Когда цветет Шафран

Привет. Меня зовут Сан, и я хотел бы рассказать историю о том, как я однажды умер. Это случилось из-за одного парня. Его зовут Уён. Вернее, звали. С ним меня связывало очень много, и я долго могу разговаривать о нём так долго, насколько хватит меня и моей жалкой жизни. Для начала я опишу его таким, каким я его запомнил. У него были очень мягкие волосы. Я любил их касаться и из-за этого он иногда ворчал на меня, ведь я «портил ему укладку». Они были темными, но ему больше нравилась собственная внешность со светлыми волосами, поэтому мы, бывало, проводили часы в магазинах, пока он выбирал краску для себя… У него была ярчайшая улыбка. Она всегда была такой доброй и теплой. Иногда я специально глупо вел себя, чтобы заставить его улыбнуться. Надеюсь он не сердился на меня за это… У него была очаровательная маленькая родинка под левым глазом и, я надеюсь, что он не знал о том, что обожал целовать ее, пока он спал. Он часто замазывал ее косметикой, считая это своим дефектом, и сколько бы раз я не утверждал, что он прекрасен, он все равно не верил. Наверное, мне стоило утверждать об этом чаще, ведь он ушел, так и не поняв, что он самый лучший человек на земле. У него всегда было очень красивое милое личико. Вряд ли я видел кого-то красивее чем он. Его аккуратный носик, ярко выраженные скулы, острая линия челюсти… он выглядел очень горячим, но при этом он был такой мягкий и нежный, что единственной нашей близостью были поцелуи. Я был счастлив тому, что он всегда улыбался мне. Он был не особо высоким, но не выше меня. Около 170. Мне нравилось то, что он не всегда дотягивался до книг на верхней полке, всегда подзывая меня. Вместо того, чтобы найти нужный корешок самому, я с легкостью приподнимал его, давая самому выбрать то, что нужно. Он всегда казался мне худым и крохотным, хотя сам всегда это отрицал, называя себя толстым и некрасивым. Как-то он решил сесть на диету, и я помню, что долго ругал его за два дня голодовки. Он тогда заплакал, рассказывая мне о том, как не уверен в себе из-за веса, «жира на боках» и «пухлых щек». Я все еще думаю, что мне стоило чаще повторять о том, что он выглядит словно все мои самые тайные желания, ведь я правда считаю своей виной то, что ушел он так и не полюбив себя. Я попросту не успел… Я помню, что он очень любил разговаривать не о чем. Просто болтать о том, как прошел день или обсуждать какую-нибудь книгу или фильм за чашечкой теплого, обязательно черного, чая. Он никогда не любил зеленый чай, а еще скучные книги и ужастики. Их он никогда не смотрел. Наверное, потому, что сильно боялся… Я всегда старался защитить его всем, чем мог. Я дрался за него много раз, и из-за этого он всегда плакал, потому что ему было страшно за меня. Он всегда долго ругался, когда обрабатывал мне ранки на костяшках и не только. Он говорил, что я должен беречь себя, но как я мог сделать это, если кто-то говорил то, что его ушки не должны были слышать? Конечно же я не слушался, но может все-таки мне стоило перестать влипать во все это, ведь он очень сильно за меня переживал У него были холодные руки… почти постоянно. Я грел их своими ладонями, дыханием и заодно отдавал ему свою теплую верхнюю одежду. Я очень любил то, как он выглядел в моих вещах, которые были ему безвозвратно велики. Тогда в них он выглядел еще крохотнее. У него был очень красивый голос, но на ночь он почему-то всегда просил спеть именно меня. Его голос всегда звучал довольно тихо, нежно и всегда пробирал меня до мурашек одним своим тембром. Я любил, когда он напевал песенки, готовя завтрак. Надеюсь он любил свой голос, хотя я даже никогда не спрашивал об этом. Наверное, мне стоило спросить его об этом, но я не успел уделить этому внимание У него были глубокие темные глаза. Он щурил их так мило, когда улыбался. Мне нравились его глаза в независимости от того, плачет он или улыбается, злится или недоумевает. Я любил его всего полностью таким какой он есть, но… есть кое-что, над чем мы не властны. И это смерть. Сиреневые крокусы… Он очень любил эти цветы. Они же его и убили. Каждый день на его нежной коже расцветали все новый и новые цветы… корни которых образовывали кровавые подтеки. Кожа кровоточила практически постоянно и Уён много плакал от боли. Никто не знает, почему вдруг цветы стали покрывать его тело, но они росли очень быстро. На столько, что он смог прожить всего месяц. Он стал мерзнуть в все чаще и каждое утро просил меня не уходить, даже для того чтобы приготовить завтрак. Ему было больно, когда кто-то задевал лепестки, но при этом каждую ночь он все равно прижимался ко мне. Я слышал, как он плачет один от боли. В такие моменты он просил меня оставить его, и я делал то, что он попросил. Сейчас я думаю, что возможно мне не стоило слушать его и быть рядом в такие моменты… Сначала соцветия покрыли тыльную сторону ладоней. Позже, перешли на пальцы и дальше поднимались по предплечью, добравшись сначала до локтей, а потом и до шеи. Наверняка, это было больнее всего, так как я буквально видел небольших размеров луковицы цветов, сквозь бледную кожу, которая теперь постоянно была в синяках и кровавых подтёках. Мне было больно смотреть на то, как больно ему, но я ничего не мог сделать… Скажите, какого это смотреть, как любовь всей твоей жизни медленно погибает у тебя на глазах, но ты абсолютно беспомощен? И вот однажды цветы добрались и до лица, покрывая скулы, подбородок и пространство за ушками. Самый яркий и темный цветок распустился на его родинке под глазом. Вскоре они распустились и на самих глазах, превращая слезы в капли крови. Он перестал что-либо видеть, и я даже не знаю, каким он меня запомнил, но… он всегда просил посидеть с ним рядом. Даже когда ему было больно говорить, от цветов на шее он все равно беседовал со мной все так же не о чем, но вскоре голос пропал так же, как и зрение. Не знаю почему, но я всегда знал, что ему нужно. Я рассказывал ему обо всем, о чем знал, осторожно касался его в тех местах, где цветов еще не было. Он очень любил прикосновения, и я старался помочь ему в этом, как мог. Я всегда был рядом и кажется именно в такие моменты начинаешь вспоминать все то, что когда-то делал не так. Я несколько раз плакал, на коленях извиняясь перед ним за все что когда-либо натворил, а он лишь испуганно мотал головой, пытаясь дотянуться до моего лица, чтобы стереть слезы, но он только делал больно самому себе, а капли крови с глаз пачкали ему щечки, которые уже давно пропали. Мне было страшно. Я боялся его потерять. Ему тоже было страшно. Страшно меня оставлять, но… не одна жизнь не вечна, особенно с такой, никому неизвестной болезнью. Однажды он заплакал в последний раз, у меня на коленях. Видимо он почувствовал, что это уже конец. Я знаю, что тогда он просил жить дальше, потому что он всегда хотел именно этого. Он схватился за мои плечи, хоть ему было чертовски больно от цветов на пальцах, закашлялся, прижался ко мне сильно-сильно и… растаял. Он стал теми самыми лепестками крокуса, осыпаясь на простыни. Ветер ворвался в спальню и развеял лепестки по всей комнате. Я еще долго собирал их, осторожно касаясь каждого, со слезами на глазах выкладывая их в его портрет. Именно в тот день умер тот, кто стал моим миром, а вместе с ним умер и я.