Ты ведь любишь меня?

Ночи с Эрвином были бурными. Бурными, громкими и жаркими. Капрал часто срывал голос, выкрикивая имя своего командира и нередко на следующий день с трудом принимал сидячее положение. Иногда, после проведенной со Смитом ночи, все тело Аккермана покрывали укусы и засосы, а иногда, бывало, даже неяркие синяки. Пару раз, когда Эрвин, не сумев во время опомнится, оставлял «укусы любви» на слишком заметных местах, их замечала Ханджи. «Это что же у тебя, Ривай, следы любви?» — весело и довольно громко спросила Зое, смотря на не яркие фиолетово-синие пятна на шее капрала, что их ещё пересекали красные следы укусов. «Заткни свой рот, четырехглазая» — грубо кинул в ответ Аккерман, отводя взгляд и стараясь не обращать внимания на беспрерывные и очень громкие попытки Ханджи угадать его партнёршу. Бывало и такое, что капралу на следующее утро — или даже несколько дней — было сложно отдавать приказы рекрутам, ведь его горло, по тем или иным причинам, все равно связанным с главнокомандующим Разведкорпуса, было не в том состоянии, чтобы это выполнять. Солдаты подшучивали над этим, строя догадки о том, кто же этот бедолага, которому приходится делить кровать с их крайне неразговорчивым и вообще хладнокровным капралом, но Ривая это не волновало от слова совсем. Не волновало так, как не волновала бы Эрвина потеря очередного отряда или Ханджи очередной засос на его шее. Ведь что тот, что та смирилась что с тем, что с иным. Смиту было плевать на перечеркнутые во благо общей цели жизни, а Зое удалось раскусить Ривая и немалыми усилиями выпросить остатки неведомой ей ранее информации. Владея нужной информацией, она, будучи довольно умной и смекалистой, быстро поняла, что к чему и за полторы недели «расследования» пришла к выводу, что партнёром Ривая все это время была не какая-то опрятная, невысокая девушка — и даже не Эрен, на что она, почему-то, хотела надеяться — а Эрвин. Эрвин Смит. Высокий, мускулистый, временами грубый, не самый честолюбивый — и, самое удивительное — мужчина. Не то, чтобы Ханджи не ожидала от Ривая подобного, она просто не была готова к тому, что его партнёром окажется именно главнокомандующий Разведкорпуса. «Погоди» — округлила глаза Зое и даже сняла очки, — «Хочешь сказать, я права? То есть ты и. Эрвин?» «Заткнись, Ханджи.» — фыркнул Аккерман, укрываясь от взгляда девушки чашкой чая. Было очень неудобно и раздражающе признавать, что она была права, но и подавать виду тоже было нельзя. «Так. я права?!» — удивлённо воскликнула Ханджи, убедившись в своих догадках до конца — Ривай называл ее по имени только тогда, когда признавал ее правоту, но не хотел говорить это прямо. Став тем, кто первым разгадал тайну Аккермана, Зое дала клятву молчать и держать свое слово до того момента, пока эти двое сами не захотят раскрыть все карты. Другими словами, она пообещала хранить молчание до конца своих дней, ведь вряд ли кто-либо из них хотел всеобщего признания и на то было несколько причин. Одной из них было то, что капрал не был тем, кто хотел кричать о своих отношениях. Он воспринимал любовь как теплое, глубокое и медленно пылающее чувство, которое нужно хранить в своем сердце и не давать ему угаснуть, будто бы это чувство было маленьким, но очень горячим, буквально обжигающими огоньком. Аккерман ценил это мягко пылающее в груди чувство и того, из-за кого оно разгоралось и болезненно, но так приятно обжигало сознание. Он не хотел кричать об этом и не хотел давать ему угасать лишними, пустыми словами, поэтому ни одно публичное признание или даже раскрытие тайны перед своим отрядом не имело право на существование, ведь просто было бессмысленным. Потому что любовь — то, что так сильно, но в то же время приятно обжигало его грудь, пылало ярким огоньком в глубинах души и как тяжёлое похмелье заставляло рассудок мутнеть — была тем, что должно было таиться в душе. Таковым было понятие Ривая о любви и таковой была одна из главных причин, по которой никто и никогда не должен был узнать об отношениях Аккермана и Смита. Что же касалось самого Эрвина, главнокомандующего Разведкорпуса и любовника капрала, то с его стороны почти не было никаких возражений касательно раскрытия их тайны. Он не воспринимал любовь так ярко, как ее воспринимал Ривай. Для него любовь была душным чувством, которое несильными, продолжительными волнами разносилось по всему телу и лёгкими импульсами заканчивалось на кончиках пальцев и ушах. Он не имел ничего против того, чтобы рассказать об их отношениях с Аккерманом хоть всему разведкорпусу, ведь не считал этот факт позорным или подобным этому. Но, какими бы не были мысли Смита, он молчал и не мог произнести ни сло́ва касательно того, чем чаще всего заканчиваются их вечерние чаепития или как проходят особо темные ночи. Потому что даже если его мысли по поводу любви и очень сильно отличались от мыслей Аккермана, он все же ставил его мнение выше своего и продолжал молчать. Эрвин не хотел терять Ривая и даже сам не знал почему. Он не хотел оставаться без него, но и не чувствовал того, что испытывал к нему капрал. Не чувствовал тех будоражащих волн, что яркими импульсами отдавались бы на кончиках пальцев, чуть ли не заставляя ронять предметы, не чувствовал того, что чувствовал бы, будучи влюбленным. Он дорожил капралом и не хотел его терять, он нравился ему, Смит восхищался им, переживал за него и радовался каждой победе и улыбке. Он дорожил им, но не любил. Возможно, это была лишь сильная симпатия, распространяющаяся не только на внешность, но и на характер, но даже так это не было тем, чего от него хотел Аккерман. Это не было любовью. Возможно, чем-то бо́льшим, чем симпатия, но меньшим, чем любовь. Середина между этими двумя понятиями, которой не хватило бы на серьезное будущее, но которая продолжала развивать их отношения, состоящие, по большей части, из секса. Конечно, бывали и милые, романтичные моменты, но пересчитать их можно было на пальцах одной руки. Быстрые поцелуи в щёку, игривые укусы за мочку уха, несильные оттягивания кожаных ремешков и нечто подобное. Эрвин однажды даже умудрился взять Ривая на руки, но было это всего лишь один раз и то, Аккерман после этого был настолько смущенным, что до вечера ходил с румянцем на щеках. «Эрвин, черт тебя дери…» — Ривай посмотрел в большие голубые глаза Смита и в ту же секунду отвёл взгляд. — «Опусти меня!» — приказал капрал и его щеки вспыхнули румянцем. Главнокомандующий Разведкорпуса, держащий на руках маленького и хрупкого на первый взгляд Аккермана, улыбнулся и приподнял одну бровь. «Что-то не так?» — словно бы ничего не было, спросил Эрвин, даже не думая отпускать Ривая. «Отпусти меня» — капрал пробубнел куда-то в руку Смиту и попытался слезть сам, но главнокомандующий его удержал. «Разве тебе не нравится?» — дразня Аккермана, спросил Эрвин и приблизился к нему. Ривай не ответил, лишь прекратил свои попытки выбраться из крепких рук Смита и резко повернулся к нему лицом: «Слушай меня сюда, Эрвин» — капрал схватил главнокомандующего за его украшение в виде ярко-зеленого камня и притянул к себе, — «Либо ты меня сейчас отпускаешь, либо я.» — Эрвин сначала немного опешил, но быстро взял ситуацию в свои руки, нагло усмехнулся и подался вперёд, перебивая капрала поцелуем. Цепкие пальцы Ривая медленно отпустили драгоценный камень и сжали рубашку Смита, притянув его ближе к себе. Так что в целом подобные отношения устраивали каждого: Аккерман состоял в отношениях с тем, кого любит, а у Эрвина был регулярный секс и постоянная забота о нем. Не то, чтобы он в ней нуждался, но получать ее от Ривая было приятно. И поэтому все было прекрасно. Каждый был доволен и каждый наслаждался таким раскладом событий. Все шло прекрасно — никаких ссор, никаких тайн, никаких упрёков и никаких напряжённых моментов. Только Эрвин молчал и все никак не мог рассказать Аккерману о том, что чувствует на самом деле. Да и не собирался, если обдумать всю ситуацию. Он не хотел делать капралу больно и не хотел лишать себя его присутствия и доверия. Ведь все было чудесно: Ривай даже и не думал о том, что во всем этом может быть подвох. Значит, можно было молчать и не делать ничего, лишь извлекая выгоду и наслаждаясь каждым проведенным вместе моментом. «Ты ведь любишь меня?» — капрал немного опустил чашку с чаем и его холодно-серые, завораживающие глаза блеснули в огне нескольких свечек. «Что, прости?» — переспросил Эрвин, приподнимая одну бровь и надеясь, что мимолётного волнения в его глазах не было видно. «Я тихо или непонятно говорю?» — сухо повторил Ривай, делая глоток из белой, отполированной чашки и не отводя взгляда от Смита. — «Ты любишь меня?» — отрезал в последний раз Аккерман и с негромким стуком поставил чашку на стол. Эрвин проследил за движениями капрала, поднял глаза и пересекся с его холодным, как лёд взглядом. «Ну и зачем ты задаешь мне этот вопрос?» — усмехнулся главнокомандующий, зная, что подобные ответы лишь раздразнят Ривая. «Затем, что сомневаюсь в искренности ответа.» — голос капрала не дрогнул, оставаясь таким же холодным. «С чего бы это?» — не давая улыбке пропасть со своего лица, спросил Эрвин. Аккерман не ответил, лишь встал, медленно обошел стол и стал возле Смита. Эрвин провел капрала взглядом и заметил, как дрогнувшие языки пламени осветили лёгкую ухмылку на его лице. «Подозрительно себя ведёшь» — отчеканил Ривай, не обратив внимания на колебание света. «И как это в твоём понятии — подозрительно?» — продолжал усмехаться главнокомандующий, уже догадавшись, что к чему. Аккерман опять ничего не ответил, лишь подошёл ещё ближе к Эрвину и резким движением схватил его за волосы. «Строишь из себя идиота?» — капрал оттянул волосы Смита и наклонился к его лицу, разглядывая каждую чёрточку и морщинку этого наглого, но такого любимого лица. «А ты — соблазнителя?» — языки пламени, смешавшись с азартом, блеснули в глазах Эрвина, и, не дав Риваю ответить, он резко положил свои руки на его бедра и потянул на себя, вынуждая резко упасть ему прямо на колени. Аккерман позволил мимолетному удивлению промелькнуть на его лице, после чего расплылся в довольной усмешке. Смит усмехнулся в ответ и, перенеся руки чуть выше, крепко сжал задницу капрала, притягивая его ближе и заставляя запрокинуть голову и застонать. «Ублюдок» — с трудом прошептал Аккерман, перенеся руки на плечи Эрвина и сжав их сквозь кожу куртки. «Зато твой» — также шепотом ответил главнокомандующий и потянулся к Риваю губами. Капрал ответил на поцелуй и почти сразу, кончиками пальцев задевая голую кожу, перенес руки на шею Эрвина, углубляя поцелуй. Но однажды произошло то, что в один миг разрушило всю идиллию, что происходила между ними и раскрыло глаза Аккерману. И произошло это совершенно неожиданно и тогда, когда капрал не ожидал от слова совсем. «Что с ним?» — Ривай несильно буцнул валявшегося на полу кадета и посмотрел на Ханджи. «Без понятия» — пожала плечами Зое и, нахмурившись, нагнулась к вроде бы живому парню. «Если этот сопляк стащил откуда-то выпивку и просто перебрал, то я его заставлю вычистить весь Разведкорпус.» — холодно отцедил капрал, присаживаясь к мертво лежащему кадету. «Боюсь, Ривай,» — грустно произнесла она, меряя пульс на шее парня, — «Он ничего тебе не вычистит» «Мертв?» — Аккерман понял Зое с полуслова, закатил глаза и кивнул на труп. «Ага.» — согласилась Ханджи, переворачивая тело кадета. Парень оказался очень красивым и юным, лет, этак, 16, с хорошей внешностью и чертами лица. «Что это за херь?» — спросил Ривай, видя то, в каком виде находился труп. Он был настолько бледным, что почти не отличался от белых штанов униформы, а из его рта высыпа́лись ярко-красные, словно свежая кровь, лепестки роз. «Скорее всего, ханахаки» — задуманно сказала Ханджи, рассматривая в руках один из лепестков. «И что это за дрянь?» — задал вопрос Ривай, не понимая, о чем говорит девушка. «Болезнь, при которой люди умирают от невзаимной любви» — задуманно произнесла Ханджи, разглядывая труп юноши. «Что ты только что сморозила?» — возмутился Аккерман, слышавший о подобном лишь в далёком прошлом — однажды от Кенни и пару раз от Изабелль. «Ханахаки бьё, Ривай,» — начала Ханджи, осматривая тело кадета, — «Это болезнь, такая же неизвестная, как и титаны. Только если мы знаем как победить этих восхитительных существ, то как вылечить ханахаки — не знает никто» «То есть лекарства от этой цветочной блевотины нет?» — Аккерман, прогнав трагичные воспоминания прошлого, потянулся рукой к лепестку и хотел было его взять, но остановился. «Не бойся, оно не передается через лепестки и да, конкретного лекарства от этого нет. Лишь взаимная любовь.» — Зое заметила колебание Ривая и усмехнулась, видя как тот снимает с своей шеи белый платок и брезгливо берет им лепесток. «И как оно возникает, да и почему я о нем почти не слышал?» — разглядывая дивной красоты лепесток, спросил капрал. «Оно возникает от невзаимной, но безумной любви. Внутри дыхательных путей образовываются цветы, разрастающиеся на дыхательные пути и дальше, что приводит к остановке сердца или удушью. Предварительно, человек довольно долгое время кашляет, выплевывая лепестки цветов и страдая продолжительными приступами кашля и боли в груди» — пролепетала девушка, ещё ближе наклонившись к трупу. — «А не слышал ты о нем, наверно, потому что бо́льшая часть заражённых — простые жители. Не солдаты, политики и бандиты, которые составляют или составляли все твое окружение. Для нас, для тех, кто рискует своей жизнью каждый день единственная безответная любовь — любовь к жизни и не желание умирать. А для простых жителей, простых, счастливых детишек, подростков и молодых людей — это естественное дело. Ведь что же ещё им остаётся, кроме как любить и наслаждаться жизнью?» — произнесла Ханджи, распахивая куртку кадета и развязывая рубашку на его груди — там, где должно было быть сердце, сквозь кожу росла маленькая, ярко-красная роза. Это произошло под утро, после очередного чаепития, которое Аккерман и Смит решили устроить. Точнее, его решил устроить Ривай и он же решил, что это будет действительно просто чаепитие, но Эрвин принял иное решение и спустя час пустых разговоров ни о чем все свелось к постели и жаркому сексу. Уставшие от множества оргазмов и не способные даже встать и надеть хотя бы белье, Смит и Аккерман повалились на кровать почти сразу же после разрядки и почти сразу отключились так, как упали: Ривай — снизу, животом вниз, а Эрвин — сверху, на его спине. Главнокомандующий заснул спустя совсем короткое время: переводя дыхание и изредка целуя капрала в шею, он отключился, даже не слезя с Аккермана, что заставило капрала немного побурчать самому себе под нос и тоже заснуть. Сон Ривая прервался довольно-таки быстро из-за пылающего в груди жара и сильного сухого кашля. Аккерман открыл глаза, и, чувствуя острую боль в груди, попытался приподняться, чтобы принять сидячее положение. Лежащий на нем Эрвин не дал ему этого сделать и капрал, чертыхнувшись, попытался вспомнить, было ли подобное у него раньше. Пока Ривай прокручивал в памяти последние несколько недель, приступы кашля и боль в груди начали усиливаться, из-за чего он был вынужден остановить размышления на мысли о том, что с начала их с Смитом отношений он начал временами чувствовать внезапный, но не самый яркий жар в груди, а в течении последней недели иногда мог прокашляться. Не переставая кашлять, Аккерман собрался с силами и скинул с себя Эрвина, выдохнув уже свободнее. Спихнув все на неправильное положение тела, капрал хмыкнул и повернулся к лежащему на боку Смиту. Две прядки светлых и очень мягких волос упали ему на лицо и Ривай, умиляясь этому, приподнялся на локтях и нежно заправил их за ухо. Замерев на несколько секунд, Аккерман, подавляя уже не такие сильные приступы кашля, рассматривал такое дорогое ему лицо, ставшее новым смыслом его жизни и думал о том, как же ему повезло, что настолько дорогой ему человек любит его также сильно, как он любит его. Задумавшись о своем счастье, Ривай почти перестал замечать нарастающий в груди жар и в один момент резко почувствовал, что не может дышать. Испуганно схватившись за горло и судорожно его сжимая, словно бы в попытке заставить выпустить воздух, капрал быстро сел в постели и начал очень громко и сильно кашлять. Одной рукой закрыв себе рот, а другой продолжая сжимать горло, Аккерман молниеносно встал и уже было выбежал из комнаты, как внезапно почувствовал, что посреди горла будто бы застрял сухой, неизвестно каким образом там появившийся ком. Чуть ли не падая на колени, Ривай второй рукой схватился за рот и вновь начал кашлять, чувствуя как ком постепенно приближается ко рту. Кашляя все сильнее и сильнее и не зная, что происходит, Аккерман дрожал и даже обперся одной рукой о стенку, не чувствуя сил в ногах. Еле как продолжая стоять на ногах и дышать, Ривай уже представлял лица Эрвина, Ханджи и кадетов, когда они узнают, что сильнейший солдат человечества задохнулся от неизвестной болячки, как внезапно почувствовал, что ком исчез вместе с очередным приступом кашля. Все ещё дрожа и не понимая, что творится, Аккерман слабо попытался вдохнуть и понял, что способность дышать вернулась к нему. От нахлынувших облегчения и радости капрал не сразу заметил того, что в тот же миг, когда ком пропал из его горла, в его ладони оказалось что-то тонкое и липкое. Собравшись с мыслями и вернувшись в этот мир, Ривай окончательно убедился в том, что снова может дышать и только после этого начал твердо мыслить и стоять. Он все ещё держал ладонь у рта и отчётливо чувствовал неизвестно появившиеся там предметы. Не представляя, что там может быть и каким образом оно там оказалось, Аккерман глубоко вдохнул и, продолжая упираться об стенку, опустил руку. Чувствуя в ладони несколько бархатных, казалось бы, испачканных в чем-то липком лоскутков ткани, капрал медленно открыл глаза и перед его взором предстало то, что заставило его ноги подкоситься, а сердце — забиться в разы быстрее. Открыв глаза, Аккерман увидел в своей ладони несколько испачканных в крови лепестков роз, темно-красного, почти что кровавого цвета. Все вокруг остановилось. Голова начала кружиться, взгляд помутнел, ноги ослабли и вот уже капрал упал на колени, дрожащими руками держа четыре кроваво-красных лепестка. Не веря своим глазам и отчётливо помня труп кадета, который они нашли вместе с Ханджи, капрал не мог поверить в то, что произошло. Он откашлял лепестки роз. С ним произошло то, что было стопроцентным симптомом смертельной болезни. «Ханахаки» — пронеслось в голове у Ривая, и он выронил лепестки из рук, не в силах их удержать. — «Ханахаки бье» — на глаза капрала наворачивались слезы и он медленно, все ещё отказываясь верить в то, что с ним произошло, повернулся к Эрвину. Смит крепко спал, жмурясь и думая о чем-то неприятном. — «Болезнь невзаимной любви» — горячая слеза быстро скатилась по щеке Аккермана, оставляя за собой мокрый след. «Что ты собираешься делать с этим?» — взволнованно произнесла Ханджи, указывая взглядом на валявшиеся перед ней кроваво-красные, уже сухие лепестки. «Ничего» — сухо кинул Ривай, и, закинув ногу на ногу, отвёл взгляд. «Что это значит?!» — громко воскликнула Зое и наклонилась к Аккерману, встав с своего места и упёршись руками о стол. «Что я не буду ничего делать с этим. Что непонятного, четырехглазая?» — капрал хо́лодно посмотрел на нее, будто бы пытаясь прожечь в ней дыру. «Ты — сильнейший солдат всего человечества, ты — наша надежда на спасение!» — начала было Ханджи, но капрал быстро встал, схватил ее за волосы и оттянул назад. «Надежда человечества на спасение — Йегер» — тихо произнес Ривай, зло глядя в глаза Зое. «Да даже если так, Ривай!» — Ханджи матнула головой, высвобождаясь от цепкой хватки капрала. — «Ты не должен умирать!» — стояла на своем девушка, переживающе наблюдая за тем, как Аккерман опускает свою руку и, не садясь за стул, смотрит в бок, в сторону окна. «Даже если и не должен» — спустя минуты молчания, вновь тихо, но передавая всю боль, произнес капрал — «Что я могу сделать? Что ты можешь сделать, Ханджи?» — Ривай поднял голову и посмотрел Зое в глаза. — «Вырежешь из меня эти ублюдские цветы?» — выдавив из себя лёгкое подобие ухмылки, спросил Аккерман,. — «Вольешь в меня какую-то гадость или титанью кислоту?» — капрал скептически приподнял одну бровь, после чего вновь нахмурился и также грустно, уставшим голосом продолжил, — «Заставишь его полюбить меня?» — на последнем слове голос Ривая дрогнул и вся напущенная ирония вмиг испарилась. Аккерман зажмурился, пытаясь подавить чувства, и вновь посмотрел на девушку. Не так холодно и бесчувственно как смотрел пару минутами ранее или как смотрел на всех и всегда, а по-настоящему, без притворства — прося о помощи и в то же время смирившись с неминуемой гибелью. «Но. Ривай.» — Ханджи опустила глаза, тоже потеряв весь пыл и жар. «Ханджи» — вновь перебил ее капрал. — «Я все равно умру. Неважно от чего: из-за титана, яда в чашке или этой цветочной рвоты. Исход один и он неминуем.» — Аккерман тяжело выдохнул, опустил взгляд и прикрыл рот рукой. — «Поэтому, пожалуйста» — Ривай сел на свое место и зажмурился, подавляя приступы кашля, — «Дай мне провести мои последние дни рядом с тем, кого я люблю. Даже если он не любит меня» — капрал не смог сдержаться и все равно закашлял — на его ладонь выпала темно-красная, словно запекшаяся кровь роза.