тени в глазах твоих

— Где твоя мамочка, Поттер? — врывается в ее голову мерзкий визгливый голос Дадли. Этот голос пропитан слащавостью и притворным сочувствием; это голос избалованного толстого мальчишки, который не знал, как пахнет смерть. Он стоит и радостно улыбается, будто победитель, и может лишь одерживать победу над теми, кто кажется слабее. Гарри считает: раз, два, три, четыре. Она подглядела этот прием в каком-то фильме. Ей хочется верить, что цифры, бьющиеся в ее сознании, могут перекрыть мерзкие, сочащиеся изо рта этого ублюдка, слова. Пот стекает по лопаткам: жаркий август иссушил и без того страдающую землю. Гарри хочется пить и хочется бежать. У нее под коленкой шрам — очередной — и иногда он пульсирует, когда в ее разум врываются воспоминания о возвращении Волдеморта. Он заставил ее склониться, и осколок камня резко воткнулся в отбитое колено; она закричала тогда от невыносимой боли и собственного бессилия. Гарри нащупывает палочку в кармане. Дадли смеется. Волдеморт смеется. — Ты так слаба, Гарри Поттер, — говорят они. — Где же теперь твоя мамаша-грязнокровка? Защитит ли она тебя? — Послушай, Гарри, — как-то говорит ей Седрик. — Это ничего, что так вышло. Я правда не злюсь. Не вини себя. — Ты погиб из-за меня, — отвечает ему Гарри. — Нет. Я погиб за тебя. Это другое. Больно, больно, больно. Кругом острые углы, на которые она натыкается всем своим телом, и горячая багряная кровь стекает реками. «Я устала», — думает Гарри. Ощущение ужаса, исходящего от Дадли, приносит ей облегчение. — Бойся тех, кто сильнее тебя, — шепчут ее губы, и лицо кузена расплывается, обращаясь в чудовищную змеиную маску. Змеи повсюду, они ползают по земле, взбираются по ее ногам, обхватывают запястья. Я сильнее, говорит Гарри. (Она сама себе не верит) Ночью душно и тихо. Гарри ходит кругами. Считает: раз, два, три. Если уснуть — она пропадет в пучине кошмаров. Если не уснет — останется уже в другом кошмаре. В зеркале силуэт ее зловещ и худ; скелет, обтянутый тонкой бумажной кожей, под которой нежно переплетаются вены. Гарри давно все равно, что там: какая разница, как она выглядит? Кто в здравом уме станет переживать из-за подобного? Когда тебе в спину дышит смерть, многое перестает иметь смысл. Гарри хочется плакать, как в далеком-далеком детстве, но у нее получается лишь тихий вой, слабое скуление, а глаза сухие-сухие. Ей хочется, чтобы сюда вошел крестный и сказал: я с тобой. Но он не написал ей ни строчки. Никто не написал ей ни строчки. — Человек умирает по-настоящему тогда, когда о нем забывают, — говорит она клетке с Буклей. Сова глядит влажными огромными глазами, и в них сочувствия больше, чем во всем мире. — Как мне знать, что я жива, если обо мне не вспоминают? Гарри сдается. Она ложится на кровать. И ныряет в пропасть. На кладбище тихо-тихо, медленно шуршат кустарники и выгоревшая трава. Сегодня Гарри не привязана к памятнику. Сегодня здесь совсем пусто. Никого. Нет котла, нет Волдеморта и тела Седрика. Гарри садится на траву. За могилами прячутся тени. Они вяло подбираются к ней, и она чувствует, как чернильные впадины их глаз смотрят. Ей совсем не страшно: тому, кто взглянул в лицо самой смерти, уже все равно. Лишь немного тревожно, но тревога — это сама Гарри, это все ее тонкие и хрупкие кости, это мамины изумрудно-зеленые глаза, это искусанные губы и жизнь, где маленькие девочки получают незаслуженно много испытаний. Тени шипят как змеи. В свете огромной луны вырастает силуэт. У Гарри нет сил закричать или испугаться: Том Риддл стоит перед ней — бледный, с палочкой в руках, и абсолютным безумием во взгляде. Потом он моргает как-то медленно, но очень по-человечески, чуть склоняет голову и хмурится. — А, снова ты. Гарри от неожиданности фыркает. Ну да, ничего особенного. Он присаживается рядом, и от пока еще по-мальчишечьи острых плеч исходит иррациональное тепло. Я же сплю, думает Гарри. Луна кажется тяжелой и неуместной. — Как дела? — вдруг спрашивает она. — Надеюсь, в этот раз ты не будешь меня душить. Том Риддл лениво пожимает плечами. Гарри помнит прикосновение его холодных рук, когда он с силой впился в шею. Их обоих трясло от ярости; они оба — лишь пленники в странном мире ее подсознания, но управлять Томом она никак не могла. — Каждый раз ты становишься все более реальным. Гарри ловит себя на том, что ей спокойно. Сегодня все такое — вдруг неожиданно спокойное. Даже Том. — Каждый раз ты веришь в мое существование все сильнее, — вдруг отвечает Том. — Что ты такое? Почему я тебя придумала? — Придумала? — Том поворачивает голову и неприятно улыбается. — Боюсь, что нет. Он поднимает руку, и Гарри испуганно отшатывается, ожидая подлого удара. Но Риддл лишь касается ее лба и слегка постукивает. — Вот здесь, — говорит он. — Я был всегда. Волна страха прокатывается по телу. Гарри закрывает глаза и утыкается горящим от прикосновения лбом в колени. — Как у него дела? — спрашивает Том. — Видимо, раз ты все еще жива, не так хорошо, как нам того хотелось бы. Гарри трясет от ярости. — Ненавижу тебя! — кричит она. — Проваливай! Мерзкое чудовище. Из всех, кого могло выдумать мое сознание, появился именно ты. — Да, — поднимаясь отвечает Том. Глаза его блестят насмешливо. — И на твоем месте я бы задумался, почему? Сириус глядит на нее как побитая собака. Гарри смотрит в свою тарелку. Она не то чтобы злится. Считает: раз, два, три. — Бедный травмированный ребенок, — шипит в ее голове Молли Уизли. — И вы оставили ее одну, Альбус? Но, конечно, никто этого не сказал Дамблдору. Никто не понял и не мог понять, что значит остаться наедине со своим умирающим в кошмарах разуме. Реальность вся блеклая, качается и вертится. Разговоры тихи и скучны. Ладонь Гермионы какая-то ненастоящая и суховатая. Смех Рона напряженный. Их взгляды скользят по ней. Будто подозревают. Будто ждут, что на их глазах она сорвет с себя кожу, и вместо истощенных девичьих черт все превратится в лицо со змеиными щелками и малиновыми глазами. Волдеморт сидит рядом с ней. Он притаился и живет тут теперь, потому что это — синоним ужаса и смерти; и все здесь верят в него больше, чем в спасение. Том Риддл стал по другую сторону плеча. Он наклоняется к ней, обхватывает ледяными пальцами и кажется таким реальным. Говорит: — Ты посмотри: они боятся. Тебя. Твоей связи с нами. Где их любовь и дружба, Гарри, чтобы вытащить? Чтобы спасти тебя? — Спасибо тебе, Гарри, — ласково произносит мистер Уизли. Губы никак не поддаются улыбке. Внутри все ледяное и деревянное. Они все еще смотрят. Всегда пожалуйста, хочется ответить Гарри. Мне не жалко. Страшно болит голова и синяки на ногах — подарок от занятий со Снейпом. Том говорит, что он никчемный и жалкий, не способный перешагнуть свои предрассудки, человек. Гарри видит, как он иногда глядит на нее. Так не смотрят на тех, кого действительно ненавидят. Так смотрят на тех, кого необратимо теряют. Том усаживается в кресло. Гарри хмурится: в последнее время ей тяжелее осознать, реальность это или сон. Покрывало пестрое и теплое. Пол сухой и деревянный. Пахнет елью и огнем. В гостиной Гриффиндора пустынно, как и внутри Гарри. Том задумчив и напряжен. — Вот как решил пойти старик, — вдруг говорит он. — Ты понял, зачем он показывает воспоминания? — Да. Гарри нравился Дамблдор. Он был кем-то вроде славного доброго дедушки, раздающего лимонные конфеты. Но потом он оставил ее тогда, когда она нуждалась в его поддержке больше всего. И, умирая от боли, от осознания, что Сириус мертв, Гарри лежала на холодном полу в министерстве, не находя в себе сил сопротивляться. Благодаря советам и урокам Тома она легко могла бы выдернуть Волдеморта из своего сознания, но позволила его разуму, будто кислоте, все выедать, ворваться. Он показывал ей ужасающие кадры, но Гарри показала кое-то что ему в ответ. И тогда, напуганный, шокированный, Волдеморт бросился прочь из ее разума. Том сжал плечо. Безумные ярко-малиновые глаза смотрели на нее растерянно. Тонкие паучьи пальцы потянулись к ней, но Дамблдор встал между ними. Гарри не была глупа: она понимала, что Том скрывает что-то о них. И наверняка это именно то, что заставило Волдеморта отступить от нее в непонимании. — Ты отдашь меня ему? — тихо спрашивает она. Том недоуменно моргает, а потом вдруг смеется — как и всегда, совершенно безумно. — Милая моя Гарри, — шепчет он, вдруг нежно обхватывая ее лицо. — Ты давно уже принадлежишь ему. Мне. Гарри почти не страшно. У нее куча проблем, у нее испорченные со всеми подряд отношения и продолжительные боли в голове, где прочно засел юный Том Риддл. Она не шарахается от теней, потому что теперь сама тень, застрявшая между двумя реальностями. Здесь живые друзья. Здесь мир, за который она должна сражаться. (Здесь боль и одиночество; здесь она — вечная пленница чужих ожиданий, закованная в броню избранности; в броню бесконечных страданий, что закаляют. И разрушают) А там, где Том, нет ничего. Пустота. Только тишина старого кладбища, медленные прогулки по темным коридорам Хогвартса, тихий разговор как у старых друзей, и его вдруг загорающиеся глаза, когда он говорит о книгах, знаниях, своем первом доме. Как мне жаль, думается Гарри, когда она воображает Тома, сидящего с ней на зельях, что ты не реален. Что ты мертв. И тело твое осталось прахом рядом с телом моей матери. А может быть ты умер еще раньше — прямо в этих темных коридорах, когда вдруг решил стать тем, кто ты есть сейчас. Какой кошмар, говорит себе Гарри, ворочаясь. Как можно столь яростно ненавидеть Волдеморта и столь же нежно любить Тома Риддла? Гарри плетет Тому венок. Он лежит и лениво следит за плывущими облаками. Она думает о том, что их связь оказалась удивительно проста: всего-то кусок чужой души, застрявший в ней. И вот он — этот кусок, сдувающий кудрявую челку со лба. Какая-то странная и непонятная часть, которая ну никак не подходила целому паззлу. Может быть, в ту ночь от Волдеморта откололось самое последнее его человеческое. Хотя, что человеческого могло быть в том, кто пришел убить невинное дитя? Они спорят — о магглорожденных и политике. Иногда ругаются. Порой просто молчат. Гарри прижимается к чужому плечу, и все думает: как так? Он едва не убил ее, когда они встретились в лабиринтах ее измотанного разума. Его реальное воплощение и вовсе занималось только тем, что строило планы по убийству Гарри Поттер. Но они были вместе, тут, вдали от целого мира; и Гарри плотно укутывалась в зыбкую липкую иллюзию, что Том был другим. Глубокая тьма пожирала его черный зрачок. Гарри терялась в ней, петляла, пока не выходила на слабый дрожащий свет свечей. Мрачные тени ползли от него. Свет не спасал, не рассеивал тьму, но был ее неотъемлемой частью, дарящей бесконечный покой. А потом. Волдеморт выхватывает ее в лесу. Гарри лишь раздраженно пытается вырвать руку. Ее окружили Пожиратели, но страха в ней нет: лишь усталость и досада. — Пойдем со мной, Гарри, — шепчет Темный Лорд. Она глядит и пытается найти в нем Тома; и вдруг на секунду видит, когда он делает точно такие же медленные широкие шаги, когда небрежно убирает палочку. — Мой маленький драгоценный крестраж. Том за его спиной кажется ей таким странным. Грустным как будто. — Ты не он, — отвечает Гарри. — Ты не Том. Волдеморт будто на секунду теряется. А затем вдруг очевидно понимает: его тонкие губы растягиваются в ухмылке. — Что ж, — говорит он. — Я думаю, что мог бы тебе помочь остаться с Томом. Навсегда. Гарри очень хочет согласиться. Никогда не возвращаться в мир, где она предает всех, кого любит, когда закрывает глаза. Где она устала бороться. Где все, чего она хочет — это вдруг проснуться не в шкуре Гарри Поттер. Том ей говорит: — Соглашайся. Губы Гарри дрожат. Он кажется бледным и расплывчатым, совсем не реальным. Но так, увы, и есть: Том — лишь плод ее воображения, лишь воплощенный сознанием крестраж. Он будто подходит ближе, и она представляет исходящее от него тепло. Ей думается, что дышит Том тяжело. Гарри столько раз целовала его в мыслях, что легко может представить, какими бы были его тонкие губы. Как медленно сплелись бы их языки, и его ладонь небрежно легла бы ей на плечи. Когда Гарри открывает глаза, Волдеморт все еще ждет. Она тянется не то к нему, не то к слабо сверкающему образу Тома. — Одно условие, — тихо и твердо вдруг говорит Гарри. Волдеморт нетерпеливо морщится. — Я не хочу, чтобы ты убивал тех, кто мне дорог. Его ледяные (прямо как у Тома) руки больно и цепко обхватывают ее запястья. — Посмотрим, — шипит Волдеморт. Гарри видит спину Тома. Тот сидит возле озера. Он оборачивается к ней с улыбкой. И глаза его теперь — ярко-красные.