилась, Как вкопанная, и посмотрела на неё. Аккуратно та, будто боялась напугать даже взглядом. А потом, увидев в руках фотографию и поняв всё так ярко и точно, как не смог бы (ей так до сих пор кажется) никто другой, сделала что-то, выходящее за рамки нормального для Милены — в два шага сократила между ними расстояние и крепко обняла. Дала прорыдаться, рассказать с запинками и громкими всхлипами о друзьях, об их жизни в стенах дома. О том, как Олег раз за разом спасал её и Разумовского от школьного хулиганья слушала с особым вниманием. Тогда то и состоялся их первый разговор, в котором она узнала, что такое терпеть нельзя. И что законы, на самом деле, не так уж и совершенны, как им говорят. Игорь поджал губы, останавливаясь и смиряя её скептический взглядом. Этот взгляд будто кричал, что она идиотка, и никак не оправдала себя в его глазах, потом что а что это меняет? В принципе, реакция не новая, папенька ей такое не только взглядами, но и колкими словами говорил, сетуя на то, что она ведёт себя, как распоследняя дура, и в восемьсот двадцать шестом году по ней бы плакала висельница. Она же всегда отвечала на это с напускной весёлостью — безумцы меняют мир, и она не остановится, пока не сделает этого. — такие уроды, как гречин, должны в тюрге по рукам ходить, а не на свободе по клубам, Игорь, как ты не поймёшь? Они обвинили девочку в том, что он её убил. Девочку, не её. И всё из-за кучи денег его папашки.  — а что изменит этот митинг, Лен? — мужчина устало проводит по лицу рукой — и так каждый раз, когда он по просьбе Фёдора Ивановича или по собственному желанию пытается узнать, зачем ей всё это. — ты…правда не понимаешь? — ей, не смотря на возраст, на серьёзность, конечно же напускную, вмиг расхотелось что-то объяснять. ЗАчем, если он задаёт такие вопросы? — нет, не понимаю. Что с того, что десяток человек постоял на дворцовой, а потом их всех скрутили? Ты только наживаешь себе больше проблем, и не только себе, позволь заметить, а всему нашему отделу. — майор вновь возобновил движение к машине, достав из кармана потёртой, видавшей виды кожаной куртки ключи от авто -не своего, служебного. А Прокопенко напротив остановилась, как вкопаная, глупо хлопа глазами — Игорь…мы ведь россию меняем — она начала шёпотом, срывающимся, будто не говорила целую вечность — эти ублюдки кормяться плотью нашего народа. Эта девочка, которая могла стать невероятным, светлым человеком, которая уже была им — умерла. Умерла потому, что какой-то урод захотел этого.А наша власть, хвалёная — голос повышался также непроизвольно, как Гром пятился назад, явно не ожидая такого пояснения — консституция, созданная дл людей решил, что он даже условного срока не достоин! Что он может жить, пока Лизу — с ресниц, пушистых, подкрашеных водостойкой тушью сорвалась одинокая слеза — закапывают в землю прямо сейчас! Мы не просто десяток человек, Гром, мы люди, которые хотят перемен. Которые ждут их, которые устали со смирением наблюдать, как тонет наша собственная страна страна. — Хэй, Лен, слушай, давай ты немного успо… — на плечо, худое, подрагиваюющее от внезапно поднявшейся вверх по горлу ярости и окутавшего в одночасье ледяного ужаса от тотального непонимания Игорем того, в каком кошмаре они живут легла мозолистая, тяжёлая ладонь вышеупомянутого. И была тут же скинута, упрямо, с поджатыми губами. посмотрев на него с несколько секунд всё ещё влажными после накатившего глазами, будто размышляя, давая второй шанс, капитуляцию, возможность прощния и не увидев в карих напротив ни капли понимания, Прокопенко выдохнула. Разочарованно, мотнув головой с копной русых, вьющихся на концах волос.А потом зашагала вперёд, обогнув его, словно спасая кожу от резко вспыхнувшего между ними огня. — Прокопенко, ну куда ты… Милена! — скажи отцу, что я сегодня побуду в общаге. Домой что-то совсем не хочется. Доберусь на метро — не переживай, с плакатами на главных ветках стоять не буду. — обида была дикая.Больше, чем обычно, словно её предали. И вроде бы она прекрасно знала, почему Игорь именно такой -они десять лет знакомы, он ей как старший брат почти. И всё равно сердце заходится в танце, как бешеное, ведь он действительно ничего не понял -она о глазам видела. Не понял, почему она вышла на дворцовую площадь, почему орала, не боясь заключения, что Гречкина необходимо посадить как можно скорее за решётку. Ха-ха, в этой стране скорее посадят их бравую команду, это доказали уже сегодня -их схватили опперативнее, чем вышепомянутого, машину которого искали почти три дня, хотя номера были известны — все камеры засекли их. В попытке избавиться от холода душевного девушка обняла себя руками, потирая ладонями предплечья. — Милена, не дури! Я может чёт не то сказал, ты извини… Да ёб твою, Милена! Кричал он уже в пустоту — шутро завернувшая за стенку какого-то дома русоволосая скрылась, будто бы растворилась в подёрнутом дымкой тумана вечере. *** — Рита, я дома! — громко проговорила она в пустоту комнаты. Общежитие филологического факультета Санкт-Петербургского государственного (не всё конечно, одна отдельная комната, в которую она, от сердца отрывая, ещё на первом курсе вбухала едва скопленную за одиннадцатый класс на подработках двадцатку, потому что обои грозились оторваться вместе с кусками стен, как, собственно, и савдеповская люстра) встретило её нихрена не приветливым холодом и молчанием. Соседка её, девчонка ветренная, которая выбрала Французский лишь потому, что тот был языком любви, и вообще, красивые высокие блондины с голубыми глазами валяются не на дороге, а на лавках возле общаги, в хлам убуханые после сессии в очередной раз умотала на свидание, прикрепив к стене скотчем записочку с предупреждением о том, чтобы она полила суккулент и съела оставленные на кухне в кастрюле пельмени. Прокопенко поджала губы, кидая скептический взгляд на настенные часы и замираяв позе зю -попытке стащить себя кроссовки без участия рук — и понимает, что в шесть сорок вечера от пельменей, да и от кастрюли, наверное, тоже, осталось одно только воспоминание. Хотя, стоит отдать Рите должное — она о ней позаботилась, понимая, что бедняжка с митингов, к которым соседка относилась на удивление серьёзно и порой даже плакаты помогала рисовать, вернётся не скоро. — эх блять, вот и все мои пельмени. Может к Бестужеву сходить…? — с пацанёнком этим она сразу подружилась, ещё на первом курсе, по двум чертовски важным причинам. Первая — рыжие волосы почти по лопатки, которые он неизменно в хвост завязывал, напоминая ей об одном из самых важных когда-то людей, а вторая — фамилия, как у одного из главных декбристов. После «Союза Спасения» у мальчика вообще чёрная полоса началась, ведь Лена ещё несколько дней декламировала каждое слово тамошнего Мишеля, предписывая его именно Даниилу Бестужеву. Тот хмурился, проклинал тот день, когда согласился покормить её в «первый и последний раз, пожалуйста, кто знал, что с общеей кухни филе свистнут» и пожал руку, пообещав себе мысленно, что научит всем премудростям общажной жизни. Зато теперь почти каждый день ждёт её у дверей общаги, провожая до корпуса факультета, любезно делится сигаретами с ментоловой кнопкой и выслушивает ругательства и недовольства по их же поводу. И учит-таки премудростям общажным, уже три года подряд учит, будучи четверокурсником, ибо Прокопенко можно по праву назвать самой херовой ученицей года-ведь ничерта она не запомнила за всё то время. Дверь она скорее прикрывает, чем захлопывает — за время, проведёнеое в пути до общаги успела поостыть, хотя на Грома всё ещё была обижена и жалела, что не высказала ему всего — несколько аргументов появились в её светлой голове на подходе к общарпанному зданию, когда она уже в четвёрты раз прокручивала у себя в голове их странный диалог. — ладно, Лен, не переживай — привычка говорить с самой собой въелась в голову тогда, когда она начала с завидной частотой видеть на стенке приклееную скотчем бумажкку от Риты. И ведь не раз задавала себе и ей вопрос, где юная филолог находит, блять, столько нормальных мужиков на территории кампуса — дальше бы она не пошла, а на уродов и дураков не повелась бы -в самоуважении и вкусе на мужчин ей среди третьеекурниц равных не было — вот сейчас поставишь телефцон на зарядку и по-очереди всем всё расскажешь. Папе, маме, всем-всем — она будто пыталась успокоить себя, хотя в душе понимала, что разряженный во время митинга телефон и её дальнейшее заключение это пиздец, причём не только для нервов приёмных родителей, но и для её собственной многострадальной персоны. Рюкзак был аккуратно сгружен на в попыхах заправленную кровать, телефон вместе с ветровкой, закинутой на всякий, ведь штурмовать власти было запланировано даже холодным вечером, отправились туда же. Более аккуратно она расположила бутылку с водой, маленькую аптечку и так и не съеденный бутерброд. — ладно, может даже к Бестужеву бгать не надо — совсем забыв про него всего пару часов назад, теперь Лена считала его чуть ли не манной небесной по вкусу.Но, пожалуй, только по вкусу -внешний вид сплющенного бутера оставлял желать скорейшего выздоровления. В тот самый момент, когда она пыталась разобраться, какой стороной впихивать в телефон штекер от зарядки и материлась, как Жириновский после прошедшего где-то в Европе гей-прайда, в дверь кто-то постучал. Это точно была не Рита — та влетала, как е6учий ураган, разражаясь кучей французских матов с таким чувством и мастерством, что казалось, она все года обучения только маты французские и зубрила, забив на всё остальное болт. И точно не Бестужев — тот всегда стучал с расстановкой, мелодично и энергично. А её гость стучал так, что даже6 через дверь понятно — ещё пару телодвижений и он сдохнет прям у неё под порогом. А значит, Варианта было всего два- либо батюшка, либо консьержка. И чего она боялась больше, разбираться пока не хотелось. Мысленно попросив у Будды, Аллаха, Иисуса, Макаронного Монстра и Филиппа Петровича, их препода по французской истории и по совместительству самого прекрасного мужика всея филологического сил моральных пережить предстоящю пытку, Прокопенко поплелась к двери. Однако, открыв её, не увидела ни красного после бега и криков о том, какая она всё же дрянь неблагодарная отца, ни не менее красной, но тут уж скорее от друга нашего " Пяти озёр» Зинаиду Ивановну, которая вечно отчитывала её за разбросаные по комнате шмотки и открытую форточку. Перед ней стоял мальчишка курьер, держа в руках коробку с чем-то, чего она явно не заказывала. Увидев её, тот явно немного опешил и даже испугался, делая полшага назад. Лене захотелось в начале рассмеяться, а потом спросить, не ошибся ли мальчик, несший коробку, перевязанную элегантным красным бантом адресом. — Григорьева Милена Александровна? — чутка хрипловатм и совсем не детским басом спросили её, от чего она вздрогнула и даже отмерла, понимая, что с минуту на него бессовестно пялилась. --- Прокопенко — машинально поправляет она, не понимая, откуда курьеру известна её мстарая фамилия, которую й поспешили сменить сразу послее усыновления — ты чего хотел, малой? — Вам тут посылка-- бодро проговорил бас, протягивая ей коробку — объёмню, даже слишком. не пицца, значит не Бестужев, позаботившийся в самый нужный момент. Не Бестужев- значит не ей, потому что бабки закончились ещё неделю назад, и перебивалась она мамиными домашними пельменями и соленьями прошлых лет. подгулявшими, но хоть что-то, что поможет дожить до следующей стипухи, на которую она старательно шла, посещая даже никому нахер не всравшуюся физ-ру. — получите, распишитесь. — эй, шкет, ты мне тут в почтальона Печкина не играй — както слишком грубо осадила она. смотря на него снизу вверх -тот был явно высоким, раз ей приходилось изворачиваться со своими то метром семьюдесятью шестью. Однако, увидев растерянность в глазах по сути невиновного парня было решено сменить гнев на милость, и сказать уже чуть помягче — ты должно быть квартирой ошибся, я ничего не заказывала. — но мне пришёл именно Ваш Адрес. Вы Григорьева Милена Александровна? Вы. Проживаете на территории общежития филологического факультета Санкт-Петербургского государственного униерситета в сто тринадцатой комнате, второй этаж по коридору слева? Вы. На Ваш адрес гражданин Разумовский заказывал доставку? На Ваш. Получите, распишитесь и не делайте мне нервов, Бога Ради, ы у меня в листе последняя, а я домой хочу — он, не желая больше пререкаться и не давая ей вставить в свою тираду слово просто протянул на подпись лист. Она ещё с минуту тупо молчала, пытаясь повторить всё сказанное также быстро в своей голове, а потом ещё и усвоить хорошенечко. Получалось так себе. А потом мозг, запущенный, увязался за одной деталью, из-за которой её током прошибло. — простите — парнишка был явно рад услышать от неё хоть что-то, ведь каждое её слово значило, что он с большей вероятностью поедет сегодня домой пораньше. Халявщик. но сейчас волновало не это — Вы сказали Разумовский? Курьер пару раз моргнул, смотря на её побледневшее лицо и даже думал спросить, не позвать ли ту брюзжащую каргу, что стояла на рецепшене, упорно расспрашивая его, к кому это он на ночь глядя собрался и не попросить ли у неё корвалола. Потом вновь глянул на бумажку, пробегаясь по ней глазами и уже менее уверено кивнул — ну да. Разумовский Сергей Дмитриевич, заказал на ваш адрес… А дальше она, собственно, и не слушала. Внезапно ослабевшими руками схватила ручку, пугая мальчишку чуть ли не до усрачки своей белой рожей, подписалась там, где он попросил (могла бы даже и на документах о взятии кредита подписаться в таком-то состоянии, так ему, почемуу-то, подумалось) и отправила домой с миром, даже чаевых отсыпав. Тут уж грех было спрашивать, чё с ней там случилось, пусть хоть откинется- зато сегодня он сможет нормально похавать. Закрыв дверь, прижимая к себе белую картонную коробку Милена медленно сползла по ней, вниз, вниз, к полу, больно ударяясь и даже не замечая этого. А в коробке, открытой на том же полу теми же дрожащими руками наспех, оказывается серебряное в пол платье, всё в пайетках, стандартного размера-М, туфли тридцать седьмого и письмо: Приглашаем Вас на закрытый вечер тестирования «Вместе 2.0.»