создавать

дайнслейф создаёт альбедо из снегов, утопивших множество руин, из не терпящих холода сесилий, что рассыпаются в мозолистых ладонях, из падающих стремительно на ночной мондштадт звёзд. дайнслейф создаёт альбедо из собственного расколотого сердца, из мечт, которым не суждено уже сбыться, из отчаянных попыток изменить не что-то там, снаружи, а что-то переломанное глупыми ошибками внутри себя. дайнслейф не вкладывает в него никаких смыслов, не делится какими-то своими мудростями и не навязывает целей, которые успели накопиться грузом тяжёлым за долгие столетия его жизни: проклятой, переполненной лживыми надеждами. дайнслейф рисует только чертежи непонятные на огромных листах — боясь будто ни то катастрофического провала, ни то его безумной и разрушительной силы. дайнслейф создаёт альбедо с опаской; со страхом, прячущимся под кожей мерзкой дрожью, с тягучими сомненьями в своей голове. он возрождает в альбедо лишь что-то материальное, живое, тёплое. дайнслейф пытается зияющую дыру в своём вечном сердце залатать белым цветом чужих волос; запахом сесилий хрупких, что — лепестками невесомыми падают в руки, на мозолистые ладони, теряются где-то меж длинных пальцев. дайнслейф надеется отчаянно на успех; вздыхает нервно, когда чужие донельзя проницательные глаза смотрят на него сквозь ресницы и лохматую чёлку. и он не может сдержать секундного порыва эту лохматую чёлку пригладить рукой. а в чёрных перчатках прячется что-то чересчур сокровенное, и даже альбедо — детищу его, созданию, что сотворено было из души собственной, расколотой на неприлично много частей — не подобает это знать. — альбедо, - сипло зовёт дайнслейф, смотря куда-то ни то сквозь, ни то прямиком во внутренности искусственные, в душу чужую, которую — сам же и создал. кому, как не дайнслейфу, знать, что там у альбедо внутри, между скелетом фальшивым и сердцем едва бьющимся. кому, как не дайнслейфу, в бога ненавистного играть, чтобы в мире этом, карикатурном слишком, быть не одиноким, чтобы — в бесконечности затянутой тонуть с кем-нибудь ещё; тянуть за собой, — как ты себя чувствуешь? и кому, как не дайнслейфу, знать, как себя чувствует альбедо.

𖠄 𖠄 𖠄

альбедо до сего мгновения был уверен слепо, подобно котёнку новорожденному, что алхимией можно объяснить всё: будь то жизнь или смерть, созидание или разрушение, перерождение нескончаемое или мгновенная гибель. альбедо наивно был уверен в своей бессмертности, в юности вечной, глядя на кристалл жёлтый посредине своей шеи — проводит по нему пальцами холёными, вглядываясь внимательно в бледную пустоту, и в голове составляет целые списки вопросов, что должен, нет, обязан задать создателю своему — учителю. и глаза его, мёртвенно-голубые, как у самого альбедо, сверкнут недобро, и снисходительная улыбка тронет чужие тонкие губы. и учитель, непременно, скажет альбедо искать все ответы самому — материю натянутую рвать собственными пальцами; выходить за рамки его пресловутой, ограниченной уроборосом алхимии; смотреть дальше, чем он, альбедо, может на самом деле. и альбедо в этих секундных разговорах всегда ищет какой-то нечитаемый смысл, что будто прячется между слов дайнслейфа — учителя его, наставника и создателя, — и до сих пор не может отыскать ни единой подсказки. он лишь сидит смирно на скрипучем кресле и только голову наклоняет слегка назад, пока дайнслейф медленно заплетает ему волосы. он рассказывает что-то о великом королевстве, куда божества не опускали взора своего, и альбедо в отражении зеркала кривого видит чужую улыбку. дайнслейф расчесывает солнечные пряди, бархатным голосом перескакивая с истории на историю, и дышит альбедо куда-то в макушку. и пахнет от дайнслейфа сладким фруктовым чаем, пылью с книжных полок и чем-то ещё до боли знакомым, родным. и у альбедо внутри сердца, изваянного из льдов драконьего хребта, тепло становится непонятно почему, и он сжимает пальцами голыми рубашку, под которой сердце его бьётся сильнее обычного, подобно бедной птице в клетке, над которой в сию минуту собираются ставить ужасные эксперименты и опыты. альбедо почему-то больно; дайнслейф вздыхает, откладывая подальше расческу, и ещё с полсекунды в голове своей подбирает слова правильные, нужные. дайнслейфу донести бы до альбедо, создания своего, идеального оболочкой и хаотичного душой, мыслями, чувствами, что он — человек. пускай и созданный алхимией глупой, из цветов недавно распустившихся сесилий, из падающих звёзд, что путаются хвостами в лопастях мондштадских мельниц, из книг на неизведанных и древних языках. пускай в нём и ненастоящий скелет, и органы фальшивые, пускай. он — альбедо — человек. самый настоящий человек.

𖠄 𖠄 𖠄

где-то под ногами ревут разъярённые штормом волны, и альбедо пару минут заворожённо разглядывает море необъятное вдали. он смотрит на тонущую в изгибах скал пену, на тьму чернеющей глубины, на мелкий мусор, что вода грозно выбрасывает на берег, предупреждая о чём-то грядущем. у альбедо промокший белый плащ и в волосах спутанных застревают пожелтевшие от резких заморозков листья. у альбедо холодеют непривычно кончики пальцев под перчатками, и он прячет руки в карманы, сжимая и разжимая кулаки в попытке разогнать кровь. и где-то за дождевыми каплями темнеющий мондштадт, из-за стен которого выглядывают только рыжая, грязная черепица домов да белые крылья высоких мельниц. альбедо торопится вернуться обратно, чтобы не промокнуть окончательно, и последний раз бросает шустрый взгляд на синее море. загадочное; его ещё исследовать и исследовать. и в лаборатории снова пусто: оставленные сахарозой, его талантливейшей ассистенткой, записи всякие о недавно начатых исследованиях, закрытые накрепко окна да склянки бесконечные. альбедо падает на стул у высокого стеллажа с книгами. здесь всегда одиноко. но алхимия и не должна быть чем-то открытым, шумным. алхимикам будто предначертано судьбой-обманщицей быть вечно в заточении стен лаборатории и собственных опытов. будто — на алтарь во имя науки, искусства созидания и разрушения, обмена равноценного всё остальное положить им нужно. и альбедо готов хоть мондштадт, хоть тейват целый со всеми его регионами и жителями положить на фантомный алтарь. всё во имя науки, верно же? он заламывает белые в холодном свету пальцы, как только стягивает мокрые перчатки, и взглядом упирается в кофейные разводы на дне чашки. кажется, скоро должен вернуться дайнслейф. альбедо переводит взгляд на окно, за которым рычат гром и молния в угольных, резких тучах, и жмурится до цветных пятен. он так устал за эти месяцы исследований, поисков несуществующих ответов на весьма материальные вопросы. он так устал в попытке доказать дайнслейфу, что хоть чего-то стоит — человек, порождённый наукой и снежинками хрупкими, лепестками сесилий, звёздами, сорванными с небосвода. альбедо мнёт где-то над сердцем свою фиолетовую рубашку и прикрывает глаза. он так устал.

𖠄 𖠄 𖠄

дайнслейф в глаза напротив заглядывает холодно, уставши, и смотрит долго, не моргая практически. у него изорваны на ладонях перчатки и космос целый на внутренней стороне плаща запахан, чтобы — не глядели туда лишние глаза. словно и это его очередная тайна, сокровеннейшая, и альбедо — тоже лишний в этой круговерти звёзд и комет. «учитель...» — начинает было альбедо, подрываясь со стула, протягивая руки голые, с бледной, сияющей под рассеянными лучами луны кожей к дайнслейфу, будто к светилу, к богу, и он тут же альбедо останавливает одним только кивком. снова. оступился — и в бездну расколотую, подобно душе учителя, в пропасть с темнотой холодной где-то внизу. и никаких крыльев ангельских, белых, за спиной не вырастет, и руки любезно поданой не будет — разобьётся. такой его эдем, сад райский ждёт? и ждёт ли он вообще в итоге наглых подражателей бога? отворят ли им живописные, резные, позолоченные врата? — здравствуй, альбедо, - дайнслейф смазано оглядывает лабораторию, которую видел последний раз достаточно давно, чтобы успеть позабыть. он скользит взглядом по масляной лампе где-то за стеллажами, огонь которой тускло и лениво играет тенями с книгами; по склянкам, небрежно кинутым на стол, вероятно, сахарозой, и её же, наверное, записям округлым почерком рядом; по телескопу у противоположного окна, где всё ещё не хватает деталей; по высохшим сесилиям в треснувшей банке на полке. дайнслейф смотрит на ещё мокрого от дождя альбедо, на спутанные бесстыдным ветром волосы, которые он всё так же неизменно заплетает, на руки с худыми, тонкими пальцами без перчаток, на желтеющий янтарём глаз бога под шеей, под его же бледной звездой в середине, — как продвигаются твои исследования? — всё в порядке, я думаю. сахароза недавно начала изучение льдов с драконьего хребта, а тимей... - альбедо говорит много, сухо и сбивчиво, лишь бы заполнить тихую пустоту в лаборатории и будто бы убежать от своих же мыслей, домыслов, что противно расползаются тиной где-то в черепной коробке. он взглядом мечется по пыльному полу, по чужим ботинками и виднеющимся слегка белым звёздам на плаще. альбедо рассказывает что-то о найденных в руинах записях и посланиях, о своих последних исследованиях, об успехах в переводе древней книги. альбедо и про могущественное, разрушенное богами королевство говорит — так, вскользь, и дайнслейф взгляд свой холодный останавливает на чужих голубых, светлых, подобно небу в ясный день, глазах. совсем не как у него. дайнслейф не говорит, где пропадал всё это время, и больше не интересуется, чем занимался альбедо. не интересуется, как тот получил глаз бога, и лишь ближе подходит, оставляя грязной подошвой на полу разводы; он руку к волосам чужим тянет и сплетения пшеничных колосьев приглаживает с трепетом. дайнслейф на альбедо смотрит с искрами во взгляде, играючи будто, непривычно, и прячет светлую, выбившуюся прядь волос за ухо. и дайнслейф в альбедо рвёт какую-то струну натянутую, что до этого хлипко держалась, и взгляд свой устремляет ему в душу — перепутанную, встревоженную; но всё ещё — искусственную такую, ненастоящую. сделанную им, дайнслейфом, наставником и учителем. им — подражателем богов. ненавистных и ужасных, тех, что разрушили его великое королевство. дайнслейф, подобно богу самому настоящему, создал альбедо — из сесилий нежных, что мнутся в его ладонях; из звёзд, которые удочкой ловятся с небосвода, будто рыбы в прозрачном пруду; из всевозможных книжек на всевозможных языках; из чувств собственных, что дайнслейф прятал все сотни лет, и из мечт своих, которые уже никогда не сбудутся.