танец в саду глициний

Сухое дерево красиво горит. Разлетающиеся на миллиарды кусочков под напором жаркого пламени витражи представляют поистине чудесную картину. Плач и крики умирающих людей- просто музыка для ушей ещё молодого, но весьма ужасающего своими деяниями китсунэ. Церковь горела долго и красиво. Столб алеющих искр, взметывался так высоко, что казалось мог достать до луны и поджечь ещё и её. А жар пламени был способен согреть всех бродяг в эту морозную ночь. Но китсунэ руки которого были и так по локоть в крови не интересовало ни свет ни тепло, ему было весело смотреть на то как люди, искавшие спасение и кров под сенью церкви, умирают как умерло множество нив чём не повинных друзей и знакомых рыжего лиса. Люди, священники и инквизиторы убивали каждого, кто мог навредить церкви, даже если они и были простыми людьми, просто менее наивными чтоб принимать существование бога за чистою монету. Поэтому Чуя не чувствовал угрезений совести по поводу сожжённой божьей обители. Полуденное солнце освещало обугленные остатки церкви. Огонь не коснулся только алтаря и сидящего на нём мальчика, чьи тааффеитовые глаза были подняты в небо. Мальчик был одет лишь в порванною ночнушку и белоснежною ушанку. Босые ноги легко ступали по снегу не оставляя следов, а худые ручки без усилий передвигали обугленные тела когда-то его друзей и наставников, в поисках уцелевших золотых монет. Мальчику на вид было не больше десяти лет, но люди боялись предоставить кров замерзающему ребёнку, из-за суеверного ужаса перед необычного цвета глазами или чего, единственное место где мальчика приняли был один дом с площади красных фонарей, служанкой. У мальчика не было имени, в церкви его почти не замечали, хоть он и прожил там больше двух лет, а жизнь до неё он не помнил. Поэтому как-то получилось, что мальчика стали звать Фёдором Достоевским. Благодаря своему необычайному интеллекту и харизме Фёдор меньше чем за год достиг поста управляющего борделем. Но с каждым годом разочарование в людях всё росло и росло. Многие не доверяли и избегали Достоевского из-за столь высокой должности, достигнутой в столь юном возрасте. Многие человеческие пороки которые раньше оставались не замешанными, сейчас всплыли наружу и приобрели поистине жуткую форму и размер. К тридцати годам Фёдор побывал во многих городах и лишь в немногих нашёл людей чьё сердце ещё не запятнано пороком и грехом, но и те были либо детьми или же пали жертвами корысти, зависти и злости. Желание очистить мир от недостойных людей всё больше и сильнее разрасталось в груди Достоевского, он был даже готов взять на себя обязательство быть богом нового мира, не тем жестоким и не справедливым, который был до него, но таким который заботиться о своих последователях и не допустит такого загрязнения вновь. И Фёдор убивал, находил последователей и постепенно мир становился чище, но Фёдор богом не был. Он был самим Дьяволом дарующим людям надежду и любовь. Достоевского теперь принимали везде за ним шли толпы, его замечали, мир очистился и стал таким каким Фёдор видел его в своих самых смелых мечтах. Но удовлетворения он не почувствовал и обида на существо, по чьей милости Фёдор увидел греховный мир, осталась. На берлогу китсунэ Достоевский наткнулся совершенно случайно, его привлекала поляна с цветущей глицинией в середине лета. Рыжий лис гостям рад не был, будь они людьми, капелланами, дьяволами или же самим Богом. Это было первое место где за последние несколько десятилетий не приняли Фёдора с распахнутыми объятьями. Первое желание лиса было убить незваного гостя. Но почему-то едва лишь взглянув в глаза того же цвета что и цветы вокруг, желание ломать шею незнакомцу напрочь отпало и лис обернулся в рыжеволосого юношу с бесами в глазах июньского неба. -добро пожаловать,- рыкнул Накахара, оголив клыки в ухмылке, показывая что даже кому-то столь могущественному как русский демон тут не рады, но сил на сопротивления у молодого китсунэ всё же не хватило. До того как на территорию Чуи не вторглись, он любил наслаждаться тишиной и одиночеством, вспоминая события минувших лет до того как его заперли заживо гнить в склепе из глицинии, которые не позволяли проходить через них и пользоваться могуществом китсунэ в полном объёме. Фёдор тоже любил тишину и лишнего шума не создавал, точнее он вообще не создавал шума, но спастись от его присутствия Накахаре не позволял даже бокальчик хорошего вина. Когда Достоевский говорил казалось что даже птицы и трава вслушиваются в его голос, никто не смел ему возразить. Достоевский любил пить чай под птичье пение и как бутто совершенно не обращал внимания на волны злости посылаемые ему Чуей. Рыжий лис китсунэ был интересен демону-Фёдору, догадывающимся почему китсунэ не может выйти в его идеальный мир. Руками Чуи было совершено множество кровавых злодеяний, кроме поджога церквей, за них его нельзя было винить. Но когда чаша терпения Накахары переполнилась и он был готов снова наброситься на молчаливого чужака, забыв чем это закончилось в прошлый раз, но был остановлен тихим голосом: -я хочу потанцевать. Голубые глаза чуть не выскочили из орбит, а рука с выпущенными когтями вновь приняла облик человеческой. Лис не мог сопротивляться голосу Достоевского, но танцевать-это последнее чего Чуя желал сейчас: -здесь нет музыки,- единственное что смог выдавить из себя Накахара -глицинии будут петь для нас,- какую бы ерунду не говорил демон из его уст это звучало словно аксиома. -для НАС??!! Но вы сказали "я хочу" я не буду.. Я н-не умею.. и не занимаюсь чем-то таким с парнями!-чем дольше китсунэ пытался отстаивать своё право не танцевать, тем сильнее стушёвывался под не читаемым взглядом тааафеитовых глаз. В конце концов ухоженная ладонь с длинными когтями легла на бледную с обкусанными подушечками пальцев ладонь демона. Во взгляде Накахары плескалась не скрываемая злость и не желание исполнять просьбу Фёдора. И точно стоило только прислушаться, как мелодию что соловьи с глициниями пели для них, можно было услышать. С каждым шагом Чуя слышал всё больше и больше, он слышал как ручей пел для них песню о необъятных водах океана, а облака пели о пустынях где благодаря им распустили кактусы, с каждой минутой Чуя слышал всё больше и больше. Пока они танцевали время не имело значения. Достоевский уступил место ведущего в танце Накахаре который вёл их необычный танец уже под музыку первых паровых машин в такт огнестрельному оружию. Со временем музыка становилась всё быстрее и оживлённей крики и плач людей убитых в многочисленных войнах стали для демона и китсунэ ангельскими песнопениями. Мечта о идеальном мире постепенно затихала под аккомпанементы "музыки", Фёдор понял что людей не исправить, сколько не пытайся, они остаются всё такими же жестокими. Чуя отныне не желал что бы Фёдор покинул его владения, даже наоборот он не отпустил бы своего демона ели тот подумает уйти, теперь Чуя был уверен что обладатель глаз цвета ненавистных цветов способен будет скрасить оставшуюся вечность ёкая. Достоевский нашёл место которое смог назвать домом, где никто не желал ему смерти, где его искренне полюбили и приняли таким каков он есть. Достоевский нашёл человека который не будет падать замертво от страха только услышав его голос, кто позволит ему остаться просто так не из-за привитой доброты или, не за работу или из-за страха, а просто потому что рядом друг с другом им хорошо. Демон и китсунэ засыпали вместе под глицинией, слушая переливчатые трели соловья.