Глава XIII
15 июня 2021 г., 15:21
У женщин любовь одинаково часто и дочь, и мать ревности. Людвиг Бёрне.
Солнце стыдливо пряталось за хмурыми тучами, в гордом молчании плывущими над самой землёй. Их длинные сумрачные тени скользили по траве, накрывая деревья, и бережно опускали в раскрытые ладони листьев свои слёзы. Свет стремительно мерк, словно внезапно наступившая тьма поглощала его собой, убивая и отнимая возможность делиться надеждой с теми, кто так в этом нуждается. В сопровождении верного ветерка наполненные темнотой тучи неспешно преодолевали свой путь, держа весеннее солнце в плену тумана. Плащ с лёгким шуршанием тянулся по влажной земле вслед за Фирузе, чья поступь была медленной и бесшумной. Она шла, скрыв голову и лицо капюшоном, но это почти не спасало от холода, так и норовившего пробраться к её телу через умеренное декольте на груди. Тусклого цвета платье полностью скрывало её руки, заканчивая высоким воротом у самой шеи, различного рода украшения на ней сегодня отсутствовали, бледное усталое лицо и измотанный долгой поездкой за город вид придавали ей сходство с восставшим мертвецом. Фирузе действительно казалось, что она уже мертва, и по земле ступает её грешная тень. В голову лезли непрошенные мысли, боль в душе, вызванная воспоминаниями о погибшем Мехмеда, почти не давала вздохнуть и настойчиво выдавливала слёзы из самого сердца. Много лет прошло, а она до сих пор не смогла до конца смириться с потерей своего ребёнка. Скорбь, печаль и чувство вины жгли её изнутри, словно хотели вырваться наружу сквозь плоть, но какая-то сила удерживала их от этого безумия. Ступая по знакомой дороге, ведущей на кладбище, Фирузе молчаливо глотала рыдания и чувствовала, как с каждым шагом её одолевает свинцовая усталость. Каждый год после смерти Мехмеда, в день перед священным Рамазаном, Фирузе покидала Топкапы и отправлялась в долгий путь к могиле сына, чтобы возложить к его ногам белые розы – любимые цветы покойного шехзаде. Она могла часами сидеть на холодной земле, читая молитвы и беседуя с Мехмедом в мыслях, но с каждым разом это давалось ей всё сложнее и сложнее. Становилось так невыносимо от одного осознания необратимой трагедии, что Фирузе невольно начинала грешить и молить Аллаха поскорее отнять её жизнь, чтобы они с сыном смогли воссоединиться. Однако госпожа потом приходила в себя и напоминала себе, что у неё есть семья, дом и друзья. Тогда ей даже казалось, что она слышит голос Мехмеда, просящего её отпустить тоску о нём и жить дальше. Раньше Фирузе приходилось переживать все страдания в одиночестве, но в этом году она была не одна. Зульфия семенила следом за матерью, хмуро понурив голову и словно нарочно пиная носком обуви мелкие камни на пыльной дороге. Всем своим настроем она демонстрировала недовольство, что-то ворчала себе под нос и не хотела разговаривать с Фирузе, как бы давая понять, что обиделась. Её тёмные локоны мелко подрагивали в такт её плетящейся походка, пыль, что вылетала у неё из-под ног, оседала тонким слоем на платье, по лбу и щекам катились редкие дождевые капли. Фирузе то и дело косилась на свою дочь, желая подбодрить её, но не могла отыскать подходящих слов, чтобы объяснить ей, куда они пришли. Маленькому ребёнку сложно понять, что такое смерть, а ещё сложнее поверить, что ему предстоит собственными глазами увидеть место захоронения своего родственника. Так и Зульфия прекрасно знала, куда они идут, но никак не хотела это признавать. Фирузе больно было видеть её откровенное раздражение, хотелось как-то утешить, развеселить, рассказать что-нибудь интересное, но дочь не обращала на попытки матери никакого внимания. Она продолжала молчать, уставившись в землю. – Сколько нам ещё идти? – вдруг прохныкала Зульфия, надувая губы. – Я устала! – Потерпи, малышка, – с неизменной лаской в голосе подбодрила её Фирузе, слегка улыбаясь. – Осталось совсем чуть-чуть. Зульфия запрокинула голову, страдальчески застонав. – Ты уже много раз так говорила, и ничего! – грубо упрекнула она мать, упрямо не смотря на неё в ответ. – Почему именно я? Фирузе подавила тяжёлый вздох и метнула взгляд на небо, борясь с желанием расплакаться. Она вынуждена делиться с дочерью такими ужасными вещами, которые её невинное существо ещё не в состоянии понять. Госпожа знала, что Зульфия злится только потому, что ничего не понимает или не хочет понимать. Фирузе не могла винить её за это. – Потому что он твой брат, милая, – бархатно пропела Фирузе, наклоняясь к дочери. – Я решила, что ты уже взрослая и готова помолиться за своего старшего братика. Зульфия немного оттаяла и всё-таки подняла на госпожу блестящие во мраке глаза тёмного, как у неё, цвета. В них мелькнуло понимание, а затем долгожданное смирение, облегчившее тяжкий груз на душе Фирузе. – Как скажешь, – немного расслабленно буркнула Зульфия, снова отворачиваясь. – Но потом мы сразу уйдём! Я не хочу торчать здесь до вечера. Фирузе вовремя сглотнула горечь, что осталась на языке, и кивнула, не желая спорить с дочерью дальше. Оставшейся путь они проделали в тишине, и госпожа слышала только отголоски приближающейся грозы да стук собственного неугомонного сердца. Тропа вывела их на открытую поляну, по всей площади которой скорбно стояли в ряды надгробные камни с именами умерших. Аллея, обрамлённая по краям цветущими деревьями, осталась позади, и Фирузе замерла у кромки вьющейся травы, окидывая взглядом пространство перед собой. Могильная тишина и присутствие лютого холода смерти вселяли ей ужас и тоску, заставляя сердце покрываться корочкой льда. В глазах защипало, руки задрожали, а взгляд метался по всему кладбищу в поисках самой родной могилы. Стоящая рядом Зульфия обратила на мать выжидающий взгляд, словно совсем не боялась. – Как зовут моего брата? – требовательно спросила она. Её звонкий голосок прозвучал слишком громко и неестественно для мрачности и безмолвия этого места. – Мехмед, – сипло отозвалась Фирузе, словно имя её сына было сделано из толчённого стекла, осколки которого ей пришлось проглотить. – Давай вместе его поищем. Ты иди в ту сторону, а я пойду в обход, хорошо? Фирузе указала Зульфии её дорогу, и дочь смело кивнула, мгновенно сорвавшись с места. С каким-то странным воодушевлением она петляла среди могил, вчитываясь в надписи на надгробиях. Госпожа проводила свою дочь взглядом, полным щемящей нежности и гордости, и медленно пошла в обход, представляя девочке возможность самой отыскать нужное имя среди десятка других имён. Трава приятно пружинила под ногами, делая каждый шаг почти невесомым. Фирузе расхаживала по кладбищу, пробегаясь равнодушным взглядом по многочисленным холмикам и могильным плитам, погружаясь в свои невесёлые мысли. Её обволакивала тишина, ложное спокойствие заражало душу, отравляя трезвый разум, словно смертельный яд. Фирузе вдруг подумалось, что если она продолжит эту неспешную прогулку, то потеряет себя среди ушедших под землю трупов и их странствующих душ, ледяное дыхание которых она ощущала на затылке. Тело сковало тревогой, ноги не слушались, спина покрывалась мурашками, а перед глазами колыхался туман. Вскоре откуда-то с другого конца кладбища раздалось радостное восклицание, и Фирузе очнулась, узнав голос Зульфии. – Мама! – кричала девочка, прыгая на месте и махая руками. – Я нашла! Нашла! Нашла! Подобрав полы дорожного платья, Фирузе так быстро, как только могла подбежала к дочери, поджидающей её у небольшого холмика, украшенного мраморным надгробием. На нём чей-то умелой рукой было нацарапано имя Мехмеда, его статус и годы жизни. К горлу подкатили рыдания, но Фирузе приказала себе держаться и погладила Зульфию по голове, похвалив таким образом за помощь. Зульфия во все глаза смотрела на могилу брата, изучая её в мельчайших подробностях и с неподдельный интересом. Фирузе тихо всхлипнула, не в силах контролировать свою боль, которую и так приходилось хоронить в сердце целый год. – Что теперь? – негромко, словно боясь разбудить, спросила Зульфия, косясь на мать. Не сказав ни слова, Фирузе вознесла руки к небу, подставляя лицо редким каплям дождя, и одними губами зашептала молитву. Краем глаза она заметила, что Зульфия сделала то же самое, скорбно опустив голову. Какое-то время они молчали, соблюдая траур, и Фирузе эти мгновения показались вечностью, за которую она успела восстановить в памяти лицо сына и поговорить с ним. Она представляла, что он её слышит и даже отвечает, как он снова сияет от улыбки, и ей становилось намного легче терпеть пустоту внутри. Невольные слёзы всё же вырвались из плена воли и пропитали влажную землю под ногами Фирузе, оставаясь незамеченными для чужих глаз. Мать и дочь умыли лица ладонями, а затем Зульфия внезапно приосанилась и с потаённой надеждой посмотрела на Фирузе. – Какие цветы любит мой брат? – невинно поинтересовалась девочка, хлопая длинными ресничками. – Белые розы, – негромко ответила Фирузе, переводя взгляд в недоступную даль. Горло свело от нахлынувшей печали. – Мой сын любил белые розы. Лёгкая улыбка нежности всё же затронула губы Фирузе, когда Зульфия энергично закивала и сорвалась с места, резво пересекая кладбище. Недоумение лишило госпожу дара речи и она не смогла вовремя остановить дочь, которая без стеснения и страха забралась в клумбы и принялась рвать длинные шипастые стебли белоснежных цветов. – Зульфия! – окликнула её Фирузе, испугавшись, что девочка может пораниться, но малышка спустя несколько мгновений так же быстро вернулась к могиле, запыхавшись, но со счастливым лицом. В руках Зульфия сжимала белые розы, чьи лепестки были шёлковыми и мягкими, а аромат распространялся по всей поляне, прогоняя едва уловимый смрад смерти. Фирузе с нескрываемой гордостью и светлой тоской наблюдала, как дочь осторожно приседает перед холмиком и бережно раскладывает на нём четыре цветка, делая это с такой грациозностью и лёгкостью, что у госпожи сжалось сердце. Зульфия также бесшумно и трепетно обошла могилу, опускаясь на землю возле надгробного камня, и провела рукой по рельефу надписи, словно хотела её стереть. На глазах растроганный матери она наклонила голову и прижалась лбом к холодному мрамору, обнимая камень одной рукой. – Зульфия, детка, – с трудом выдавила Фирузе, увидев, что дочь плачет, – иди сюда, моя хорошая. Давай посидим. Всхлипывая и содрогаясь от рыданий, Зульфия подошла к госпоже и послушно опустилась на землю перед могилой Мехмеда. Фирузе устроилась рядом, обнимая ребёнка и прижимая его к своей груди. Горячие слёзы дочери смачивали ей платье и кожу, но она только крепче обнимала своё сокровище, поглаживая волнистые волосы и стараясь выдержать это непростое испытание. Она молчаливо делила боль Зульфии, забирая себе её скорбь по брату, которого она даже не знала. Худое тельце девочки вздрагивало в её объятьях, пока не затихло, и Фирузе поняла, что всё закончилось. Зульфия смирилась. – Мам, – позвала севшим от рыданий голосом маленькая госпожа, наконец успокоившись. – Я слушаю, милая, – отозвалась Фирузе. – А какой мой брат? Острая боль до дрожи пронзила Фирузе где-то в районе сердца, так что перехватило дыхание. Она собралась с силами и заставила себя чуть-чуть улыбнуться, предавшись счастливым воспоминаниям о прошлом. – Он был очень добрый, умный, отзывчивый, – начала рассказывать Фирузе, но каждое слово рыбной костью застревало в горле, вырываясь из груди с непрекрытой печалью. – Он очень любил природу, солнце... Любил учиться и познавать что-то новое... Он любил жить! Он гордился своей жизнью и ценил её. Зульфия задумчиво отвела глаза, снова прижавшись щекой к плечу матери. – И где он теперь? – снова спросила она. – Он там, где не существует страданий, – ласково ответила Фирузе, поднимая выискаивающий взгляд к небесам. Ей даже показалось, будто она расслышала в глухих раскатах грома голос своего сына. – Он счастлив. И он наблюдает за нами и безумно гордится тобой! Доверчивые глазки Зульфии просияли, и она прильнула к земле, зарываясь пальцами в сырую землю, под которой покоился Мехмед. Сердце Фирузе было готово разорваться от безнадёжности и сожаления, когда её дочь мерными движениями гладила холм, закрыв глаза и улыбнувшись. – Мы всегда будем с тобой, Мехмед, – отчётливо произнесла Зульфия, не скрывая любви в голосе. – Я знаю, ты слышишь меня, поэтому знай, что с мамой и со мной всё хорошо. Мы счастливы так же, как и ты, но нам тебя не хватает. Не плачь и не грусти о нас, братик! Фирузе прерывисто втянула в себя воздух, сдерживая новый приступ слёз. Слова Зульфии тронули её до глубины души и вселили надежду, что ещё совсем недавно казалось ей невозможным. Она продвинулась к дочери, чувствуя непреодолимое желание быть рядом, и укрыла её своим плащом, поскольку малышка даже не заметила, как задремала. Её волосы разметались по земле, веки подрагивали, свидетельствуя о поверхностном сне, а пальцы, испачканные в грязи, расслаблились и прекратили ворошить могилу. Фирузе обняла Зульфию, согревая её своим телом от налетевшего ветра, и посмотрела на горизонт, где далёкие тучи собирались в грозное большое облако, готовясь обрушить на жителей Стамбула сильный ливень. Потоки воздуха переменились, посылая вдаль, словно предупреждение, приглушённое ворчание грома.***
Рука Зульфии казалась холодной и слишком влажной, так что Фирузе с тревогой обратила на дочь сочувственный взгляд. – Зульфия, ты в порядке? – заботливо осведомилась Фирузе, заглядывая в бледное лицо девочки. – Ты какая-то молчаливая. Точно всё хорошо? – Да, мам, хорошо, – рассеяно отозвалась Зульфия, крепче цепляясь за материнскую руку. – Но я очень волнуюсь. Кто будет моим новым наставником? Ты не знаешь? Я места себе не нахожу от нетерпения! Ласковый и безобидный смех вырвался из груди Фирузе, выдавая облегчение. Её дочь всего лишь переживает из-за небольших перемен, которые Сулейману пришлось внести, чтобы обеспечить маленькой госпоже достойное образование. Так как её старый учитель скончался на днях, султан подыскал ему замену, и уже на следующий день после поездки на кладбище Зульфия впервые пошла на урок к новому преподавателю. Она всё утро волновалась и мучилась в ожиданиях, и Фирузе невольно заразилась её любопытством, ведя дочь в класс за руку, по коридорам Дворца. – Мне не известно, какое решение принял повелитель, – мягко ответила Фирузе, сама того не ведая, ускорив темп. – Но, я уверена, твой новый учитель будет хорош в своём деле, и вы с ним быстро поладите. Видимо, слова госпожи немного успокоили Зульфию, поскольку она вздохнула и чуть ли не бегом устремилась к полуоткрытым дверям своего класса, откуда веяло приятной прохладой. Фирузе ещё на пороге успела поймать летящие ей навстречу вместе с ветром ароматы садовых цветов, но не обратила на это внимание, хотя в голове само собой возник образ Ибрагима. «Может, заходил сюда недавно», – мимолётно подумала она, позволяя приятным запахам разбиться о её грудь, и стремительно вошла в просторную комнату, пропуская вперёд Зульфию. Сперва непроизвольный вздох удивления одновременно с растерянным взглядом, потом отчётливый стук взволнованного сердца вместе с пронизывающим трепетом и, наконец, искренняя радостная улыбка, умело скрывающая обескураженность. Она могла скрыться за маской вежливого изумления ото всех, но только не от Ибрагима. – Доброе утро, принцесса, – добродушно усмехнулся паша, поклонившись, и знакомая хитрая улыбка дёрнула вверх один уголок его губ. – Я знал, что Вы тоже придёте. «Он словно хочет сказать, что ждал меня», – поймала Фирузе внезапную мысль, нелепо застыв на пороге. Под изучающим, почти ласковым взглядом Ибрагима она чувствовала себя маленькой неопытной девочкой, которой хотелось смеяться без причины и кокетливо строить глазки. Пока она тщетно приходила в себя после изумления, Зульфия сорвалась с места, вырываясь из её руки, и бросилась в объятья к Ибрагиму, заставив пашу пошатнуться от неожиданности. – Ибрагим паша! – радостно воскликнула маленькая госпожа, сжимая пальцами кафтан визиря на спине. – Значит, Вы будете меня учить? – Да, моя госпожа, – проворковал, смеясь, Ибрагим, с необычайной нежностью приобнимая госпожу за плечи в ответ. – Такова была воля повелителя. Я обещаю, что не заставлю Вас скучать. Фирузе сглотнула, ощущая неприятное чувство отрешённости и непонятного раздражения. Наблюдая, как Зульфия нехотя отпускает Ибрагима, а тот галантно сопровождает её на подушку, она чувствовала распирающий гнев, сильнее которого были лишь разочарования и обида. Он снова прошёл мимо! Он снова не обратил на неё внимание! Он опять сделал вид, будто ничего не было! Почему? – Паша, – холодно и с напором проговорила Фирузе, дожидаясь, когда Великий Визирь посадит Зульфию за стол и выпрямиться, наградив её заслуженным вниманием, – позвольте, я постою за дверью и тихо понаблюдаю, чтобы не мешать вам. – Разумеется, госпожа, – кивнул Ибрагим и, возможно, улыбнулся, но Фирузе этого уже не видела. Как только повисла в воздухе дорогая сердцу скупая нежность его голоса, она развернулась и быстрее, чем стоило, покинула класс, из последних сил сдерживая учащённое дыхание. В коридоре стены содрогнулись от шумного вздоха Фирузе, который против воли сорвался с её губ, едва она переступила порог класса. Двери почти соприкоснулись, создавая маленькую щель, через которую госпожа подсматривала за уроком. Дрожь терзала её тело, сердечный трепет, который она пожелала бы успокоить раз и навсегда, гонял воздух через её лёгкие в диком темпе, под грудью что-то противно поднималось, доставляя неудобства и подавленность. Зульфия вела себя, на удивление, послушно, внимательно слушала глубокий тембр Ибрагима, стараясь так, что высовывала язык. Если на занятиях с прошлым преподавателем она откровенно скучала, но теперь всё её внимание было полностью поглощено пашой, который, казалось, тоже получал удовольствие от их урока. Расчётливая серьёзность, звучавшая порой в его голосе, говорила Фирузе о том, что он что-то объясняет или рассказывает, повышенный строгий тон указывал на ошибки, а воркущий шёпот выдавал похвалу, которая нередко сопровождалась ласковыми поглаживаниями по красиво уложенным локонам Зульфии. Острый укол ревности вонзился в сердце Фирузе, побуждая её скрипнуть зубами и нахмуриться. Она даже не успела ужаснуться своим мыслям, как нечто новое зашевелилось у неё под кожей, словно стая назойливых муравьёв. Она вдруг осознала, что не готова делить с кем-то Ибрагима. Она поняла, что всей душой привязалась к этому суровому воину, в чьё сердце до сих пор не нашла дорогу ни одна земная красавица.
