Глава XVI
23 июня 2021 г., 14:44
— И что было после того, как он ее спас? — Она спасла его. "Красотка".
Липкий страх, сводящая с ума паника и отчаяние стали постоянными спутниками Фирузе, пока она, вдыхая лёгкими сырой воздух и щупая под пальцами влажные, холодные камни, находилась в темнице, под замком уже довольно продолжительное время. Горячие слёзы ещё не совсем высохли на её щеках, так что она чувствовала на лице дуновение прохладного ветра. Чуткий слух её то и дело уловливал в темноте приглушённый писк крыс, эхо от упавшей со стены капли и треск огня в факелах, что бросали неровные тени на силуэты стоящих по бокам от её двери стражников. Фирузе быстро привыкла к окутавшему её мраку и теперь могла во всех подробностях рассмотреть жуткое место, куда притащили её воины султана. Каменные стены, к шершавой поверхности которых Фирузе прижималась спиной, обступали её со всех сторон, чёрный туман, сотканный из страха, печали и смерти, глубоко проник в её невинное сердце, омрачняя проснувшуюся было надежду. Обрывки теней, верных слуг беззвёздной ночи, колыхались у неё перед глазами, превращаясь в причудливые фигуры, от одиночества и угнетающей тишины можно было лишиться разума, а настойчивые потоки стужи пробирались под платье, когтями царапали нежную кожу и сковывали льдом конечности, отбирая возможность пошевелиться. Железная дверь, наглухо запертая снаружи, имела при себе всего одно маленькое окошко, скрытое решёткой, сквозь которое слабо лился свет от факела. Фирузе всё смотрела на него, как на своё единственное спасение, хотя краешком трезвого сознания понимала, что никто не придёт её спасать. Она обречена умереть на вражеской земле, от руки того, кого так любила, и не просто умереть, а позорно лишиться головы. Неужели вот так бесславно закончится её жизнь? Неужели она так и останется предательницей обоих государств, несчастной матерью, жертвой неразделённой любви? Фирузе всё же нашла в себе силы сдвинуться с места и сменить позу. Её ноги онемели от долгово прибывания в неудобном положении, но ощутимее всего для неё была смертельная слабость, что наливала руки тяжестью, веки давила вниз, словно на их поверхности осела свинцовая пыль. Каждый мучительный вдох давался госпоже с явным усилием, ядом отравлял её кровь, просачиваясь по жилам к окаменевшему сердцу. В груди бушевала неугомонная буря, заметая и уничтожая каждый живой уголок её души, покрывая любовь, счастье и веру чёрными снегами боли, печали и растерянности. Фирузе не знала, что она чувствует. Слёзы сами текли у неё из глаз без всякой причины, дрожь без предупреждения нападала на ослабевшое существо, стискивая зубами горло и упругим комом поселяясь где-то в дыхательных путях. Лишь об одном могла думать потерянная в самой себе госпожа: все её молитвы были обращены к любимой дочери. Тревога съедала несчастную мать изнутри, подкидывая всё новые и новые поводы для беспокойства. Как она там, без неё? Накажут ли её за грехи матери, или Сулейман смилуется и подарит девочке безмятежную жизнь? Потеряв счёт бесконечным мгновениям, проведённым в заперти, Фирузе даже не заметила, как задремала, облокотившись затылком на твёрдую стену. Её совершенно не волновала грязь, приставшая к её платью, пыль, запутавшаяся в волосах, ломота в неподвижных суставах и пугающая пустота под завесой равнодушия. Её несгибаемый дух был навсегда покорён всезнающей судьбой, поэтому оставалось только смириться и ждать. Чего ждать? Смерти? Равномерный стук капель убаюкивал, но спустя секунду Фирузе осознала, что это шаги, которые раздавались по коридору по направлению к ней. Госпожа рывком открыла глаза и встала на подгибающиеся ноги, невольно став пленницей слепого страха перед неизвестностью. Кто-то остановился перед дверью, затмив живой свет, послышался щелчок замка, и на пороге возникла высокая поджарая фигура статного пришельца, подсвечиваемая со спины играми пламени. Фирузе сощурилась от пролившейся в её мрачное царство световой дорожки и на полу она отчётливо разглядела подброшенную хозяином тень Ибрагима. Несколько растянутых мгновений Фирузе слышала только своё сердце, которое, как она думала, замолчало навсегда. Но стоило Ибрагиму рассеять собой одиночество и темноту, как в ней снова что-то ожило несмотря на то, что взгляд паши обжигал её лютым холодом, а тело покалывало исходившими от него волнами тихого гнева. Перед ней стоял бесстрашный воин, без сомнений и отговорок исполняющий приказы своего повелителя. Его гордая осанка, властно брошенный на жертву сверху вниз взор, подёрнутые зеркальным блеском стали опасные глаза – весь его вид молчал о милосердии и сострадании. Фирузе, сама того не ведая, присела в прилежном поклоне, хотя точно была уверена, что паша в этом не нуждается. Она едва заставила себя посмотреть на него, но как только она это сделала, её накрыл и чуть не сбил с ног порыв бесконечной любви. Фирузе всё ещё любила Ибрагима. Любила несмотря на грубость и болезненную жестокость, что он причинил госпоже. Как ей теперь избавиться от этого неправильного чувства? Ибрагим твёрдым шагом приблизился к Фирузе, сложив руки за спину, и без стеснения прошёлся по ней оценивающим, даже презрительным взглядом. Она поморщилась, но сохранила отрешённое выражение лица, стараясь заглушить в себе пархающий трепет рвущегося навстречу визирю сердца. Они молчали, глядя друг на друга, и Фирузе почему-то вспомнила день их первой встречи. Тогда он смотрел на неё точно так же, но без дрожащей на поверхности ярости. – Кто же ты такая? – со свистом втянув в себя воздух, проговорил Ибрагим, словно в задумчивости. Глубокая вибрация его жёсткого тембра окрашивала громкий голос паши ледяной отстранённостью и пока ещё спящей свирепостью. Фирузе прикрыла глаза, наслаждаясь каждым его звучанием как в последний раз. – Я... Я сестра Иранского шаха, паша, – выдавила из себя Фирузе. – Шах Тахмасп – мой брат, мой единственный господин. Моя преданность принадлежит только ему. Ибрагим кивнул, сводя брови к переносице, и приблизился ещё на один шаг, никак не изменившись в лице. Фирузе отчего-то насторожилась, но отступать не посмела. – Я правильно понимаю, – лениво протянул паша, скучающе приопуская веки, – это он отдал тебе приказ. Он приказал тебе убить Сулеймана? Фирузе уронила голову, зажмуриваясь. Ей не верилось, что она вот так легко выдала своего брата врагам. Зачем она это сделала? Надеется, что за честность её простят? – Всё верно, паша, – дрогнувшим голосом подтвердила Фирузе. – Я попала во Дворец его шпионкой. Татуировка на моей спине доказывает, что я принадлежу благородной Династии Сефевидов... – Это я знаю, – нетерпеливо перебил её Ибрагим чуть громче. – Ты сама призналась повелителю. Сулейман послал меня сюда, чтобы я узнал, кем ты приходишься Тахмаспу, и какую он преследует цель. Очевидно, он хотел с помощью тебя убить нашего великого правителя. Весьма коварный план, подстать малодушному трусу. Фирузе стиснула челюсти, чтобы не осадить Ибрагима от этих оскорблений. Она не могла позволить ему безнаказанно опорочить честь Тахмаспа в её присутствии! – Как видите, план провалился, – процедила Фирузе, чувствуя, что её напускное спокойствие даёт трещину. – Теперь вы можете убить меня. Однако же знайте, что я не хотела убивать повелителя. Много лет я хранила яд, но так им и не воспользовалась, и всё потому, что я полюбила его. А потом у меня появились дети, и я отказалась от своей миссии. Как всегда, при одном напоминание о Мехмеде сердце Фирузе сдавило скорбью, и она поспешила спрятать взгляд, чтобы Ибрагим не увидел её боли. Она молилась, чтобы он поверил её словам и изменил решение о казни. Хотя бы ради Зульфии. – Если то, что ты говоришь, правда, – с ноткой недоверия рассудил визирь, подходя к ней почти вплотную, – то зачем ты написала Тахмаспу это письмо? – Он не знает о моём решении, – призналась Фирузе, делая полшага к стене. Близость Ибрагима её пугала. – Он по-прежнему думает, что я собираюсь убить Сулеймана, но я давно уже этого не желаю. Какое-то время, показавшееся Фирузе вечностью, Ибрагим молча смотрел на неё испытующим взглядом, словно пытался угадать правду в её глазах. Но взор госпожи оставался открытым и искренним, и она нарочно вскинула голову, давая понять, что ей нечего скрывать. Наконец паша сдался, и его напористость смягчилась. – Почему я должен тебе верить? – бесцветно спросил он. – Я не прошу Вас мне поверить, – покачала головой Фирузе и, не зная почему, туманно улыбнулась. – Я приму любое наказание за свою ложь, но осмелюсь просить лишь об одном. – О чём же? Фирузе внезапно шагнула к Ибрагиму, смело заглядывая в его необыкновенные глаза, и постаралась отразить на лице всю любовь и надежду, утешая себя тем, что в темноте темницы паша, возможно, этого не увидит. Великий визирь не смог до конца скрыть удивление, но не отступил и со всей внимательностью наклонился к ней. – Прошу Вас, – почти с мольбой прошептала она, обволакивая всё вокруг бархатным течением надтрестнутого голоса, – позаботьтесь о моей дочери. Я хочу, чтобы она жила, не зная бед и несчастий. Однажды Вы дали мне клятву, что защитите её. – Я сдержу эту клятву, принцесса, – в тон ей отозвался Ибрагим, и в глазах его загорелось нечто, значение чего Фирузе так и не смогла понять, сколько не всматривалась. – Повелитель даровал тебе свою милость и решил, что казни не будет. Ты уедешь на родину и навсегда забудешь дорогу в Османское государство. А брату своему передай, что если он жаждит смерти истинного падишаха, то пусть выйдет и сразится с ним в честном бою. У Фирузе потемнело в глазах от навалившихся на неё разом облегчения, радости и удивления. Земля зашаталась под ногами, сознание до последнего отказывалось верить в такой благоприятный исход событий. Сулейман помиловал её. Подарил жизнь, предоставив возможность вернуться домой. И пусть Фирузе теперь знала, что ей никогда не быть рядом с Ибрагимом, она была счастлива, насколько вообще можно быть счастливой в её положении. Дабы выразить свою благодарность и бесконечную признательность, она низко поклонилась, чуть не касаясь лбом груди Ибрагима. – Я не могу найти слов, чтобы отблагодарить Вас и повелителя за проявленную милость, – почтительно откликнулась Фирузе, выпрямляясь. – А что же Зульфия? – Не беспокойся, она в безопасности, – заверил её Ибрагим. – Ей ничего не грозит. Эти слова, подобно ласке морских волн, успокоили бушующее сердце Фирузе, отбросив последние сомнения. Главное, чтобы Зульфия была в безопасности, а за свою жизнь госпожа переживала меньше всего. Не зная, как преподнести Ибрагиму свою благодарность, она аккуратно опустилась на одно колено перед ним и прижала к губам узорчатый подол его кафтана. Она закрыла глаза, задержавшись в таком положение на несколько секунд, но мягкое, почти бестелесное прикосновение тёплых пальцев к острому подбородку вынудили её подняться и безвольно окунуться в светлые воспоминания о прошлом. – Завтра же ты покинешь Стамбул, Фирузе, – с прежней холодностью заключил Ибрагим. – У тебя будет возможность проститься с дочерью. Фирузе склонила голову в знак покорности, а когда снова подняла глаза, Ибрагим уже стоял к ней спиной, готовясь покинуть темницу. Она проводила его до порога тоскливым взглядом, но тут паша замер и обернулся. – Кстати, я так и не узнал твоё настоящее имя, – вдруг вспомнил он, бросая на госпожу внимательный взгляд, будто намереваясь прочесть её мысли. – Как тебя зовут, золото Иранского солнца? Фирузе уже хотела ответить, что не помнит, но внезапно её пронзила ослепительная догадка, за которую она схватилась всем сердцем, не желая упускать. «Золото Иранского солнца, – ахнула про себя Фирузе, и вихри воспоминаний заметались в её голове, опережая друг друга. – Хюмейра! Моё имя Хюмейра!» – Я Хюмейра, мой господин, – дрожащим голосом ответила Фирузе, не сумев спрятать ликующую улыбку. – Я считала эту часть себя навсегда потерянной, но теперь снова обрела её. Что бы Вы не думали, я бесконечно счастлива! Показалось ей, или на самом деле на губах паши сверкнула знакомая ухмылка? На одно сумасшедшее мгновение он стал похож на того самого Ибрагима, к которому она успела привязаться за все эти годы. Ибрагима, которого однажды увидела во сне. – Я запомню, Хюмейра, – кивнул он, не скрывая намёка на уважение. Ибрагим развернулся и прежде, чем госпожа успела запечатлеть в памяти этот чудесный миг, покинул темницу, снова оставив её одну.***
«... Я бесконечно счастлива!» Хюмейра горько усмехнулась, только сейчас осознав, что эти слова отнюдь не были правдой. Её, спустя столько лет, ждала встреча с Тахмаспом, существование которого она хотела навсегда вычеркнуть из своей жизни. Она знала, что он не обрадуется её возвращению, возможно, даже казнит или отправит в ссылку, как предательницу. Он больше не посмотрит на неё как на сестру. Так зачем же ей возвращаться туда, где её не ждут? Летняя погода могла бы порадовать Хюмейру своей мягкостью и податливастью, но она упорно не замечала блеска солнечных лучей, свежего ветерка и игриво распевающих свои песни счастливых птиц. Утешение знакомых деревьев и пригретая галька в Дворцовом саду больше не дарили ей покой, не наполняли сердце радостью и лёгкостью, а наоборот утяжеляли каждый новый вдох. Сколько воспоминаний, улыбок и слёз таят в себе эти цветы подле неё... Сколько несказанных признаний и невыраженных чувств они хранят в вечном молчании. Хюмейра подавила приступ тоски и печали и повернулась навстречу дружескому ветру, позволив ему взметнуть шёлковую чадру и полы дорожного плаща. К ней приближался Ибрагим, ведя за руку грустную Зульфию. Хюмейра не могла не умилиться этой картине несмотря на врезавшуюся в сердце острую боль от предстоящей разлуки с дочерью. Позади неё стояла готовая карета, рассвет только-только подал знаки своего присутствия, а она уже покидала Топкапы. В уголках глаз собирались слёзы, дыхание сделалось порывистым, выдавая попытки сдержать рыдания. Зульфия вырвалась из рук Великого визиря и бросилась к матери, на всём бегу заключив её в крепкие объятья. Хюмейра пошатнулась и наклонилась к девочке, в упоении зарываясь лицом в её ароматные волосы, вдыхая последние следы её ребячьего духа и не упуская возможности приласкать малышку всеми известными способами. Как когда-то в детстве госпожа потрепала дочь по затылку, нежно куснула её за ушко, поцеловала чувствительную кожу на изгибе шеи и плеча, сжала в руках её маленькие ладони, жадно прильнув к ним губами. Они обе плакали, что-то ворковали друг другу, не улавливая даже суть брошенных во власти печали слов. Хюмейра в последний раз вобрала в себя тепло и детскую невинность Зульфии прежде, чем отпустить её. – Я люблю тебя, моё сокровище, – хрипло прошептала Хюмейра, коснувшись лбом лба дочери и не переставая ласкать её нежные руки. – Я желаю тебе счастья. – Мамочка, – жалобно прохныкала Зульфия, цепляясь за дорогую ткань её платья, – не оставляй меня, пожалуйста! Мне так плохо без тебя!.. Хюмейре показалось, что её сердце вот-вот разорвётся на мелкие кусочки, так невыносимо ей было слышать её родной голос, умоляющий отсрочить неизбежное. Собрав оставшиеся силы, она поцеловала девочку в мокрую от слёз щёку и отстранилась, почувствовав при этом, как что-то важное отделяется от её души, оставаясь в существе малышки. – Ты будешь счастлива, моя кудрявая красавица, – с уверенностью заявила Хюмейра, твёрдо глядя на своего ребёнка сквозь пелену слёз. – Зульфия, я очень тобой горжусь. И прости меня. – Я тоже люблю тебя, мама, – ответила Зульфия, захлёбываясь рыданиями. – Я прощаю тебя и клянусь, что стану счастливой! Хюмейра почти не помнила, как одарила дочку щемящей улыбкой, а потом на её месте внезапно возник Ибрагим, чей взгляд сохранял холод и непроницательность. Ей захотелось оттолкнуть его, чтобы только не смотреть в эти чужие глаза, не слышать равнодушного голоса и не переживать вновь это странное рвение, приводящее в исступление уравновешенное сердце. Словно в тумане Хюмейра поклонилась на прощание и воспользовалась безмятежной минутой тишины между ними, чтобы полюбоваться властным станом Ибрагима и его завораживающими глазами. Она не знала, как, но ей удалось ухватиться за невидимую нить его мыслей и проследить все прожитые вместе печали и радости. Больше всего Хюмейра сейчас желала снова лицезреть его насмешливую полуулыбку, и он, будто прочитав её мысли, приподнял в лёгкой ухмылке один уголок рта. Госпожа не выдержала и ответила ему ласковым взглядом, пусть его взор так и не подарил ей ни капли, даже призрачного намёка на нежность. Этого он больше не сделает никогда. – Я надеюсь, Вы найдёте то, что угодно Вашему сердцу, Ибрагим, – улыбнулась Хюмейра. – Уже нашёл, – загадочно ответил паша. – Если будет на то воля Аллаха, ты первой об этом узнаешь. И тебе я желаю того же, принцесса. Хюмейра с долей непонимания склонила голову, но времени догадываться, что имел в виду визирь, у неё решительно не было. – Спасибо Вам за всё, – выдохнула она. Постепенно каждый миг, проведённый рядом с Ибрагимом, превращался для неё в пытку. – Прощайте. – Прощай. Хюмейра откланялась, спрятав блестящие глаза, и села в карету, боясь помедлить и понять, что не может покинуть это чудесное место. С тяжёлым сердцем она захлопнула резную дверцу и ощутила под собой, как повозка тронулась, сопровождая движение приятным постукиванием гальки. Хюмейра не смела оборачивается, не смела прокручивать в голове последние слова Ибрагима, но тут услышала отчётливый топот маленький ножек следом и полные мольбы и боли крики Зульфии. – Нет! Мама! Вернись! Остановите карету! Огромной силой воли Хюмейра заставила себя не откликаться на этот зов, напрягая все мышцы так, что тело одолела новая дрожь. Её душили слёзы, душа обливалась кровью и рвалась в клочья от желания выпрыгнуть на дорогу и снова увидеть дочь. Однако она не пошевелилась даже тогда, когда крики начали стихать вдали, и Хюмейра догадалась, что Ибрагим, должно быть, догнал маленькую госпожу и остановил её. Она невольно представила, как Зульфия вырывается из его рук, кричит что-то вслед матери, а паша успокаивает её, прижимает к себе, как собственного ребёнка, и даёт какие-то обещания. Однако Хюмейра уже не могла этого видеть и слышать. Карета увозила её всё дальше, прочь из Дворца, прочь от Ибрагима. «Моё сердце страстно рвётся к тебе. Я одержима любовью».
Примечания:
Конец кульминации! Дальше пойдёт развязка
