Глава IX
11 июня 2021 г., 17:01
Берегите слезы ваших детей, дабы они могли проливать их на вашей могиле. Пифагор
В покои пробивался яркий солнечный свет, бликами играя на ковре и расписных стенах, словно нарочно подчёркивая богатое убранство комнаты. Всё здесь было расставлено по вкусу хозяйки, в порядке и без излишеств, что в очередной раз намекало на её безмятежную натуру и покладистый нрав. Постель была кем-то бережно заправлена, зеркало отражало потухший камин, в воздухе всё ещё витал запах тлеющего воска, подсказывающий, что рассвет наступил совсем недавно. С самого утра Фирузе была уже на ногах и сама не знала, сколько времени потратила, стоя у порога детской комнаты, которая сейчас была плотно занавешана прозрачной тканью. Ей совсем не хотелось спать, но во всём теле чувствовалась слабость, и от этого бессилися к горлу подкатывала тошнота вместе с горечью, что безжалостно вгрызалась ей в сердце, пуская кровь. Её полностью поглотила тревога, не давая возможности думать или хоть что-то делать. Всё, что она могла – это стоять перед комнатой своего сына, вслушиваясь вопреки удушающей боли в его тяжёлое шумное дыхание. Каждый его вздох наполнял мысли Фирузе новой надеждой, а каждый прерывистый выдох внушал неопровержимый ужас и страшное осознание того, что любой из них мог стать для Мехмеда последним. Его страдания разрывали ей душу, являли всему миру её слабость, вынуждали проводить бессонные ночи на пороге его отдельных покоев и молиться. Фирузе нервно кусала губы, переминалась с ноги на ногу, не находя себе места, чувствовала странную тяжесть в груди и горькие слёзы на глазах. Но она не теряла надежды. Ткани всколыхнулись, и к ней вышла старая лекарша с закрытыми руками и лицом. Увидев госпожу, она выдержанно поклонилась, но меньше всего Фирузе сейчас горела желанием наблюдать её вежливость. Она выпрямилась и подалась вперёд, пока женщина неторопливо открывала морщинистые скулы, чтобы ей легче было говорить. – Говори! – дрожащим голосом потребовала Фирузе, стараясь не обращать внимание на то, как ускорилось её сердцебиение. – Что с моим сыном? Лекарша печально опустила голову, пряча сожалеющий взгляд. От госпожи не укрылось, что она тщательно подбирала слова, чтобы не травмировать её ещё больше, но Фирузе нужна была правда. Что-то внутри отчаянно требовало от неё закрыть уши и не слушать, но холодный разум оказался сильнее затуманивающей паники. Она твёрдо посмотрела на женщину, что когда-то предсказала ей появление на свет шехзаде, и чуть ли не властно вскинула подбородок. – Я хочу знать, что с Мехмедом, – сдавленно повторила она, едва не переходя на умоляющий тон. – Скажи, прошу тебя. Лекарша ещё немного поколебалась, но всё-таки сдалась под напористым голосом госпожи. – Это оспа, Фирузе Султан, – на одном дыхании выпалила она, и не думая скрыть звенящий страх в интонации. – Шехзаде Мехмед смертельно болен. Тьма накрыла Фирузе, унося в стремительном потоке все её мысли. Воздух в её покоях, пропитанный смертельным ядом болезни, показался ей горячим и сухим, так что гортань обожгло огнём. Лёгкие её сжались, не пропуская кислород, и госпожа опасно покачнулся в сторону, облокотившись на стену. Ноги отказывались держать её ослабевшее тело, руки безудержно дрожали, перед глазами всё поплыло, и Фирузе не без удивления обнаружила, что совсем ничего не понимает. Кто она? Как она сюда попала? Какие слова только что так повлияли на неё? – Мне очень жаль, моя госпожа, – пролепетала лекарша, придерживая девушку под локоть и возвращая её в реальность. – Я вынуждена забрать Вашего сына в лазарет. Эта болезнь очень заразна, упаси Аллах, Вы ещё заболеете! «Ну и пусть! – на краткий миг подумала Фирузе. – Уж лучше я буду страдать, чем мой сын! Он этого не заслуживает! Я ни за что не оставлю его одного!» – Делай всё, что необходимо, – вслух прохрипела Фирузе и даже не узнала свой голос, настолько он был опустошённым и разбитым. – Ты должна спасти Мехмеда, слышишь? Ты просто обязана подарить ему новую жизнь! Снова вежливый поклон, и лекарша с робкой надеждой заглянула ей в глаза. Фирузе захотелось накричать на неё, чтобы только не слышать ложных обещаний и жалости. – Я сделаю всё, чтобы спасти шехзаде, госпожа, – поклялась она шелестящим шёпотом. – Если же нет, то отберите и мою жизнь тоже. – Не говори так! – прикрикнула Фирузе, взмахивая рукой. – Ты спасёшь его! Аллах да не оставит тебя. Лекарша покорно склонила голову и натянула маску на нос, скрываясь в полумраке детской комнаты. Спустя какое-то время она вышла оттуда, ведя за руку её шестилетнего Мехмеда. Фирузе едва не расплакалась, бросив взгляд на его осунувшееся бледное лицо, сплошь покрытое кровавыми волдырями. Его прежде сверкающие чёрные волосы прямой укладки теперь потускнели, а глаза, так похожие на отцовские, заволокла пелена нездоровой усталости. Длинная рубашка висела на его худом теле, обнажая впалую грудь, каждый шаг давался ему с трудом и заставлял сердце Фирузе обливаться кровью от боли и бессилия. Она даже не могла утешить своего сына, подойти к нему, обнять. Она уже забыла, когда в последний раз ласкала своё дитя, когда в последний раз его взгляд светился счастьем и жаждой знаний. Всё это счастье рухнуло в один момент, когда однажды её подросший Мехмед вернулся с занятий в сильной лихорадке. Лекарша бережно увела Мехмеда прочь из покоев, а служанки принялись убирать в его комнате и проветривать помещение. Фирузе всё стояла, поддерживая плечом стену, не в силах поверить в происходящее. Её пугала пустота и ослепляющий страх, что теперь владели её разумом. Она приходила в ужас от мыслей о будущем и сделала вывод, что Аллах решил, будто она слишком счастлива. Тут к ней подошла молодая девушка, прислуживающая в её покоях с самого первого дня, и с беспокойством поклонилась, смущённая тем, что потревожила госпожу. Фирузе заставила себя встать прямо и показать, что ещё имеет способность рассуждать здраво. – Госпожа, Вы уже сообщили повелителю? – осторожно спросила служанка тоненьким голоском. Фирузе сцепила зубы от нового приступа учащённого дыхания. Как она могла забыть о Сулеймане? Он до сих пор ничего не знает... – Нет, – через силу ответила она. – Сообщи ему сама. Я хочу выйти в сад. «Я не хочу причинять ему такую боль». Служанка покорно склонила голову, но Фирузе уже не смотрела. Она нетвёрдым шагом направлялась прочь из покоев, задыхаясь в слезах.***
Благоухания цветов и свежий ветер отрезвили убитую горем Фирузе и позволили совершить неторопливую прогулку по окрестностям Дворца. Сколько лет он уже являлся ей домом, а она до сих пор не побывала в каждом его уголке. Госпожа вдыхала в себя солнечный свет, запах осени и пыльную землю, с тоской вспоминая о прошлом, когда она была беззаботной хатун, у которой всегда была возможность выйти в сад и провести там хоть весь день. Тогда она ещё не знала, какое это тяжкое бремя – нести на своих плечах ответственность за чужую жизнь. Тогда она ещё не думала о том, что небесам угодно причинять ей боль, отбирая здоровье её близких. Дворцовый сад предстал перед ней во всём своём великолепии. Каменные тропинки, уводящие под тени раскидистых деревьев, были чисты и создавали приятный звук шагов при ходьбе. Свежий ветер шелестел ярко-зелёные листья, солнце бросало косые лучи под ноги, неощутимым водопадом изливая свой свет промеж ветвей и белых облаков. Каждый цветок смело тянулся ему навстречу, словно жаждая в последний раз вобрать в себя его тепло перед наступлением холодов. Фирузе глубоко дышала, стараясь успокоиться. Она могла бы вечность бродить по этому саду в одиночестве, чтобы только не возвращаться в свои покои, где теперь навсегда застыл смрад болезни и её собственных слёз. Ей хотелось быть далеко от этого горя, хотелось когда-нибудь всё же вернуться и обнаружить, что это был сон. Её шехзаде Мехмед будет весел и игрив, как всегда, снова потянет её в сад поиграть, они позовут с собой Сулеймана и весь день проведут вместе, как одна семья... Надежда, слабым огоньком загоревшиеся в груди Фирузе, сразу потухла под натиском невыносимой боли и пустоты. Она собрала в кулак всю свою волю и на ходу принялась читать молитвы, умоляя Бога сохранить жизнь её единственному сыну. Тропинка привела её в незнакомую часть сада. Фирузе в замешательстве остановилась, сообразив, что впервые потерялась вокруг собственного дома. Сбоку от неё раскинулась клумба с какими-то удивительными цветами на высоких тонких ножках, растущих над землёй, с широкими красными лепестками, издалека напоминающими пылание огня. Фирузе полностью переключила на них всё своё внимание и приблизилась к клумбе, заворожённо любуясь новыми цветами. Она никогда прежде их не видела, но их изысканный аромат манил её к себе даже на расстоянии, и она, недолго думая, наклонилась вперёд, жаждя втянуть носом хотя бы эхо опьяняющего запаха неживого огня. Она подавалась к головками цветов всё ближе и ближе и в какой-то момент не заметила высокий выступ у себя под ногами, ограждающих клумбы. Фирузе успела только испугаться, как внезапно упала прямо в поле красных цветов, примяв некоторые из них своим телом. Фирузе почувствовала твёрдое соприкосновение с землёй и зажмурилась, ощутив в глазах пыльцу. От этого захотелось чихать, но ещё больше ею движело желание поскорее встать и уйти, пока кто-нибудь не заметил. Это же просто смешно! Госпожа решила понюхать цветок и упала носом в грязь! Подгоняемая паникой, Фирузе пошевелилась и приподнялась на руках, с сожалением посматривая на результат своей неуклюжести. Всё платье стало грязным, к волосам пристали опавшие листья и ветви, по всему лицу рассыпалась цветочная пыльца, раздражающе щекоча носовые рецепторы. Казалось, хуже быть не может, но вдруг над головой Фирузе раздался знакомый обеспокоенный голос: – Госпожа, Вам нужна помощь? Сгорая от нахлынувшего стыда, Фирузе вскинула голову, и солнце осветило для неё острые черты лица Ибрагима. В его глазах читалось волнение, он со всей почтительностью протягивал ей свою широкую ладонь, опираясь одной ногой на злополучный выступ. Фирузе засмотрелась на его гордую осанку и красиво подсвечиваемый профиль, но тут же опустила глаза, вспомнив, в каком дурацком положении нашёл её Великий визирь. Ругая про себя свою неосторожность, Фирузе мягко сжала руку Ибрагима и тут же почувствовала, как паша с лёгкостью поднимает её с земли, помогая встать. Она невольно ахнула от столь неожиданного рывка и завалилась вперёд, нос к носу столкнувшись с Ибрагимом и найдя опору в его сильной груди. Их взгляды встретились, и Фирузе тут же отстранилась, смущённо убирая выбившуюся из причёски прядь волос. Ибрагим тоже смутился и отвернулся, откашливаясь, так что госпожа поймала себя на мысли, что впервые видит стеснение легендарного воина Ибрагима. От этого стало не так стыдно и даже немного приятно. – Спасибо, паша, – пробормотала Фирузе, складывая руки перед собой, словно желая закрыться. – Простите за доставленные неудобства, я всего лишь хотела понюхать цветок... Ибрагим ласково улыбнулся, чем заставил её осечься и замолчать. Они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, и сердце Фирузе в который раз безнадёжно замерло. Паша прошёлся по госпоже бережным взглядом, от которого она задержала дыхание. Он словно проверял наличие травм и ушибов, но не найдя ничего такого, удовлетворённо прикрыл веки. – Не стоит просить прощение, госпожа, – учтиво отмахнулся Ибрагим. – Мне не в тягость выручать Вас из беды. Фирузе заметила, что Великий визирь почему-то смотрит куда-то поверх её головы и вопросительно изогнула брови. Сообразив, что оказался пойманным за своим странным повединением, Ибрагим почти шёпотом рассмеялся. – Простите, госпожа, но у Вас цветок запутался в причёске, – скромно указал он. – Что? – не поняла Фирузе, тоже улыбаясь. – Один из этих прекрасных цветов нашёл в себе дерзость укрыться в Ваших шёлковых локонах, моя госпожа, – вкрадчиво проворковал Ибрагим, прогнав по спине Фирузе сладостную дрожь. – Вы позволите? Рука Ибрагима взметнулась вверх и потянулась к волосам Фирузе. Госпожа доверчиво склонила голову, позволяя паше вызволить бутон из плена её распустившихся прядей. Его пальцы почти невесомо коснулись тонкой кожи у её виска, и она с сожалением осознала, что хочет почувствовать ласки его рук по-настоящему. – Этот цветок, госпожа? – негромко спросил Ибрагим, демонстрируя ей тот самый алый бутон, до которого она так хотела дотянуться. Его ножка была надломлена, но бархатные лепестки остались целы. Фирузе кивнула, не в силах отвести взгляд от стыдливой женственной красоты неизвестного цветка. Ибрагим понял всё без слов и протянул бутон ей, но она не стала его брать, а наклонилась, зарываясь носом в его середину и вдыхая нежный аромат, который ей иногда удавалось уловить от Ибрагима. – Что это за цветок, паша? – осведомилась Фирузе, наслаждаясь привкусом его запаха во рту. – Я его раньше не видела. – Гвоздика, госпожа, – с улыбкой ответил Ибрагим, вращая бутоном. – Очень изящный цветок. – А что он символизирует? – Символизирует? Фирузе подняла взгляд на Ибрагима, чьи глаза в алом отблеске полудня отражали удивление. – У меня на родине считалось, что каждый цветок имеет какое-то значение, – пояснила она. – Например, подснежник олицетворяет надежду, мак – вечный сон, забвение, фантазию, а сирень – первую любовь. А какое послание несёт в себе этот прелестный бутон? Ибрагим ответил не сразу, словно раздумывая. Фирузе снова взялась рассматривать гвоздику, ненавязчиво касаясь пальцами её шёлковых лепестков. – Моё сердце страстно стремится к тебе, я одержим любовью, – чуть слышно обронил Ибрагим. Фирузе встрепенулась, поднимая на него сверкающие глаза. Что он только что сказал? Её сердце забилось так быстро и трепетно, что она испугалась, что вот-вот потеряет сознание. – Что... это значит? – запинаясь, спросила Фирузе, заставив себя не отводить взгляд. – Это послание гвоздики, принцесса, – пояснил Ибрагим. – Она символизирует страсть, одержимость жаркими чувствам. Фирузе не знала, почему, но острый шип досады и разочарования пронзил ей грудь после этих слов. Злясь на саму себя, она попыталась вымученно улыбнуться, против воли натягивая мышцы лица. В самом деле, на что она рассчитывала? Что Великий визирь, второй человек в империи после султана, будет питать к ней те самые жаркие чувства? Вот уж придумала! – Позвольте этому огню, госпожа, отыскать свой очаг у Вашего сердца. Сводящий с ума голос Ибрагима долетел до неё словно сквозь сон. Она рассеянно кивнула и почти сразу почувствовала, как сильные пальцы паши придерживают платье на её груди и закрепляют между слоями ткани огненный бутон гвоздики. На неё повеял душистый аромат, и только лишь спустя мгновение до неё дошло, что этот запах исходил от рук Великого визиря. Теперь цветок покоился напротив её бешено стучащего сердца, и ей показалось, будто он стесняет дыхание. – Спасибо, Ибрагим, – тепло поблагодарила пашу Фирузе, надеясь, что сумела скрыть разочарование в голосе. – Не мог бы ты показать мне дорогу во Дворец. Я, похоже, заблудилась. Ибрагим склонил голову и простёр руку, пропуская госпожу вперёд. Фирузе степенным шагом направилась в обратный путь по садовому лабиринту, стараясь на смотреть на Ибрагима и, по возможности, даже не замечать его присутствие. Весь путь они проделали в тишине, и каждая звенящая нотка этой тишины камнем падала на дно души Фирузе, раз за разом отнимая у неё жизнь. «О Ибрагим, – думала госпожа, глядя в облачное небо, – если бы ты знал, что огонь давно уже горит в моём сердце. Но тебя совсем не цепляет, что я в этом огне почти сгорела».***
Затхлый запах смерти и чужой хвори едва пробивался к Фирузе сквозь плотно задёрнутую на лице чадру, но она всё равно испытывала отвращение, сидя в полумраке лазарета над кроватью своего сына. Она пришла сюда сразу, как только Ибрагим любезно сопроводил её в Топкапы. Лекарша поделилась с ней отнюдь неутешительными результатами, но сказала, что надежда ещё есть, поэтому теперь Фирузе не желала ни на миг оставлять Мехмеда одного. Она гладила его по неподвижной руке, сглатывая слёзы, и пыталась внушить себе спокойствие, чтобы шехзаде не чувствовал исходившие от неё страх и неукротимую дрожь. Лекари кругом суетились, негромко переговариваясь, но постепенно все звуки стихли, и Фирузе догадалась, что просидела так, без движения, до глубокой ночи. Мехмед не шевелился, его тяжёлое дыхание едва колышело слабую грудь, рубашка пропиталась потом и кровью от многочисленных язв на его теле. Стенания Фирузе были невыносимы, однако она не хотела бросать сына даже на секунду. Она ласкала его как в детстве, дотрагиваясь до горячего тела, с трепетом ловила каждое подёргивание его век и губ, не боясь заразиться. «Аллах, – молилась Фирузе, – если ты есть, не дай моему маленькому львёнку умереть. Он всего шесть зим отбыл на грешной земле, не отнимай у него единственное счастье. Пусть он узнает, что такое дружба, любовь и боль. Пусть он узнает меня...» Тёплая рука легла на плечо Фирузе, от чего она вздрогнула, но не более. За спиной она слышала равномерное вдохи Сулеймана и в отчаянии прижалась щекой к тыльной стороне его ладони сквозь ткань платка. Раз он здесь, значит, всё знает. Госпожа не выдержала и уронила пару одиноких слезинок ему на кафтан, когда Султан приблизился и прижал к себе её голову. Фирузе позволила ему себя обнять, утешить, и почувствовала, что делить свою боль с кем-то намного легче, чем терпеть её одной. – Наш сын поправится, Фирузе, – низким голосом прошептал Сулейман, приласкав её волосы. Она уже много лет не ощущала его бережных нежностей. – Нужно молиться и не терять надежды. – Я молюсь, мой повелитель, – всхлипнула Фирузе, обнимая Сулеймана в ответ. Он присел у кровати рядом с ней, поцеловав в лоб. – День и ночь молюсь. Не хочу, чтобы небеса отбирали у нас наше сокровище. – Всё будет хорошо, – прошелестел Сулейман ей на ухо. – Тише. Не плачь. Фирузе жадно прильнула к груди Султана, вслушиваясь в чёткие удары его сердца. Его спокойный голос охладил её разум, усыпляя и затягивая в сон. Но она сопротивлялась. Ей нельзя спать! – Поспи, Фирузе, – мягко повелел Сулейман, хотя на самом деле это была настойчивая просьба. – Мехмед никуда не денется. Я разрешаю тебе остаться здесь, но только если ты поспишь. Фирузе кивнула, отстраняясь от падишаха и промакивая слёзы чадрой. – Я не уйду, Сулейман, – пообещала она, с шумом втягивая воздух. – Я не брошу нашего сына. Сулейман в последний раз провёл ладонью по щеке Фирузе и ушёл, оставив её одну. В стенах лазарета снова воцарилась тишина, как только шаги Султана растаяли вдали пустых коридоров. Госпожа придвинулась к стене так, что взгляд падал на закрытые глаза сына, и в изнеможении привалилась к холодному камню, сжимая в похолодевших ладонях тонкие ручки шехзаде. Указательным пальцем она чувствовала замедленную пульсацию его артерии на обнажённом запястье и одними губами шептала всё новые и новые молитвы, пробуя сопротивляться внезапной усталости. Фирузе даже не заметила, как отключилась.
