Родственные души

Мало кто замечает, как цветет дуб. У дерева примечательные листья и россыпи желудей, которыми можно набить карманы, а после рассматривать их на солнце, но маленькие кисточки зеленых цветков редко бросаются в глаза прохожим. Стив тоже не знает, как называется цветок, тонкий узор которого становится заметен у него на ладони, пока он старается отдышаться, привалившись спиной к зданию в одной из подворотен, куда ему помог убежать соседский мальчишка. Тот самый, что стоит рядом так же глубоко дыша, сложив густые брови в хмурый домик и разглядывая собственную ладонь. — Как тебя зовут? — Переводя на него взгляд, спрашивает мальчик, упирая руки в бока, от чего становится похожим на взъерошенного воробья. Рубашка выбилась из-за пояса брюк, волосы торчком, серьезные черты детского лица. — Стивен Роджерс, — представляется, совладав с собственными легкими, он и протягивает руку, которую тут же крепко сжимают в ответ. — Джеймс Барнс, — задиристо отвечает мальчишка и дергает Стива на себя, всматриваясь в его лицо, отчего делается немного неуютно, но и слова вставить не дает, — но ты можешь звать меня «Баки». Для друзей только так. Идем, Стив, познакомлю тебя с парнями. Вечером отец открывает для Стива энциклопедию, давая сличить цветной рисунок на начавшей желтеть странице с тонким живым узором, немного темнее кожи руки. А перед сном он долго рассматривает кисточки закрывшихся цветков, на утро раскрывающихся по новой. Несколько дней спустя они с Баки выясняют, что узор реагирует на их пробуждение, так что теперь ни для одного не является тайной, когда спит второй. Как под ключицами проступают веточки кипариса Стив не замечает. Он мучается в лихорадке, пока родители меняют ему влажные компрессы и спаивают горькую микстуру, выписанную доктором Митчелом. Он не знает и о том, что Баки к нему не пускают, настаивая на том, что тот может заразиться, так что в редкие перерывы болезни, когда усталый рассудок возвращается к нему, возможности увидеть обеспокоенный взгляд лучшего — и единственного — друга Стив тоже не имеет. Обо всем об этом он узнает позже, когда астма отступает, оставляя в покое изъеденные огнем душащего кашля легкие, температура перестает зашкаливать, а синяки под глазами немного светлеют. Баки приходит после обеда, когда отец еще не вернулся с работы, а мать Стива уже ушла на смену и рассказывает ему буквально все-все, и показывает свежий узор, за две недели расползшийся на несколько дюймов вдоль ключичных костей. — В следующий раз я обязательно буду рядом, — обещает Баки с той серьезностью, с которой дает ему все свои обещания. Со временем, приносящим новые приступы, они узнают, что этот рисунок, в отличии от первого, не движется постоянно, но разрастается с каждым новым витком болезни. На худой груди Стива разлапистые веточки кипариса выглядят, как острые лапки монстра, старающегося разодрать его грудину, вытащив из той легкие. На оформляющей с годами груди Баки они больше похожи на хитрые сплетения кельтских этнических узоров, в которых его собственным недугам принадлежат лишь несколько комочков темных шишек. На продолжительный срок кипарис становится последним идентичным узором для них. Они становятся старше и различия в ходе их жизни делаются не только ощутимы, но и зримы. У Баки на предплечье расцветают бутонами васильки — по одному на каждую девчонку, в которую тот легко влюбляется и так же легко отпускает. Следом под левой лопаткой проступает стыдливый, закрытый бутон пиона. Стив не допытывается у друга, что произошло, а тот никогда не рассказывает ему о том почему больше не смотрит на красавицу Беатрис, держась от нее подальше. В ответ Баки не выговаривает другу за упрямство, не позволяющее тому отступать в драке, череда которых опоясывает тощие бедра Стива виноградными лозами, ползущими к коленям. Барнс подставляет плечо и развешивает пинков засранцам, выбравшим легкую цель, когда успевает или помогает обработать раны, когда нет. Баки молча остается рядом, когда тишина квартиры давит сильнее каменной плиты, оставшейся на свежей могиле матери — под сердцем Стива к первому нарциссу добавляется второй. Когда на фронт мировой войны призывают добровольцев, у них вновь появляется общий узор — кизил ложится вокруг шеи неровными ожерельем — зеркальным отражением у одного и другого. Они оба не сомневаются в своем желании идти туда, защитить свою страну, быть в первых рядах. Только если Стив уверен, что они должны пройти из боя в бой плечом к плечу, Баки убежден, что война не для Стива. Его стальные идеалы вечно втягивают щуплый зад в большие неприятности, а там, на фронте, он уже не сможет прикрыть его ото всех. Они расстаются с одинаковой тревогой в сердце друг за друга и по утрам внимательно всматриваются в дубовый цвет, чтобы убедиться — жив. Сыворотка доктора Эрскина меняет тело Стива, но не его характер или убеждения, и не узоры, что теперь совсем иначе играют на искусно вылепленном человеческом рельефе. Впрочем, Стиву не до самолюбования. Он выступает на публике, как цирковая мартышка, вместо того, чтобы биться плечом к плечу с теми, кто отдает свои жизни, а от ладоней отвести не может взгляд. На одной раскрываются и закрываются цветы дуба, на другой кротко шевелит лепестками букет анютиных глазок, расцветший на коже вместе с любовью, проросшей в его сердце к прекрасной женщине. Восхитительной женщине, которая идет на риск, помогая ему отправиться за родственной душой, не смотря на условности, полковника и весь этот чертов мир вокруг. Стив не рассказывает ей, от чего у него сердце заполошно барабанит в груди, не говорит о закрытом бутоне нарцисса, выступившем рядом с траурной парой под сердцем, но не стыдиться раскрыть ладонь, давая увидеть — Баки жив, а он должен его спасти. — Я знал, что ты жив, — выдыхает Стив, содрав ремни с тела друга, помогая подняться тому на ноги. В распахнутом вороте рубахи того кизил замыкает кольцо, расползаясь по потной коже. — А я, что ты меньше, — расфокусированным взглядом цепляя знакомое лицо, посаженное на шкафоподобное тело, сипит Баки. Он не совсем понимает, что Стив забыл в логове врага, не понимает, почему тот вымахал так, что может подгонять его, толкая вперед, как соломенную куклу, но знает одно — он может довериться ему и они оба выберутся. Оба выживут. Они выживают и словно кто-то поменял на снимке негатив с позитивом, и теперь все отображается в обратных тонах: Стив в центре внимания, он главная звезда парада, а Баки резко смещается на роль второстепенного персонажа, которому уготовано поддерживать главного героя. Не то чтобы он в действительности был против. Потому что не имеет значения, как это выглядит для других — друг для друга они все еще братья, все еще равные, родственные души, ближе которых не будет ни десяток красоток, ни Пэгги Картер. — Я не помню, что они делали со мной, Стиви, но чувствую себя порой чертовски странно. Словно весь мир вокруг слишком яркий, слишком четкий, — делится как-то Баки, когда они сидят в одной палатке ночью. — Тебе нужно обратиться к врачу. Рассказать. Это серьезно, — настаивает Стив, хмурясь почти до дрожи и совсем не оттаивая под приглушенным смехом родного голоса. — И заработать увольнение? Вот уж хрен. Мы пройдем эту войну до конца вместе, Стив, и никак иначе. Даже не говори об обратном. Этому желанию сбыться не суждено. Ужас за другого растекается по их спинам, в момент падения с поезда, терновыми ветвями. Под сердцем Стива третий бутон нарцисса превращается в истлевшую кляксу, а скорбь душит разросшимся по всей шее кизилом. Дубовый цвет больше не раскрывается, сколько он ни всматривается в знакомый до последней черточки узор, а он смотрит. Смотрит почти не переставая, пока второй руки не касаются тонкие пальцы, опутанные вьюнком. Пэгги не молчит, как это делал Баки, но каждое ее слово имеет свой вес, свою цену, так что он решает двигаться вперед, оставив глухую горечь пустому стакану, для себя выбрав месть и справедливость. Он стирает Гидру не только с карты, но и с лица Земли, как считает, когда направлет самолет в вечные льды океана. Хочет ли он умирать? Хочет ли он заканчивать все вот так, ни разу не сходив с Пэгги на свидание, ни разу не станцевав? Конечно же нет. Как и всякому человеку, отдавшему столь многое, потерявшему даже больше, ему хочется жить, хочется вдохнуть полной грудью чистый воздух нового дня, увидеть улыбку на родном лице, провести не один десяток дней в покое, который он заслужил. Ему хочется жить, как хочется того всякому человеку, не потерявшему себя в войне, но он не сожалеет о том, как поступает, когда закрывает глаза, чувствуя, как усталость забирает его в зыбкий туман сна — ради счастливой жизни тех, кто ему дорог, Стив готов еще раз пожертвовать собой. Он совсем не ожидает, что проснется однажды в совершенно изменившемся мире и, что встретит в нем человека, с которым судьба посчитает его родственными душами. Может быть, в том и смысл, что они с Броком Рамлоу друг для друга, как второй шанс. У Стива за спиной тридцать лет жизни и еще почти век во льдах. У Брока сорок шесть, за которые он повидал еще больше, чем успел Стив в войну, тоже потеряв кого-то. Первое случайное соприкосновение оборачивается браслетом из не расцветшего мирта вокруг предплечья и они оба замирают в немом понимании посреди лифта, несущего их на этаж командования. У Брока стойкая непереносимость соплей, разводимых вокруг узоров на теле и их значений, о которых люди веками составляют целые трактаты, выпускают миллионы статей, ведут еще большее число разговоров, захламляют форумы, рекламные баннеры, и мозги друг друга, словно вся жизнь должна сложиться вокруг встречи с родственной душой или того, что отразится на твоем теле от вашей связи. Он знает, что родился с цветущими ветвями вишни под грудью, что это означает то, что его родственная душа уже была в этом мире и успела пережить какое-то очень значимое событие рядом, пока он был в утробе матери, но ему определенно плевать на это. Лет до десяти он вообще не понимает этого сумасшествия вокруг общих рисунков, соулмейтов и связи, ради поиска которой мать месяцами пропадает непонятно где, возвращаясь со свежими шрамами, перегаром, и затяжной депрессией, очередной приступ которой заканчивается в лечебнице. Брок почти ненавидит это все, когда бабуля забирает его на солнечную Сицилию, называя его мать дурой, и веля не думать об этом всем ни минуты. Он знает, что бабушка с дедом не являются родственными душами и даже никогда не встречали тех, он видит те узоры, что оставлены на их телах этой связью и хмыкает в недоумении на точь в точь повторенные пышные бутоны на их руках, за которые те держатся прогуливаясь даже спустя сорок с лишним лет брака. До того, как возвращается в Америку, к отцу, Брок смиряется с тем, что вокруг будут сходить с ума по поискам своей судьбы и решает для себя, что просто не будет участвовать в этом каламбуре. Однажды он просыпается и вся его левая рука в вязи непонятного крошева, среди которого не удается рассмотреть нихрена даже отдаленно похожего на цветочки или листья. Это совсем не вызывает восторга, потому, что его вполне устраивала чистая кожа, а работа под прикрытием, входящая в спектр оказываемых командой, куда его приняли, услуг не предполагает столь заметной приметы. Командир недовольно кривится на его вид и прямо заявляет, что если у Рамлоу что-нибудь выступит на роже, то тот вылетит из Дельты быстрее чем мяч из-под руки питчера. Брок сцепляет зубы покрепче и принимает к сведению. Когда число прожитых лет переступает сокровенную отметку «тридцать» у него собственный отряд и совсем немного новшеств на слегка потрепанной шкуре. Раскрывшиеся от паха к правой тазовой кости орхидеи остаются ему на память от человека, показавшего, что любовь с гражданским штука дурацкая, но бывающая очень уж чувственной — за происхождение этой метки Брок готов ручаться. Непонятно от чего и к чему соулмейт ему оставляет между лопаток листья папоротника, а за выступившие под нижней челюстью бутоны амариллиса он даже готов того поблагодарить — кто-то из любовников отмечает, что это очень иронично, учитывая жесткий характер боевого командира. Он не ждет той самой, особенной встречи и даже не сразу сопоставляет выступающие из-под ребер бутоны с миссиями, на которых им доверяют поддерживать работу Зимнего Солдата. Только когда спустя пару лет работы на Гидру его допускают до момента активации Солдата, Брок рассматривает под ребрами того точно такое же скопище кленового цвета, как то, что созерцает каждый день на собственном отражении и осознает. — Хер бы его ни знал, что делать с этой информацией, Джекки, — чешет он зашитую парой дней ранее бровь, когда они сидят на съемной хате Роллинса за ящиком пива. По телевизору крутят запись недавнего футбольного матча для всех отсталых, вроде них, не имевших возможности посмотреть в прямом эфире. — Ты же, вроде, плевал на все эти предзнаменования от судьбы, — припоминает Джек, по лицу которого, пересекая косящий глаз, тянется хмельная лоза с мелкими, ершистыми шишками. После почти десяти лет знакомства, переросшего когда-то в дружбу, он не слишком понимает в чем, для Рамлоу, заключается проблема. — Плевал, — соглашается Брок, ни минуты не думая, — но если сначала мне казалось то, что с ним делают не касающейся нас херней, то теперь уже кажется перегибом. Ну, словно этот Солдат мой человек. Мой, понимаешь, Джекки? Как я могу дать кому-то трогать то, что мое? Глупости, конечно. Как бы там с Зимним ни обращались, он представляет собой невероятной силы живое оружие, от мощи и точности которого бросает в дрожь, и которое ему точно не принадлежит. Брок нихрена не обольщается на счет какой-либо привязанности и держится рядом с Солдатом всегда во всеоружии, начеку, чтобы не поплатиться жизнью. Ему доводится увидеть, что бывает с теми, кто попадает под руку идеального Оружия Гидры, словившего глюк — хоронить такое в открытом гробу уже не выйдет. Да и не станут, прикопав где-нибудь тихо в черном мешке. Он в черный мешок совсем не хочет, хоть и выглядит самым настоящим смертником, работая разом и на Гидру, и на Щ.И.Т. Только вот смотреть на то, что делают с Зимним Солдатом, даже настоящего имени которого не знает, становится все труднее. Гидра знает все, и на счет внезапно всплывшей связи тоже, так что Брок не обольщается остаться неузнанным. Однако, то ли руководство уверено в его верности их идеалам, то ли никто не считает это проблемой, но ни его, ни Страйк не репрессируют, а на поддержку Зимнего Солдата ставят с той же регулярностью, что и прежде. Никто даже ничего не говорит ему, когда их, с Солдатом, общение делается чуть более близким: Барнс замечает однажды, во время очередной миссии, идентичные узоры на них, а Броку удается купировать приступ разболтавшихся в голове шестеренок без потерь для операции. После той Зимнего обнуляют, но на следующем задании тот прикрывает его, когда то совсем не требовалось по протоколам, а сам командир никому об этом не рассказывает, пристрелив единственного свидетеля из второй группы поддержки. В течении еще пары лет между ними нет даже лишних диалогов, касающихся чего-то кроме состава операции, только словно по кирпичикам строится немое взаимодействие. Общение, основанное на поддержке в бою, внимании к незначительным деталям друг в друге, обходящим умы окружающих, на чем-то очень отдаленно похожем на заботу или присмотр. Второе, пожалуй, является более точным определением происходящего. — Солдат, иди сюда. Доложить о состоянии, — когда Зимнего первые, на его памяти, серьезно ранят, зовет Брок. Никаких «детка» или «принцесса», как он позволил бы себе обращаться даже с топовым бойцом, будь тот полностью в сознании. Оружие Гидры есть оружие, работающее на основе протоколов, в число которых входят вполне конкретные инструкции по вербальным коммуникациям и никого их них не погладят по голове, реши они эти инструкции нарушить. Весь грубоватый юмор остается в стороне, пока Рамлоу стоит рядом с Солдатом, контролируя того и Мэй, профессионально штопающую агенту бок. Уже дома он обнаруживает на собственном, точно там же, где у Зимнего не останется даже толкового шрама, закрытые бутоны пионов и вспоминает, как успокаивающе говорил с Солдатом, пока накладывал самолично тому повязку, отправив Мэй зашивать уже другого члена команды. Зимний ничего ему не отвечал, но смотрел очень внимательно, от чего где-то под хребтом неприятно сводило леденящим чувством. — Солдат, докладываю обстановку: цель уходит на юго-запад, ведем преследование… — Как слышно, Солдат? Группа «Альфа» запрашивает поддержку, прием… — Солдат, поступил новый приказ. Возвращаемся на базу… — Иди ко мне, Солдат… Брок не называет его по имени, даже когда узнает то. Он понятия не имеет, каким был Баки Барнс из «Ревущих командос», и ему не особо интересно. Зимний тихий, не беспричинно жестокий, стойкий, и этих знаний ему достаточно. Когда понимание того, что однажды придется бежать, выворачиваясь между двух махин, которыми его зажало, приходит к Броку в полной мере, он начинает говорить с Зимним чуть чаще. По несколько фраз, коротких прикосновений, по паре лишних минут взгляда глаза в глаза. Командир кропотлив и внимателен, как при разминировании пары тонн тротилового заряда, установленного в машине, несущейся по магистрали на скорости свыше ста двадцати миль в час, без возможности остановиться. Будет только одна попытка, в которой у него нет ни советчиков, ни помощников, ни учебников. Он в курсе, что оба титана, способные его раздавить, не сводят глаз, и пляшет от этого, как умеют плясать только смертники. О их связи с внезапно вернувшимся к живым Роджерсом тоже очень быстро узнают. Не общественность, к счастью, это для Брока было бы уже слишком. Знает Фьюри, знают бойцы, которые ходят с ними на миссии и видели их хоть раз в открытой форме, знает Пирс, ничего не говорящий вслух, но подразумевающий. Командир ебал вообще-то их всех, вместе с их намеками, подтекстами и красноречивыми взглядами, потому что он не Романов и не другая девка, в задачи которой входит порой разводить ноги, чтобы привести цель к желаемому итогу. Он бы и Роджерса, с его потерянным, слишком серьезным взглядом, и «Вас это ни к чему не обязывает, Рамлоу» ебал бы, может, даже буквально, но на Роджерса как раз не поднимается ни рука, ни что-нибудь иное. То есть, что-нибудь иное поднимается. У кого вообще не встанет на ходячий секс-символ нации, от которого, к тому же, буквально разит уверенностью на каждой совместной миссии? Только Рамлоу имеет привычку хоть изредка смотреть повыше круглых задниц и полной груди, так что отлично замечает этот прямой, предупреждающий взгляд светлых глаз. Ничего общего с льдинками Солдата. У Стива Роджерса очень живое лицо, но то, что на нём отражается, и то предостережение, что читается в каждом жесте, когда Брок на пробу протягивает руку, говорит ему больше, чем все сводки экспертов, анализирующих Капитана Америка почти по атомам. Стив Роджерс потерян в новом времени, не понимает до конца, куда себя в нем приложить, и подспудно боится, что человек, оказавшийся его новой родственной душой, попробует заменить прежнюю. Брок не пробует. Ему оно нафиг не сдалось. Он замечает напряженное внимание капитана и после очередного задания предлагает пойти выпить где-нибудь, чтобы прояснить. — Не загоняйся, Кэп, я ни к тебе в душу, ни в штаны лезть не собираюсь. Не смотри так, в нашем веке много у кого есть пунктик на поиск идеальной пары, увенчанной цветочками. Если хочешь, могу поговорить с Фьюри о замене группы поддержки. — Не стоит, — расслабившись немного, отвечает капитан, в отличии от Рамлоу поддерживая идею о том, что судьбе лучше знать, кто для кого создан, и намеки на коже она проявляет не просто так. Он не собирается прерывать общение. Они начинают потихоньку. Стив не самый болтливый парень, особенно с теми, кому не доверяет. А Броку, как и всему этому времени, в котором оказался, он не доверяет, и служба в Щ.И.Т.е, которая и является их главной точкой соприкосновения, ситуацию в лучшую сторону не меняет. Зато Стив хороший слушатель, умеющий не только молчать, поглощая информацию с тактичным интересом, но и вовремя раскрывать рот, чтобы беседа не превращалась в читку монологов главного персонажа пьесы. Хорошо, что у Брока никогда не было проблем с тем, чтобы много пиздеть не по делу, и пусть до Луки, у которого язык должен был давно мозолями покрыться от количества ежедневной болтовни, ему еще далеко, растормошить Роджерса у него выходит без особого труда. Во всяком случае, сам Брок не чувствует, что напрягается, вытаскивает из Кэпа что-то тисками. В первый вечер они говорят про винтовки, армейские деньки и байки. Во второй он ругается за глаза на выданных в довесок к группе раздолбаев, едва не похеривших ему задание, а потом объясняет Роджерсу, как заказывать детали к мототехнике через интернет, чтобы не наебали. В десятый они гуляют по Бруклину, и уже Стив рассказывает ему, что и где в том было полвека тому назад. Они даже находят старенький кинотеатр, в котором рабочим остался один зал, да и в том сеансы идут всего дважды в день, а кресла не менялись, наверное, еще со времен молодости Стива. Садиться в них Брок категорически отказывается, даже когда киномеханик, по всему виду живущий там же, соглашается запустить им ленту. Еще через несколько встреч они покупают на барахолке старенький патефон. Не то чтобы Стив знал, где тут теперь барахолки, и уж тем более этого не знает командир, в квартире которого качественный ремонт, с новенькой дорогой техникой, темными деревянными полами и тройным бронебойным стеклопакетом на окнах. Зато вместо них об этом знает Гугл, а шила в капитанской заднице достаточно для того, чтобы затащить Брока в базарные ряды, где одни собиратели хлама продают и раздают тот другим. Рамлоу не сложно пошататься среди людей, наблюдая, как Стив делается чуть более открытым среди этого безобразия, но вот чего Брок себе объяснить не может, так это почему он два своих законных выходных проводит в квартире Роджерса, пытаясь с помощью инструкции, советов Кэпа, роликов на Ютуб и такой-то матери реанимировать чертов патефон. Почему он привозит из собственного дома инструменты и в десятом часу ночи ищет работающий музыкальный магазин, а после едет туда за иглами, а потом еще раз, потому что купил не те. Это все похоже на какое-то отклонение в содержимом черепно-мозговой коробки, но когда Стив смеется, заваливаясь на бок кресла, когда отбирает у него пластинку, которую Брок собирается поставить, когда приносит еще одну бутылку холодного темного пива, хоть сам не пьет ничего крепче чая, это ощущается, как что-то стоящее. Он отводит Стива в джаз-бар, где разводит на танцы, делая это из вредности, из желания смутить Роджерса, которого, оказывается, смущать не так уж сложно, а моська у того в такие моменты очень уж славная. Брок делает это, несмотря на признание капитана о том, что тот ни разу не танцевал. После Стив предлагает прокатиться на железном коне, и Брок оказывается позади него, отказываясь верить в то, что прославленный пай-мальчиком Роджерс на деле очень даже любит погонять. Их даже останавливают на одной из трасс, и Рамлоу приходится приложить ощутимые усилия, чтобы не ржать и не скалиться во всю пасть, когда патрульный, запинаясь, оправдывается перед капитаном, которого остановил вообще-то вполне обоснованно. Брок покупает Стиву электропроигрыватель для грампластинок, отказываясь в очередной раз настраивать старого динозавра из чемоданчика. Стив делится с ним парочкой уединенных местечек в городе, где приятно посидеть без лишних глаз. Брок объясняет, как считаются в современности счета за квартиру. Стив приглашает его посмотреть «Звездные войны», на четвертом эпизоде которых они поочередно засыпают, скатившись друг к дружке под бок у дивана. Разлепив глаза первым, Брок поддается сонному порыву и ведет коротко кончиком носа по виску капитана. Он ничего не говорит, когда проснувшийся Стив уходит в ванную, где обнаруживает под коротко остриженными волосами крохотные бутончики крокусов. Они несколько раз выбираются за город и разок даже поднимаются в воздух на Цессне, полет в которой ощущается совсем иначе, чем на военном транспортнике или, тем более, в джетте. Однажды Стив делается очень неловким и несколько дней думает о том, как тактично задать интересующий его вопрос. После миссии, в общей душевой, командир группы поддержки ловит его сосредоточенный взгляд на себе и, расплывшись в привычном веселом оскале, интересуется в чем дело. — Тебе нравятся мужчины? — Спрашивает капитан с таким видом, что даже если у Брока что-то и екает от таких внезапных поворотов внутри, то скатывается тут же в бездну, и нужды поскорее прикрыться полотенцем не возникает. — Типа того. Я играю за обе команды, если ты понимаешь. С этим какие-то проблемы? — Нет, ничего такого. Просто… Брок не смущается. У него вообще эта функция в организме выкручена на минимум и к развитию не стремится. Зато смущается Стив, сердито трет свой орлиный нос и уходит мыться в дальний угол. Командир провожает этот побег и решает подумать на досуге, с чего бы могли появиться такие вопросы, но работа на две конторы - это вам не четкий график офисников, так что с «подумать» не складывается. У него вообще на две недели в голове застревают одни сводки о перемещении цели, которую они гонят, как зайца, через весь Израиль, прижимают на границе с Сектором Газа, успев наглотаться столько пыли и песка, что с трудом держатся от того, чтобы прибить изворотливого мужика на месте. Брок не хочет того понимать ни по-человечески, ни по-мужски. Ему вообще в высшей степени насрать на судьбу того, кого он, без угрызения совести, сдает в загребущие клешни Ситуэла и забывает, отправляясь выковыривать из всех щелей организма песчаные залежи. Воспоминания о странном разговоре настигают его только дома, в постели, когда, просмотрев десяток оповещений, он натыкается на сообщение от Стива. Тот предлагает посидеть где-нибудь вечером, но Броку настолько не хочется куда-нибудь выбираться в ближайшие сутки, что он приглашает Роджерса к себе. Как итог, тот появляется на его пороге следующим вечером с бутылкой хорошего портвейна и букетом. Брок смотрит на меленькие цветочки собранные в щедрую охапку и обмотанные не пестрой бумагой. Цветочки, к счастью, на него в ответ не смотрят, но жизнь это не облегчает. Стив мнется на пороге и, подняв взгляд от флористического безумия на него, командир уверен, что тот близок к побегу. Это внезапно веселит, так что он забирает букет и отступает в дом. — Заходи, чудовище. Целовать в благодарность не буду, уж не обессудь. На ужин лазанья. С выводами он не торопится. Нет, в отношении себя самого Брок ни комплексов, ни заблуждений не питает. Он отлично знает, какое впечатление производит, знает, каких людей привлекает и вообще-то Стив Роджерс не так уж далек от этих категорий, если не учитывать то, что насколько Капитан Америка крутой и уверенный в себе на войне, настолько же пацан из Бруклина безалаберный во всем, что касается личных отношений. А уж между бывшей симпатией Стива, в лице симпатичной британки, и Броком слишком большая пропасть, чтобы прыгать с места в карьер. Когда они садятся за стол, командир с любопытством посматривает на напряженного гостя. Когда подает две порции простой, но до слюней ароматно пахнущей лазаньи, замечает, что кэп сидит убрав руки под столешницу. Когда первые два бокала крепленого вина растворяются в нем, загоняя обратно в то восхитительно-бессмысленное состояние ваты, в котором он проснулся после десятичасового сна мордой в подушку, и так не слишком клеящийся разговор утихает. Брок сползает немного на стуле и с минуту рассматривает нахохлившегося до состояния потрепанной галки Роджерса. — Не поделишься, откуда в твою светлую голову пришла идея подкатить ко мне яйца? — Спрашивает он прямо, заставляя кэпа дернуться и натыкаясь на острый взгляд светлых глаз. Вот теперь тот чуточку похож на Зимнего. — Не пойми неправильно, мне лестно, даже очень, но ведь ты через себя переступаешь. Мне мученические потуги ни в одно место не уперлись. — Брок, ты правда считаешь, что я не способен решиться на проявление симпатии к кому-то только потому, что прежде у меня не было отношений? — Стив старается держать себя в руках. Старается остаться спокоен, что дается не так-то просто после последнего часа, проведенного на иголках, и его оскорбляет то, что человек напротив так однобоко судит о нем, после всего времени проведенного вместе. — Ты до сих пор глаза отводишь, когда Джекки зажимает своего мужика в зале после тренировок, — парирует просто Брок, и он в курсе, что задел капитана за живое. — Я правда хотел бы прямо сейчас уронить тебя в койку, включить какую-нибудь псевдонаучную муть по ящику и отрубиться с полной уверенностью, что когда проснусь, твой шикарный зад будет рядом, в моем полном распоряжении, но вот ты сидишь тут напротив меня и краснеешь щеками от одних этих описаний. А если я тебе предложу потрахаться - в окошко выпрыгнешь? Они замолкают. Брок плывет в сытом, мутноватом мареве, из которого ему совсем не хочется выбираться. Стив сердито сопит, сдвинув к переносице густые капитанские брови. — Знаешь что, здоровяк? Давай-ка попробуем потихоньку и если не… — Мне хорошо с тобой, — перебивает командира Стив и продолжает, не давая помешать. — Я был у Тони, видел их с Пеппер, видел их цветы. Я смотрел на них и вспоминал все те пары, что мне встречались. Баки был мне как брат и раньше не так часто родственные души становились парами, и сначала я не думал, что между нами будет что-то такое. Черт, будь ты женщиной, все было бы проще, но я не хочу, чтобы ты был женщиной. Я не знаю, как правильно называть это и что делать… Мне просто нравится смотреть на тебя, нравится, как ты смеешься, нравится видеть, как тебе в удовольствие заниматься любимым делом. Я не хочу потерять тебя, Брок, понимаешь? О, Брок понимает. Отлично понимает, что где-то кому-то наверху прилетело по котелку так надежно, что трогательно-серьезный Роджерс, беспомощно смотрящий на него с противоположного края стола, безнадежно влюблен. Будь это какая-нибудь девица из Щ.И.Т.а, он бы поржал и дал пару хороших советов, как не облажаться на первом свидании. Будь это мужик, присвистнул и напутствовал чем-нибудь столь же путным, что и с женщиной. Однако гордость Америки умудрилась втрескаться по уши не в кого-нибудь, а в него, Рамлоу, совершенно не понимая абсурдности всего положения. Потому он поднимается со своего места и неспешно делает те три шага, что отделяют его от Стива, давая тому отсрочку, возможность устроить побег, саботировать это дурацкое признание и заявить, что кому-то проспорил, даже если это будет самым нелепым и тупым, оправданием на свете. Тот, конечно же, не пользуется шансом, и Брок прислоняется к упрямому капитанскому лбу своим, укладывает тяжелую руку на коротко постриженный загривок и заглядывает в светлые глаза. — Где тебя такого только выкопали, Роджерс? Ты хоть представляешь, что с тобой сделать могут за такие пристрастия? — Может быть, я не очень опытный, но не тупой, — напоминает спокойно Стив, расслабившись под горячей, тяжелой ладонью. Прикосновения точно такие, какими он их помнит, какими воображал, позволяя кавалькаде мыслей затоптать все остальное, что могло быть в голове. Этот человек так прочно въелся в его жизнь, в его душу, во сны и переживания, что как бы страшно и непонятно не становилось от себя самого, Стиву хочется попробовать. Хочется прикоснуться самому, и он не отказывает себе, проводя жесткими пальцами по заросшей щетиной щеке, подставляясь доверчиво, когда Брок трется носом о нос. Словно они коты на окне. — Идем в спальню, Роджерс. Так и быть, до третьего свидания обещаю не приставать. Просто посмотрим что-нибудь, и я выгоню тебя в ночь, как порядочная девица. В ночь никто никого не выгоняет. Они так и засыпают на широкой постели, под оживленный бубнеж диктора, вещающего о связи глобального потепления с появлением летающих тарелок, прибывших, вероятно, из галактики ПлакТу. Стив рассматривает мирно сопящего ему в плечо мужчину, обнимая того поперек крепкой спины и подумывая о том, что должен перебраться в гостиную на диван. А еще о том, какие длинные у Брока ресницы. Сам Брок отключается где-то на третьей смене кадров с диктора на льдины со спящими медведями и присоединяется к тем, обхватив широкую капитанскую грудь, в которой бьется уж больно доверчивое сердце. Они в самом деле ходят на свидания. Не то чтобы вектор их встреч как-то кардинально меняется и вместо привычных локаций они начинают посещать по списку топ-сто лучших мест для свиданий в Вашингтоне или держатся все время за руки и воркуют. Нет. Это моментально довело бы обоих. Просто теперь дистанция между ними меньше, а прикосновений друг к другу чуть больше. Брок забирается замерзшими после скоростной езды руками под куртку Роджерса и не обращает внимания на охи того, греясь о горячий живот, прежде чем они устроят себе пикник под звездами. Идея спонтанная, и проще было подняться на какое-нибудь стеклянное здание, но во-первых, там наверняка ветер, а во-вторых, Стив отказывается так извращаться. Лучше выбраться за город. А в следующий раз они сидят на полуоткрытой лекции по современным разработкам в области военной инженерии, где не слишком молодой, симпатичный мужик в форме собирает вздохи курсанточек, занявших уголок недалеко от выхода, объясняя в меру простыми словами, как работают все те новомодные системы, от которых у Кэпа обычно плавятся мозги. Они выезжают на стрельбище, посещают дюжину разномастных музеев, проводят отличные выходные в национальном заповеднике, ради поездки в который Броку приходится взять отпуск на пару дней, и ссорятся из-за какой-то херни посреди Чайна-тауна, не обращая внимания даже на льющий за шиворот дождь. Они почти не выражают своих отношений публично, но дома даже Стив сбивается со счета поцелуев и объятий. Оказывается, он очень даже тактилен, а девчонки не просто так любят гладко выбритых мужчин, но командир точно не тот, кто будет выскабливать щеки ради любовника, так что это Стив запасается кремом против раздражения и не только для лица, потому, что Брок так же не из тех, кто чего-то стесняется в постели. За несколько месяцев он открывает для любовника столько видов ласки, заставляющей сознание улетать, что даже о их разнузданности Роджерс думать не может. Брок чистый кайф ловит, когда мощное, желанное тело дрожит в его руках, а из сознательных фраз слышать доводится только собственное имя да просьбы продолжить. Стив попал ему в руки девственником, но, видит тот, кто заправляет этим миром, учится тот так быстро, что очень скоро уже у Рамлоу вышибает мозги, когда он оказывается прижат к развороченной постели. Как это ни странно, но смена рода их близости остаётся без внимания. Бойцы не сыпят шуточками, руководство в Щ.И.Т.е не велит писать заявление по собственному и даже не переводит подальше друг от друга, храни их всех Господь, даже Романов держит язык и взгляды при себе. Броку прилетает только с обратной стороны медали, о которой он ни разу не забывает. — Ваша связь с Капитаном не может продолжаться, как прогулка в тихий денёк, вечно, — говорит ему Пирс, не удосужившись даже посмотреть, предпочитая вид за окном. Брок стоит перед столом, заложив руки за спину, и практически ощущает затылком прижатое к тому дуло. Метафорическое пока, но в Гидре момент, когда все становится материальным, слишком короток, чтобы открывать рот не подумавши трижды. — При всем уважении, сэр, вам было известно об этом уже давно. Что вы хотите, чтобы я сделал? — Я хотел бы, чтобы вы выехали куда-нибудь в тихое место, выкопали себе сами яму и пустили пулю в голову, — начальство оборачивается на него резко, и Броку чудятся девять голов в отражении за спиной Пирса. — Однако, по стечению обстоятельств, вы оказались не только родственной душой Солдата, вызывая в работе того неполадки, но и связующим звеном с Капитаном. Гидра слишком ценит ресурсы, способствующие достижению цели, чтобы разбрасываться ими. Вы понимаете, о чем я? — Хотите себе в коллекцию Кэпа? Сломать его будет сложнее, чем Зимнего. Брок держится собранно, но не напряженно. Он уже думал об этом, проворачивал десятки раз причину, по которой до сих пор его не вывезли в черном мешке куда подальше, и приходил к мысли, что либо Гидра хочет избавиться от Капитана, используя их связь, либо хочет того себе. Вполне может быть, что испытав неудачу с одним вариантом, они исполнят другой и, да, Брок обязан им поспособствовать в этом. Хайль, Гидра! — Для этого вы здесь. Вскоре вам поступят новые распоряжения, будьте внимательны и поприсутсвуйте при активации Солдата. Он должен работать идеально. — Есть, сэр. Брок не только присутствует при выводе Солдата из криосна, но и дает тому знак, что время пришло. Один из тех долгих взглядов, к которым окружающие стали привыкать, когда Зимний признал в нем родственную душу, связь с которой было не стереть даже обнулениями. Больше пяти лет у них ушло на подготовку, организацию путей отступления, схронов, запасных площадок, прикрытия. Больше пяти лет кропотливой работы, начавшейся с опасений Рамлоу за то, что программа Солдата не оставила ничего от собственного сознания, что верность того Гидре выше выводов, что тот способен совершить сам, сильнее привязанности родственных душ, делать ставку на которую было не безумием, а идиотизмом. Брок рисковал тогда, впервые заговорив с Солдатом о том, что тот мог запросто расценить, как измену, даже среди намеков, но еще больше он рисковал теперь, когда в их и без того сложной схеме появилась переменная в лице Стива Роджерса. — Он не будет проблемой, — после того, как Брок заговорил о возвращении Капитана, произнес тихо и жестко Солдат. Больше командир не поднимал эту тему, пока они не начали обсуждать конкретные сценарии действий. В их тандеме с Зимним практически ничто не отличалось от стандартных миссий. На Солдате было планирование, организация, исполнение. На Броке поддержка, снабжение, координация на местности и, что важнее, контроль состояния Зимнего, частота обнулений, их качество. Пришлось найти и взять на несколько лет в заложники семьи техников, на имена которых указал Солдат, и все ради одного момента. — Слушайте внимательно, у нас три минуты, — говорит Брок, застрелив Блэквола, когда они заезжают под мост и колонна останавливается. — Гидра хочет себе Кэпа и она его получит. Романов и ты, глазастый, валите с Хилл, а тебе, Роджерс, я прострелю лёгкое. Ничего личного. Он не успевает договорить, как по задней дверце фургона начинается пальба. За боковыми дверьми тоже и очень скоро раздается лязг металла, после чего их резко дёргает назад. Брок наставляет на Стива пистолет, сидящей ближе всего Сокол кидается на его руку. Короткая борьба рассыпается звуками пыхтения по салону, когда задние двери попросту вырывают. Снаружи взрывается светошумовая граната, палят уже и внутрь салона. Командир стреляет сначала черному мудаку, перечитавшему комиксов о героях, в бедро, пинает его в зияющий проем вслед за вывалившейся Романов и целится в Капитана, порывающегося выйти следом. Один выстрел в ногу, один в спину, очередь из автомата, подхваченного с пола, по сорвавшейся с места машине, в которую Романов и нового дружка Стива профессионально упаковывают, отступая. — Прекратить огонь! Все! Хватит! — Кричит он, седлая истекающего кровью Роджерса со спины, стягивая ему руки стальной леской. — Капитан у нас, уходим, — командует он, выбравшись из уничтоженной машины. Капитана вытаскивают и грузят в салон другой, а он идет на свое обычное место, вытирая кровь с рассеченной скулы. Минуту спустя ему докладывают о потерях с их стороны — трое убитых, двое легкораненых. Ни одного выжившего идейного последователя Гидры среди его людей. На этой мысли Брок закрывает глаза и даёт себе несколько минут передышки до базы. Руководство остаётся довольно результатом, несмотря на непрезентабельный вид доставленного груза и упущенных агентов Щ.И.Т.а. Это всё мелочи, ведь тело Капитана легко справится с таким ранением, а до мелких сошек дела нет, особенно на грани реализации проекта «Озарения». Брока не хвалят, но и не ругают, допуская сопровождать Пирса к Солдату. — Я его знаю, — говорит Солдат, поворачиваясь к тому, присевшему рядом. — Это так. Вы виделись на предыдущем задании. Этот человек, как и ты, станет частью Гидры, поможет осуществить ее цель. Вы оба — великий дар нам. Ты будешь помогать тренировать его. Хорошая работа, Солдат. — Но я знал его раньше, — влажные брови изламываются, а взгляд начинает блестеть, как и всякий раз, когда Зимний близок к срыву установок. Пирс вздыхает, на секунду коротко кривится лицом и поднимается, направляясь на выход. — Обнулите его, введите по новой в курс и продолжайте работать. Брок не может не обернуться, когда слышит за спиной крик заглушенный капой. Он знает, что так нужно, но держаться своего места в плане как никогда трудно. Пирс — очень умная, но недостаточно осторожная скотина, уверенная в собственных силах. Брок даже может понять это пьянящее чувство вседозволенности, которое возникает, когда все складывается, как по инструкции в учебнике тактики, пули в очередной раз пролетают аккурат мимо, не пробив черепную коробку вместе с защитным шлемом нахрен, а враги складываются к твоим ногам только что не в ровный рядочек. Легко поверить в то, что ты достаточно хорош, чтобы вертеть эту жизнь, пополам с судьбой, на собственном детородном органе, представляя себе отпуск где-нибудь на Фиджи. На деле, с годами, проведенными в постоянном напряжении от близкой смерти, учишься не расслабляться до последнего, пока не переступишь порог казармы, точно зная, сколько выжило-ранено-убито и что миссия закончилась, но Александр Пирс не солдат, он командир. К тому же ослабивший бдительность. В боевиках команда главных героев собирается перед началом задания, обсуждает план, перебрасывается пафосными фразочками или вставляют лирическую сцену с душевными метаниями героя, личные убеждения которого противостоят неприятной реальности. Будь Брок в боевике, у него бы вышла предельно скучная сцена, потому что утром следующего дня, на который назначен старт «Озарения», он просыпается с разламывающейся от боли головой и дело не в выпивке или чем-нибудь подобном, а в обыкновенном стрессе, напряжении, раскаленным прутом поворачивающимся у него в хребте с того момента, как он отдал Роджерса в руки научников Гидры. По плану душ, блистер с обезболивающим, чашка кофе и выезд на базу к обычному времени, за которым последует начало рабочего дня, тренировка, сборы. Самолет Совета директоров прибывает в аэропорт вовремя, но группе сопровождения приходится проторчать в пробках по дороге до офиса вдвое дольше запланированного. Он мучается от тошноты и зудящей тяжести в глазах на переднем сиденье, кондиционер не слишком-то спасает, и это напоминает адскую неделю где-то в Африке, когда наниматель усиленно сношал его в мозг каждый день, а вся команда, с ним во главе, умудрилась потравиться, со всем букетом сопутствующих последствий. Джек косится на него через зеркало заднего вида и ничего не говорит. Командир, в очередной раз, благодарен его тактичности. Они разделяются уже в здании, когда трое отправляются сопровождать членов Совета и Пирса, а он, с остальными, идет позаботиться о запуске хэликериеров, который поддерживают, по большей части, бойцы второй группы. Он хотел бы сказать, что у Дарка руки из жопы, мозги там же, а ребята его не дотягивают до Страйка вполовину, но правда в том, что те отличные штурмовики, с ахуенным опытом за плечами, и застать их врасплох удается только со спины. Перестрелка выдается короткой, жесткой и незаметной для обитателей офиса. Тревогу никто не поднимает и уж тем более они не допускают, чтобы новость о потере целой боевой группы добралась до Пирса, вешающего лапшу на уши Совету. — В чем дело? — Решающий вопрос задается, когда Роллинс заходит в зал для конференции, вооруженный и собранный. — Ваше время подошло к концу, — отвечает с улыбкой Александр, стоящий на пороге исторического события, созданного его собственными руками. Он вложил столько сил, средств и влияния в этот проект, столько лет подготовки, кропотливой работы. Еще совсем немного и победа Гидры станет безоговорочной. Тщательно выстраиваемый карточный домик складывается в груду картонок, когда концентрацию пафоса в сцене повышает появление Фьюри. Брок сказал бы, что это лютая херня для кино, поэтому наверху находятся Джек с Карлом, профессионально ликвидирующие угрозу для Совета, пока Романов демонстрирует чудеса боевой акробатики, разоружая и фиксируя Пирса. Поэтому и потому, что Брок должен уничтожить программу, из-за которой весь этот сыр-бор случился — это не приказ, не задача с одной или с другой стороны — личная инициатива, входящая в перечень того, что Зимний посчитал необходимым для обеспечения их безопасности. От него только и требуется, что подняться на один из хэликериеров, войти в систему и вставить носитель в нужный разъем, а дальше программа, о происхождении которой он не спрашивал у Солдата ничего, как и о многих иных деталях, сделает свое дело. Так просто и так много шансов закончить жизнь за очередным из поворотов, когда кто-нибудь из солдат Щ.И.Т.а или Гидры что-нибудь заподозрит. Брок не думает о Зимнем или о Стиве, он вообще не думает ни о чем кроме своей задачи, потому что посторонние мысли в раз выведут его из строя. Он достаточно хороший боец, чтобы знать, в какие моменты нужно отключать голову, не замечая ничего лишнего, даже если это распускающиеся на его коже цветы. Белые халаты пропускают Зимнего в бокс, где лежит под капельницей Капитан, без лишних вопросов. Ранения нанесенные Роджерсу, не критичны, а с учетом его метаболизма и современных технологий, восстановление обещает быть чудовищно быстрым. Однако тот до сих пор не предпринял попытки выбраться, так что фиксирующие оковы на руках и ногах кажутся излишеством. Халаты суетятся вокруг, стараясь не обращать внимание на Солдата, а тот неотрывно смотрит на знакомое лицо, всплывавшее в памяти последние годы вместе с ошметками позабытой личности — извращение, являвшееся следствием опытов. Он мог бы дать точный доклад по любой проведенной миссии в качестве Зимнего, но потратил годы, чтобы не удивляться мыслям о том, что тощий Стив подкладывал в боты вместо стелек газету или о том, как солнце яркими зайчиками играло на его лице, когда они валялись в высокой траве. Он вспомнил большую часть жизни Баки Барнса, но все равно не ощущал себя им, а оттого было странно чувствовать недовольное, нервно ворочающееся чувство в грудине, возникавшее при взгляде на плененного, скованного человека перед ним. Они были родственными душами друг другу, но ни воспоминания, ни реальность совсем не походили на то, что он привык испытывать рядом с боевым командиром. — Баки? — Стив не сопротивлялся с того момента, как пришел в себя. Может, дело в препарате, бежавшем по организму вместе с кровью, а может, в том, что Брок сумел предать его дважды за неполную неделю, а может, в том, что Бак был жив, но служил теперь Гидре. — Ты в безопасности, — хриплый голос слишком тихий, а прикосновение к коже, где темнел мирт, почти обжигающие. Стив не вздрагивает, но скашивает взгляд на собственную руку, где под пальцами Барнса распускаются бутоны, остававшиеся закрытыми даже когда их с Броком отношения обрели новый вид. Вот чего им не хватало, вот чего они ждали — связи с Баки — эта мысль вгоняет в легкое отупение. — Ты в безопасности, — повторяет Солдат, отходя к двери, которую должен запереть, чтобы выиграть несколько минут на то, чтобы привести Роджерса в чувства. Он не знает, что будет делать потом, что скажет, когда Стив спросит, но это не имеет значения, пока миссия не завершена. Ликвидировать базу и захватить дневник, с кодом, а после эвакуировать Роджерса на безопасный объект и дождаться Рамлоу — простой план, в котором он преуспевает. Небольшая квартира служит им пристанищем почти неделю, половину которой Стив спит не слишком здоровым сном, а Зимний изучает его. Он вспоминает поочередно значение каждого узора на бледной коже и все то, что связывало его прежде с этим человеком. Так близко, что можно рассмотреть, как дрожат светлые ресницы, тот кажется совсем молодым, словно прошедшее время совсем его не коснулось, и от этого делается горько. Солдат не должен испытывать эмоций, не должен придавать значение чувствам, но сидя напротив узкой койки, над которой висит мобильная капельница, ему хочется, чтобы Стив почувствовал это, разделил, как в прошлом они делили тайны, горести, счастье и потери. Ему почти физически хочется причинить Роджерсу боль, сломать его, вывернуть, чтобы тот понял, что испытывает он сам, а потом Стив просыпается. — Баки, — он зовет сипло, и не очень знакомое чувство стыда обжигает Солдата, когда он бесшумно оказывается рядом с бутылкой воды, слишком много всего в мутноватом взгляде, — Бак, ты жив. — Мы на конспиративной квартире, слежки нет, командир еще не пришел, — ему не удается отозваться на пугающую надежду, большими буквами прописанную на лице Стива, потому он спаивает тому полбутылки воды, осматривает и провожает до санузла. Стоит под незапертой дверью, слушая, как Роджерс справляется, готовый незамедлительно помочь, но не готовый столкнуться с упрямым, ровным взглядом, который настигает, стоит им вернуться в единственную комнату, огороженную от кухни. — Баки, ты меня помнишь? — Помню. — Расскажи мне все. Стив просит мягко, но уверенно, как это было когда-то на войне, пока Барнс следовал за ним, стараясь всегда быть рядом и прикрыть спину, несмотря на резко увеличившуюся пропасть между их возможностями. Тогда откровение казалось чем-то сложным, теперь кажется чем-то исключительным. Солдат молча уходит из квартиры до вечера, а вернувшись в сумерках заговаривает без предисловий. Он рассказывает про повторный плен, про эксперименты Золы, про тренировки, ломку, установление контроля. Говорит о пробуждениях, Гидре, обнулениях, встрече с командиром. Стив слушает друга, обратившегося в сгусток теней, засевших в углу. Они не включают свет, и его глаза без труда различают предметы, оттого смотреть на сгорбившегося, словно сильно постаревшего, Баки еще тяжелее. Несколько раз он желает прервать того, успокоить, обнять и пообещать, что все будет в порядке, но Солдат продолжает говорить, и Стив слушает, невольно растирая на ладони дубовый цвет. Как давно он перестал обращать внимания на тот? Сколько раз у него была возможность узнать обо всем? На сколько он продлил мучения друга, страдавшего от издевательств Гидры все те десятилетия, что сам он провел во льдах? Рассказ доходит до Брока, и Стив давит в себе самый сильный позыв заставить чужую речь утихнуть. Предательство любовника горит колючим комком в брюшине и слышать о том, как давно тот знал про Баки, о том, как они все спланировали, о том, что тот решил переиграть обоих своих нанимателей, уничтожив программу, с которой и началось «Озарение», пока Щ.И.Т. занят чисткой своих рядов, тошно. Стив не знает, как относиться ко всему, что услышал. Не знает, как простить предательство, которое не начинает выглядеть иначе даже после того, как перед ним выложены все карты. Потому он закрывает глаза и укладывается обратно на постель, несмотря на то, что за окном набирает силу рассвет. В последующие пару дней атмосфера в квартире разряжается. Переспав с мыслями о жизни друга и предательстве любовника, Стив возвращается к обычной капитанской манере, проистекающей из стойкости и лучших убеждений. Он не предпринимает попытки покинуть их убежище и связаться с кем-нибудь из друзей только потому, что Баки объясняет свое категоричное отношение к этим идеям. — Гидра давно проникла в Щ.И.Т. и укоренилась в нем. Служба планировала массовую зачистку рядов при удобном случае, они использовали двойных агентов для сбора информации. Сейчас такой момент наступил, но гарантий, что они справляются нет. Вдобавок, нет никаких гарантий, что сам Щ.И.Т. можно считать союзниками: они отдали тебя Гидре, чтобы ты не мешался и не уничтожил их заодно с ней. Пока командир не подаст сигнал или не появится подлинная информация о безопасном контакте, будем держаться на расстоянии. — Ты считаешь, что Рамлоу можно доверять? — Он далек от общепринятых определений чести или совести, но он первым пришел мне на помощь и помог восстановить самосознание. Вдобавок, он недостаточно умен для того, чтобы в одиночку обыграть Гидру, Щ.И.Т. и меня. От чего-то последнее замечание Баки, произнесенной с той же серьезностью, что и прочие, заставляет Стива поверить ему и немного улыбнуться. За неимением иного развлечения они продолжают разговаривать, и чем дальше, тем легче это дается Солдату, от сухих выкладок с информацией по деятельности Гидры или Щ.И.Т.а доходящего до коротких, оживленных рассказов о том, как они планировали этот побег, или о том, что он помнит о их прошлом. Стив рассказывает о том, как пал во льды, как пришел в себя, о том, как напрягало это время и о том, как захотелось дать Рамлоу в рожу, как только понял, что их связало судьбой. Просто потому, что показалось, что тот может претендовать на место Баки, занять которое тот так и не попытался. Броку удается просочиться в их разговоры со странной простотой. С одной стороны, это отторгает от него еще больше, а с другой, они узнают этого человека с тех сторон, посмотреть на которые не было возможности. Не специально. Просто Зимний не может не обращаться к поступкам командира, когда объясняет Стиву, как им удалось совершить то или иное действие, как он сумел избежать последнего обнуления и многих в прошлом, как построил ментальную защиту от некоторых установок Гидры, вбитых ему на подкорку, как его впервые сорвало, когда он увидел на смуглой коже этого человека вишневый цвет, появившийся у него самого после того, как он случайно помог спасти жизнь роженицы вместо того, чтобы ликвидировать ее, как свидетеля. А Стив рассказывает о том, как Рамлоу помог ему адаптироваться, о том, что командир не обращал внимание на их связь до последнего, убежденный, что это все брехня, о том, как тот матерился на все лады и поцапался с командиром другой группы поддержки, когда он явился домой раненым. Стив хотел бы поделиться с Баком и тем, что Брок, оказывается, достаточно семейный мужик, с растущими из нужного места руками. Хотел бы рассказать, как тот едва не огреб от страуса и что с ним нужно порой ругаться, чтобы заставить отдыхать во время восстановления после травм. Хотел бы посмотреть на реакцию друга, когда тот узнает, что командир, к которому он явно питает не только доверие с привязанностью, но и уважение, спит порой на диване в обнимку с игрушечным мягким Голлумом, о происхождении которого умалчивает. Хотел бы сказать, что не ожидал от себя влюбленности в мужчину старше себя, что был счастлив последние месяцы, что внутри теперь непрестанно ноет, но оказывается не готов ни говорить, ни слушать ответ. С той же самой неготовностью он встречает самого Рамлоу, который проходит в квартиру поздно вечером и обменивается с Солдатом несколькими короткими фразами, прежде чем Зимний опускает направленное на него оружие. — Все в порядке, — говорит Брок, с лица которого не успели сойти следы ударов. Он не приближается ни к одному из суперсолдат после того, как передает Зимнему сумку с вещами для Стива. — Для Зимнего готовы выписать помилование, если медкомиссия подтвердит вменяемость. Фьюри временно вернулся на пост директора и ждет разговора с Кэпом. Я отвезу вас на базу. Стив душит в себе глухое раздражение, набирающее обороты, пока они спускаются до машины, рассаживаются в той и едут ровно в том направлении, которое Рамлоу озвучил. Тишина в салоне давит на нервы все сильнее, накручивает, и непривычно тихий, Брок, до конца пути открывающий рот всего дважды, не облегчает это состояние. Напротив, Стив чувствует, как его начинает душить желание заставить любовника говорить, заставить того отвечать, задеть, вывести из себя, запереть где-нибудь вместе с собой, пока они оба не выбесятся. Его хочется ударить, вытряхнуть всю дурь и дерьмо, которых, оказывается, куда больше, чем он себе представлял. Глядя на разукрашенное, изможденное лицо Рамлоу, мелькающее то и дело в зеркале заднего вида, Стиву хочется спросить, когда тот в последний раз спал, и наорать на него за то, что это было явно слишком давно. Противоречивость чувств, вызываемых Броком, окончательно выводит его из равновесия. Потому он срывается на, оказавшемся вполне живым, Фьюри. Они орут друг на друга за закрытыми дверьми кабинета, из которого Ник высылает даже агента Хилл. То, что Щ.И.Т. столько лет позволял Гидре множиться и укореняться в себе, уже зная об этой заразе, приводит Стива в состояние раздрая. Он отлично помнит, как создавалась эта организация, для него это было ведь совсем недавно, и принять видение человека из новой эпохи, решившего, что можно позволить ситуации развиваться самой по себе, кажется невозможным. Фьюри, не сгибаясь под его авторитетом, пробивает в ответ собственное мнение, указывает на тысячи спасенных жизней, на сорванные планы Гидры, которые они могли опережать и корректировать силами шпионажа, объясняет, что только так можно было узнать всех, кто замешан, и отсечь разом все головы змеи, которую они — то самое бравое поколение Роджерса — добить не сумели. Такой глобальной операции, как они проводят сейчас, не было со времен Второй Мировой, и позволь они Капитану сделать все по-своему, это привело бы только к массовым беспорядкам, которые непременно были бы использованы врагом, чтобы скрыться. Спустя несколько часов им обоим приходится принять тот факт, что все допускают ошибки, что они тоже допускали их в прошлом, а прямо сейчас главная задача состоит в том, чтобы сосредоточиться на последствиях. Именно о них они и продолжают разговор спустя десять минут передышки, за которые Стив успевает промочить горло, а Фьюри принять горсть препаратов, без которых пережить последующее совещание с агентами, введение Капитана в курс текущих дел и планов, попросту нереально. Оказывается, что составленная на агентов Гидры информационная база настолько объемная, что для уничтожения одних только баз требуется привлечь Мстителей и боевые группы по всему миру. Про то, сколько «гончих псов» спущено на отдельных людей, вереница имен которых тянется бесконечной лентой по интерактивному голубому экрану, даже говорить не приходится. Стив сразу же ставит жесткое условие о освобождении Баки из-под стражи, куда тот был помещен, едва покинул автомобиль, и присоединении того к Мстителям, а чуть позже просит заменить им группу поддержки с Боунс на Страйк. Как-то так все и возвращается на круги своя, обращаясь в монотонную рутину, состоящую из непрекращающихся операций по ликвидации, дестабилизации, спасению и передаче на реабилитацию. Мстители сотрудничают с новым Щ.И.Т.ом, управление которым переходит в руки Коулсона. Именно в этот момент все понимают, что Фьюри исчерпал себя, и речь тут не о качествах командира или готовности разгребать последствия, а о банальной слабости человеческих тел. Новшества приходят с каждым новым днем, и Стив ощущает себя словно вновь совершил прыжок из театра военных действий в новый век, оглушающий своим беспощадным потоком. Присутствие рядом Баки, претерпевшего изменения, но оставшегося на его стороне, остается тем самым столпом, за который он держится изо дня в день. Общение с единственным родным человеком помогает ему пережить и другой, морально изматывающий, аспект новой жизни — абсолютный холод, пришедший на смену их, с Рамлоу, отношениям. Нет, Брок не бегает от него и не избегает разговора о случившемся, еще до первой совместной операции найдя возможность переговорить. Просто это заканчивается совсем не тем, чего Стив ожидал. — Я не собираюсь оправдываться, — расставляет спокойно свои позиции командир, не стесняясь смотреть прямо в глаза капитана. — Да, я знал про Барнса и был частью Гидры задолго до твоего возвращения к живым, и поступил так, как счёл лучшим. Как бы там ни было, то, что случилось между нами, не было частью планов или чьим-то приказом. Поверишь ты в это или нет, кэп. — Ты мог мне рассказать обо всем, — сердито отвечает Стив, но в этой злости больше непонимания и боли. Его разум способен самостоятельно дать ответы на все терзающие душу вопросы, но той не объяснить логическими доводами, почему предали, почему доставили боль, почему теперь смотрят так спокойно, чуть устало, словно они говорят не о их связи, а задерживают друг друга на нудном совещании. — И нихрена путного из этого не вышло бы. Ты сам знаешь об этом, Роджерс, не заставляй меня расшаркиваться в объяснениях очевидного. Давай просто оставим всё, как есть и пойдем дальше своими путями. — Просто? Ты считаешь, что это просто можно оставить? — Он в самом деле хочет его ударить. Лишь бы не видеть помутневший взгляд, лишь бы не слушать слова, давящие в крошево то, что осталось от осколков короткого счастья. — Да. Иногда дерьмо случается, ты вроде бы должен уже об этом знать. Перешагни и иди дальше. Стив все же впечатывает кулак в любовника, к которому все не приклеивается приставка «бывший». Драки не выходит: Брок получает несколько крепких ударов, не слишком удачно защищается и уходит, оставив разбитого этим Стива, ощущающего себя так, словно это ему врезал кто-то сверхсильный. Они будто бы возвращаются в самое начало знакомства, когда метки на коже в самом деле ничего не значили, а профессиональная, слаженная работа была единственным, что их связывает. Только нет больше шуточек, острых комментариев и грубоватого флирта. Нет разговоров о чем-то кроме миссий и коммуникации за пределами служебного пространства. В какой-то момент Стив замечает, что не только Брок избегает его, но и сам он сводит контакт с тем к минимуму. — Вы как два барана, застрявших перед воротами, — делится однажды недовольством Баки, которого начинает доставать то, что из них двоих самым страдающим в доме оказывается далеко не он, со своим ПТСР и прочим букетом последствий жизни в Гидре. — Не хотите вы общаться, ну так не общайтесь, только сделайте уже рожи попроще. — Бак, ты сейчас не к месту. — Стиви, спрячь свой капитанский взгляд куда-нибудь, на меня это не действовало ещё в те славные года, когда мы грели задницы друг о друга в продуваемых палатках, гоняя фрицев. Давай я приглашу за тебя младшую Картер на свидание или того кудрявого из снабжения? — Сходи лучше на хрен. На свидание, в итоге, он не идет ни с Шэрон, ни с тем кудрявым из снабжения, ни с кем-нибудь еще. Как только число операций сокращается, а свободное время увеличивается пропорционально тому, Стив возвращается к полузатворническому образу жизни и вспоминает про старое увлечение. Холст и краски в новой эре стоят не намного дешевле, чем в его прошлом, так что он испытывает странное удовольствие, скупая несколько сумок материала в светлом магазине на соседней от дома улице. А после освобождает часть своей спальной, затягивает стены и пол плотной пленкой, устанавливает мольберт, набирает палитру и не вылезает из комнаты, пока десяток холстов не сменяют друг друга, принимая на себя все тревоги, боль, горечь и тоску, что кипели в нем до того момента. После становится легче дышать, проще общаться с окружающими, они выбираются с Баки на небольшие прогулки и даже посещают совместно психотерапевта. Оказывается, совместная терапия для соулмейтов не такое уж новое веяние и тройных союзов не так уж мало, и помочь им могут, не собирая всех в одной комнате. К тому моменту, когда Брок заглядывает в его кабинет на базе, Стив уже не кипит закольцованным потоком эмоций, перетекающих от гнева до отчаянной надежды. Он уверен в собственном чувстве, оставшемся у него к боевому командиру, и в том, что хоть, и не смог простить предательство, принял то, принял мотивацию Рамлоу и готов двигаться дальше, независимо от пережитых чувств. — Найдется свободный вечер? — Спрашивает Брок, не проходя далеко от входа. — Конечно. Они встречаются у Капитолия и успевают добраться от того до Парка Сената, дожидаясь сумерек, прежде чем заговаривают. Стива совсем не тяготит молчаливая прогулка. Брок не может похвастаться тем же, но впервые за прошедшие месяцы ему делается словно бы проще дышать. У него получается уничтожить программу, и само собой, это имеет последствия. Черт его знает, кого ему следует опасаться больше, тех идейных агентов Гидры, которых ещё не успели прикончить, или других нанимателей, но прилетает ему именно от последних. Щ.И.Т. готов его в расход пустить за нарушенные планы, состоящие в ликвидации Гидры путем того самого оружия, на которое она сама и рассчитывала, так что когда заключение в карцер сменяется допросами, и так по кругу, он честно выдает все то, что знал и имел за душой. Не будь у него десятилетнего стажа за спиной, на события которого можно сослаться, все было бы сложнее, и будь у агентов больше времени, все тоже было бы сложнее. Однако служба не в том положении, чтобы разбрасываться кадрами, да и сохрани они «Озарение», это вылилось бы в повторение только что допущенной ошибки. По итогу его просто отпускают и делают вид, что никакой стычки интересов не было, а следом повышают уровень допуска, пожизненно оставляя под надзором организации. Как только выдается возможность, Брок идёт в бар и напивается. Он методично накидывается, вливая в себя рюмку за рюмкой, пока мир вокруг не начинает напоминать безумные русские горки, а гнойное, паршивое чувство, росшее внутри, не лопается. На следующее утро ему тошно от выпитого накануне, а не от себя самого, и реальность, в которой Стив Роджерс не захотел сам послать его далеко и надолго, принять удается как-то полегче. Он не испытывал вины или стыда, когда приглашал Роджерса в свою жизнь и в свою постель. Не чувствовал угрызений, продолжая жить собственной жизнью за спиной любовника, человека, верившего в знамение о родстве их душ. Он не чувствовал этих дурацких чувств, даже когда стрелял Стиву в спину, связывал самолично, передавая Гидре — тогда им владело только беспокойство за то, чтобы пуля прошла ровно так, как он хотел, не оставив обширных повреждений, чтобы капитана не успели потравить чем-нибудь ядреным, чтобы Зимний его вытащил, спрятав их в безопасном месте. Тогда эти чувства казались оглушающим, но оказавшись наедине с прорезавшейся горечью сожалений, Брок понял, что нихрена он раньше не понимал. Оказывается, Роджерс так прочно въелся в него и его жизнь, что тишина собственной квартиры оглушает. Во снах приходит всякая чушь, которую по пробуждению он помнит лишь мутными ошметками, алкоголь легко пролезает внутрь, но опьянение не приносит никакого облегчения. Даже зная, что он порвал с капитаном самолично, от одной мысли связаться с кем-нибудь ещё тошнит, и дело не в цветках на коже, не в дрожащих лепестках, и не в том, что всеми признанный соулмейт Стива вернулся к тому. Просто Брок так прочно влип в исключительного человека, куда более сложного и откровенного, чем может себе представить общественность. Влюбился в живого Стива Роджерса, с его отвратительными старомодными манерами, любовью к тако, отличным французским, на котором тот мог звучать как влюбленный мальчишка, читая вслух поэтов позапрошлого века или как докучливая проститутка, когда начинал нудеть о правилах. Изучил черты лица и тела, запомнил на ощупь горбинку на носу, старый шрам над коленкой и ровные, жесткие пальцы, вытащил из героя такие звуки, каких тот сам от себя не ожидал, и впитал все это. Полюбил так, что теперь иного не хотелось и все вокруг казались паршивыми овцами. Даже Барнс, никогда не вызывавший никаких подобных желаний, попав под изучающий взгляд, был разобран на недостатки, отделявшие его от образа Стива. Что поделать с балаганом в собственной голове Брок не знает. Потому просто живет дальше, ходит на задания, тренирует Страйк и новый набор агентов, ряды которых восполняются, заделывая бреши, образовавшиеся после чистки кадров. В редкие выходные заставляет себя куда-нибудь выбраться, чтобы не засесть с бутылкой дома, и возвращается к оставленной еще лет пять назад привычке подымить. После того, как Солдат осваивается в новой, неограниченной протоколами, реальности, возвращает себе имя Баки Барнса, Брок сжигает красный дневник вместе со всем его содержимым, включая ключи активации Зимнего, и соглашается с тем общаться не только на службе. В отличии от Роджерса, вид которого каждый раз вызывает тупую боль где-то в животе, Барнс для него почти не меняется. Чуть больше разговаривает, чуть человечнее выглядит в гражданской одежде, с коротким ежиком волос, и вгоняет в ступор только когда одной улыбкой да парой слов растапливает женские сердца. На предложение присоединиться к нему на терапии Брок шлет бывшее идеальной оружие Гидры заковыристыми ебенями. Мозгоправ ему ни разу не помогает своими бесценными подсказками. Не дает нормального совета, как избавиться от гложущего чувства вины перед Роджерсом. Брок переваривает в себе это снова и снова, вспоминает все, что между ними было, и ищет момент, до которого захотелось бы все откатить, сказать себе самому, что вот в тот день он был мудаком, похерившим все собственными руками. Выходит, что день тот если и был, то только тот самый, когда все началось, когда он пригласил Стива выпить, когда согласился общаться. Потому что все, что было после, было с самого начала взвешенным, сделанным сознательно или являющимся закономерными последствиями. Отвечая на вопрос о чуде, Брок точно не сказал бы, что хотел бы вернуться назад и не совершить чего-то. Даже в тот день, когда он сказал кэпу, что им нужно разойтись, даже тогда, под обвиняющим, болезненным взглядом Роджерса он сделал ровно то, что собирался, что считал правильным. Только от вины за боль, что он доставил этим Стиву, это не избавляет и в итоге Брок сдается. Устав плыть против течения вслед за своими убеждениями, он идет на поводу у робко поднявшего голову желания и приглашает Роджерса на встречу. Оказывается, рядом с капитаном все так же спокойно и приятно, как было когда-то «до». На аллеях ни к месту много людей, но они почти не мешаются, Брок не чувствует раздражения от того, что кто-то смотрит на них, от того, что они молчат больше часа, шагая в неизвестное «вперед». Когда впереди показывается бронзовый журавль, он притормаживает и тонет в вопросительно-обеспокоенном взгляде Стива. А потом молча утыкается этому живому достоянию нации в плечо и закрывает глаза. — Извини. Нет ни сил, ни желания на развернутые речи. Не хочется выворачивать содержимое собственной черепной коробки, нет сил объяснять почему поступил так, а не иначе, почему тогда сам оттолкнул, а теперь пришел проситься обратно, как бродячий пес. Не хочется даже слышать то, что скажет Роджерс. — Придурок. Стив сгребает человека, которого полюбил сам не знает за что именно, в крепкие объятия, утыкаясь носом в ежик знакомо пахнущих волос. Брок под его руками напрягается, каменеет, не вынимая рук из карманов куртки, а затем расслабляется и прижимается еще теснее. Они так и стоят посреди аллеи, ведущей к мемориалу, не обращая внимания на все косые взгляды и шепотки любопытных прохожих, пока Рамлоу не задирает голову, чтобы столкнуться лбами с капитаном. — Удавлю своими руками, если еще раз так поступишь, — предупреждает Роджерс, и Брок готов поклясться, что это не пустая угроза. У него ребра практически трещат в тисках знакомых рук, но от этого чувства иррационально хорошо. — Это не твой стиль, Кэп, — отзывается он и глухо ухает, когда его стискивают еще крепче, поднимая над землей, практически встряхивая. Хочется Стиву в самом деле перетряхнуть его мозги, что ли? — Удавлю, — повторяет капитан и не отпускает любовника на землю, пока тот не признает, что услышал, понял и принял последнее предупреждение. До съемной квартиры Стива они добираются тоже пешком, от чего, по итогу, ноги гудят так, что первым делом после душа оба заваливаются на диван, заворачиваясь в три безразмерных пледа. За окном аккурат накрапывает дождик, с едва слышным шуршанием винил передает звуки мелодичного джаза, а Стив рассматривает живой узор цветущего мирта, лепестки которого может заставить шевелиться на чужой коже. — Христос великий, это случилось! — Баки ломает уединенную тишину своим появлением, вваливаясь в квартиру с грязной коробкой и парой безразмерных пакетов из супермаркета. — Не прошло и ста лет, как два барана объяснились. Нет, подождите, не двигайтесь, я должен заснять этот исторический момент. — Барнс, вали-ка ты по добру, пока цел, — огрызается лениво Брок, чувствуя, что выбраться из стальной хватки любовник ему не позволит. Он всегда подозревал, что эти двое идут комплектом друг другу, но не думал, что доживет до момента, когда подобное «счастье» свалится ему на голову. — Успокойтесь оба, — настоятельно просит Стив, прекрасно зная, как нужно обращаться с обоими, чтобы возражений не возникало. Баки скрывается на кухне, разговаривая с кем-то или сам с собой уже очень тихо, а Брок обмякает в его руках, не порываясь больше никуда уйти. Стив продолжает любоваться растительным узором на смуглой коже, улыбаясь коротко, когда командир ведет пальцами по его коже, заставляя бутоны заколыхаться, поддаваясь касаниям. Связь родственных душ остается для него точно таким же волшебным чудом, каким была много лет назад, когда на тонкой ладошке оживали по утрам дубовые цветки.