«вылюбите меня»

      в квартире душно. нечем дышать практически, кирилл мечется на постели. простынь липнет к коже и от этого противного, мерзкого чувства он разлепляет свои глазки. в этот же момент не может ничего понять. почему полуголый майор, мать его, гром стоит и шарится в его шкафу? покатые, мускулистые плечи покрыты сеткой мелких капелек воды, которые то и дело скатываются по мощным мышцам на пол, разбиваясь. игорь что-то бормочет, а гречкин упрямо сверлит мощную спину взглядом. это не похоже на сон. -о, доброе утро, цыпленок. – от чуткого слуха игоря не ускользнуло сонное шуршание. -ты какого хуя тут забыл, гром? я никого не переезжал, все дети в детских домах на своих местах, спокойно спят, как и я до этого, – кир начинает злиться. он ничего не понимает, его не посвятили в подробности, а сейчас он будто бы на краю пропасти, но откуда-то нужно черпать ответы. ещё вчера засыпал с дубиным, а утром проснулся с громом. полуголым и мокрым громом. неопределенность раздражает. до скрежета зубов. срочно нужны ответы. -не ссы, цыпа, я здесь не затем, чтобы повязать тебя, – цыкает игорь, прикрывая дверцу шкафа, в котором не нашёл ничего интересного кроме атласных рубашек. мужчина разворачивается на пятках и глядит на закипающего кирилла. отчего то ему нравится этот огонек в глазах. признайся, игорь, тебе ещё как хочется связать его сейчас. сильнее затянуть бичевку на руках и… глядеть на умоляющего кира… - у меня горячую воду отключили, а твой благоверный муженек пустил помыться, а то от меня воняет, как от навозной ямы. -наконец-то то ты это заметил. спасибо коммунальщикам, я тебе потом выставлю счёт за воду, а сейчас собирай свое шмотье и уебывай нахуй. – ох, как кир кипит. ему не нравится, когда нарушают его личное пространство, да ещё с утра пораньше. гнев циркулирует по венам с новой силой, добавляя ещё больше острых иголок вниз живота. признайся, кир, тебе бы хотелось, чтобы он нагнул тебя прямо сейчас. прижал горячей головой к холодной стене и вбивался в твоё тело. признайся. хочется, чтобы влажная кожа от соприкосновения издавала блядски пошлые звук при новых толчках… признайся -прекрати себя так вести, – игорь хмурит брови и предупредительно машет рукой. он не будет терпеть к себе такого отношения, – как ребёнок, ей богу. понять не могу: как с тобой вообще дубин живёт? не смотри на меня так, будто я у тебя ламбу спиздил. я не сделал тебе ничего плохого, чего ты глядишь на меня, как на врага народа? -что мне ещё нахуй сделать, господин товарищ майор? ноги тебе поцеловать блять? пиздуй отсюда. что непонятного сказал? — голос гречкина повышается до тревожных, опасных ноток. кир готов накинуться в любой момент, и игорю отчего то страшно. вся эта дикая звериная натура в зрачках… гром попадал под дождь из пуль, выносил людей из пожаров, да в конце концов победил ебаного чумного доктора. но от такого кирилла с т р а ш н о. -прекращай, я серьёзно, кирилл. – ласковые и убеждающие нотки не сработали. гречкин зло поднимается с кровати, он не может больше терпеть этого человека в своём доме, психует и хочет дать грому унизительную пощёчину, но рефлексы у майора работают быстрее. раз – рука кира поймана за запястье. два– вывернуть это запястье за спину плохиша. три - прижать его кровати. четыре - навалиться всем телом… пять... а вот пять - услышать кашель со стороны входной двери. оба оборачиваются. кириллу, правда, больно немного, но он злой и хочет знать, что муж сейчас не будет есть есть ему мозги. на пороге стоит дима, скрупулезно-внимательно глядевший на всю произошедшую ситуацию. его глаза ловили каждое движение мышц ссорящихся. и кирилл по одному взмаху ресниц понимает: это не димочка дубин. это кто-то другой сейчас смотрел слишком… жадно, до животного дико. и кирилл все понимает: утро будет добрым. признайся себе, дима. тебе нравится видеть их такими. тебе хочется, чтобы игорь сейчас снял с сонного гречкина домашние штаны и грубо, совсем не пощадив кира: отшлепал его; чтобы у мужа слезы из глаз и губы до крови. ох, дима, я знаю, как ты этого хочешь…. -он у тебя бешаный какой-то, диман, – сипит гром, крепче сжимая вывернутое запястье. кирилл скулит от боли. и это нахуй финиш. дима широко раскрывает глаза, а сердце в груди у игоря делает кульбит, – ты…. это… держи его, а я пока оденусь – гром хочет прямо сейчас убежать от своих чувств. они жгут низ живота, они пускают лаву по венам и, кажется, она проникает в мозг, потому что думать уже сейчас становится затруднительно. в голове всё прокручивается и прокручивается болезненный полустон-вскрик. нет, это слишком ахуенно. в ушах начинает биться собственное сердце. воздух начинает раскаляться. -не надо, игорь. он ничего не сделает. – дима звучит убедительно, будто обещает, даёт слово, и кирилл слушается. перестаёт сопротивляться, безвольной тряпичной куклой развалившись на кровати, будучи прижатым сверху громом. дима методично, размеренно шагает прямо к ним, не коляблясь ни разу. остановившись в полуметре, он садится на край и медленно, но так тягуче приятно гладит кирилла по волосам. -молодец, что слушаешься, молодец, но ты сегодня был плохим мальчиком, малыш. ты должен как следует попросить у игоря прощения. ты же не хочешь быть наказан, как в прошлый раз? – кир быстро кивает головой, – умница. игорь отпусти его. и игорь отпускает, но теперь уже он ничего не понимает. игорь замер, как испуганных зверёк, глядя, как колючий и ерепенистый парень превращается в покорного. одна только интонация дубина сделала гречкина тающим маслом. сахарной лужей. мысли путаются, в голове самая настоящая каша, вязкий кисель, в котором утонешь, как в зыбучих песках. это пиздец, игорь. причем лютый, самый дерзкий, самый желанный. и признайся себе, признайся нахуй. ты хочешь его. до дрожи в коленях хочешь -не бойся ничего, ладно? он не сделает тебе больно, наоборот. первоклассно попросит прощения. если тебе не нравится, ты можешь встать и уйти. – дима говорит настолько чётко и спокойно, что кажется будто они обсуждают условия контракта, а не то каким образом гречкин будет просить прощения. игорь смотрит на диму долго, пытается понять: не шутит? может это просто розыгрыш? а может это сон? тогда гром, блять, раскрой нахуй глаза. ты не должен признавать насколько ахуенно это звучит. ты не должен чувствовать узла внизу живота. ты не должен хотеть их обоих. такого сосредоточенного, рассудительного диму и сумбурного кирилла. ты не должен. не должен. не должен. ты не... не.... но игорю очень хочется. и он это наконец признает. он быстро облизывает пересохшие губы и кивает головой. ему стыдно это признавать, но он хочет остаться. дима взглядом показывает, что грому нужно сесть на диван, а кириллу сползти на пол. все всё понимают. будто у них сейчас один разум на троих. кирилл смотрит выжидающе, ждёт одобрения. он не имеет права сейчас сопротивляться, кирилл знает это выучил, как ебаную мантру. но гречкин себе врать не умеет: гром пиздец какой горячий, от него пахнет гелем для душа кирилла и, сука, эта его анатомия тела. кириллу нравились сильнее мужчины. он признает это быстро, соглашается с собой и не чувствует вины за свое желание коснуться губами ложбинки на накаченной груди и собрать пару капелек, оставшихся там, языком, а потом вызывающе схватить игоря зубами за сосок. -отсоси ему, малыш. и проглоти все. до последней капли. ты сегодня был плохим мальчиком, должен заслужить прощение. – в оглушающей тишине дима звучит слишком громко, буквально ото всюду. со всех сторон его бархатный голос. и кир слушает своего мужа. смело тянет джинсы грома вниз вместе с бельём, не смотрит на член долго. у него нет на это времени. сразу берет в рот головку, и лижет, лижет, лижет. размашисто, сильно, с упоением, запускает головку за щеку, но не мучает долго. берет член где то на половину и стонет. вызывающе, чтобы вибрации унесли крышу игоря, а потом начинает скользить. скользить, скользить, помогая языком. кирилл очень старается, словно действительно хочет искупить вину. у игоря тем временем весь мир с ног на голову переворачивается, рассыпается в песок. гром задыхается, тихо шикая на такого старательного мальца. дима невольно затих, будучи завороженным, открывшимся ему зрелищем, от которого откровенно помутнело в глазах. ему было так хорошо, так пиздецки горячо от одной мысли, что именно он контролирует все, что сейчас происходит. одно его слово и эти парни, которые с ума сейчас сходят друг по другу взорвуться нахуй от напряжения, которое разъебывало каждый атом в воздухе. но быть наблюдателем не интересно. дубин поворачивает к себе голову грома, тут же целуя его в пересохшие губы. глубоко, мокро, до муражек по коже, так пошло, с причмокиванием. не нежно совсем. игоря хватают за волосы, притягивают к себе, а потом чуть ли не трахают его рот языком. губы димы жадные, сводящие с ума. они выпивают всю душу, захлебываются в ней, а потом юркий язык проникает в рот... и игорь чуть не ломается от удовольствия. ему сосёт гречкин, а дима целуется так самозабвенно, что прямо сейчас отсюда на больничную койку в психушку. игорь фокусируется на этих двоих, пытается отдать сразу обоим внимание, всю свою страсть, для того чтобы с неимоверно сильной силой получить обратно. и получает. это продолжается целую вечность, пока гром не кончает, будучи глубоко в глотке кира, стонет в поцелуй с димой и цепляется за них обоих, прямо сейчас не помня кто он есть, как его зовут. кир глотает, как было велено. за что получает поцелуй в нос от димы. но у дубина сегодня планы сегодня наполеоновские. не просто феерический отсос. в послеоргазменной эйфории, игорь не видит тот момент, когда дима снимает свою домашнюю футболку и кивает киру, чтобы разделся. о, кир, в тебе сегодня будут сразу двое лучших мужчин, разве это не твоя мечта? чтобы тебя трахали два члена? обнимали четыре пары руки? любили сразу двое? я знаю, это твоя мечта мгновение. уже трое лежат на кровати, губами ловят губы друг друга. они правда теряются, расплываются, растворяются в этих смазанных поцелуях и прикосновениях к телам. каждое из них особенное. каждое отпечатывается в памяти, плотно наседает на коре головного мозга. и пусть они не пьяны, но как же влажно блестят глаза у каждого. боже, они плавятся друг от друга. первым не выдерживает дима. он шепчет кириллу на ухо, чтобы он растянул себя сам. после вчерашнего, конечно, там должно быть свободно, но недостаточно места ещё и для игоря. и кирилл слушается. его пальцы тянуться к переданной, взволнованным игорем, смазкой. кир заучил, что нужно делать: выдавить чуть на пальцы, а потом быстро и рвано толкнуться своими пальцами в себя. глаза закрывать нельзя, нужно смотреть на диму. нужно трахать себя пальцами. нужно двигать ими изнутри, изнывать и хныкать, хватаясь за изголовье. сгорать и двигаться. игорь сдаёт полномочия. он отнимает руки дрожащего кира и входит пальцами сам. может резковато, но зато сразу глубоко. у гречкина глаза на выкати. два пальца. три. гречкин ахуевает, он не помнит, что такое стыдиться. молча смотрит вверх, по подбородка стекает слюна, брови жалобно изломаны, руки цепляются за грома и дубина. за один только этот взгляд гром готов сейчас разъебать весь мир — его ведёт. и диму ведёт. дубин не наблюдатель сегодня. он тоже добавляет палец внутрь гречкина. четыре. четыре нахуй. двигаются, растягивают, трогают изнутри узкие стеночки, назло. назло теребят набухающую простату и кирилл начинает громко стонать. а потом происходит это гром входит первый. слишком быстро, сразу до основания, двигается не думая о том каково сейчас кириллу, но гречкин сейчас в экстазе. это круче, чем наркотики. это по-настоящему. люди вокруг настоящие, от их касания кожа прожигается. и этого достаточно для того, чтобы нахуй навсегда забыть про наркоту. и если с громом лицом к лицу, то дима подстраиваться сзади и входит аккуратно, стараясь не выбить из кирилла шипения от боли. весь мир с хлопком съеживается до ощущения внизу. полная заполненность. кир хнычет, как ребёнок, хватаясь то за игоря, то за диму. ему хочется кричать от того насколько а х у е н н о. -блять!.. боже! ну, двигайтесь хоть кто-нибудь! я сейчас сдохну!... – перед глазами звезды, яркие бурые пятна и неудержимое желание насадиться самому на члены, которые были внутри, но нужно немного подождать, пока цыпленок привыкнет. -ох, какой ты, плохой мальчик, малыш. но мы поговорим об этом позже, сейчас же тебе это нравится, да? мы с игорем внутри. я чувствую, как ты сжимаешь нас, чувствую как содрогается твоё нутро, когда ты пытаешься выпросить нас подвигаться. тебе это нравится, да? скажи как нравится. – такой дима дубин похож на хозяина, на доминанта, который затыкает рот во время секса и с силой бьёт по ягодицам, когда слышит писк. но сейчас кириллу плевать. он слишком желает э т о г о, поэтому скажет, что угодно. его распаленный разум желает только одного: кончить. -я хочу, чтобы вы двигались одновременно, чтобы двигались быстро, чтобы все мышцы в моем теле на завтра умерли. пожалуйста,. пожалуйста. пожалуйста. залюбите, вылюбите меня. пожалуйста. я так... так люблю....пожалуйста.. – такой горячий, сумбурный шепот. кирилл искренний до мозга костей. он утыкается грому в плечо и хнычет, но тут же стонет, потому что мышцы живота сокращаются и он чувствует их. игорь целует мальца в лоб и не выдерживает. даёт ему то, чего он хочет. толчок. ещё один, ещё.ещё.ещё. дима цокает. его самообладание сегодня не железное. и… они вдвоём трахают этого быдловатого мальчика. кир задыхается, трепещет между телами мужчин, каждого пытается поцеловать, оставить свои отметины. он слишком сейчас поехал головой. так ахуенно ему в жизни не было. …. но все заканчивается также резко, как и началось. мужчины, буквально, лопаются от удовольствия, натягиваясь как тетива лука. разом ныряют в омут, захлебываясь в стонах друг друга, растворяясь. вылюбили