Who

      

. . .

       У всех нас есть слабости. Сонхун читал однажды прекрасный исторический роман и как-то случайно запомнил оттуда цитату: «Слабости, действительно, могут быть разными: могут быть вещами, а могут быть и людьми.» Стоя сейчас на балконе своей небольшой квартирки и щурясь на лавандовое небо с восходящим вдалеке солнцем, он, как никогда, понимает близость этой цитаты к своему сердцу. Его собственная слабость спала сейчас в спальне, раскинувшись по смятой постели, совершенно преступно-очаровательно дуя во сне пухлые губы и хмуря идеальные брови. Его собственная слабость засыпала пару часов назад измождённая на его плече, прижимаясь к нему горячей щекой и выдыхая тяжело на влажную кожу. Его собственная слабость, до ломаной выгибающаяся под его напряжёнными пальцами всего три часа назад...имеет свои слабости тоже. И лучше бы, думается Сонхуну, это были чёртовы вещи. Дорогие побрякушки, тряпки, техника или тысяча других ебанутых прихотей. Лучше бы всё это..чем его, Сонхуна, лучший друг. Он сдавливает в ладонях тонкий чугунный прут резных перил и чуть наклоняется вперёд, свешивая голову между плеч. Вдыхает утренний, пока ещё прохладный воздух, и закрывает глаза, снова и снова прокручивая на той стороне век: запрокинувшуюся голову, с выставленной на растерзание шеей; закусанные до боли губы с закатывающимися лисьими глазами; нежный бархат бледной кожи поблёскивающей бисеринками пота в тусклом свете непотухших ещё свечей. А после, как будто белый шум, взрезающий спокойную картинку в телевизоре, всё сменяется на откровенные взгляды через стол, слишком звонкий смех и непринуждённые касания ладоней или колен под столом, так, будто никто этого не замечает. А может, и правда не замечали и он один, кто тут такой чересчур бдительный и теперь наблюдательный? Хватает взглядом каждое движение, каждый поворот головы, каждую усмешку краешком мерцающих прозрачным блеском губ. Ищет скрытый смысл в любой фразе...и находит совершенно голодный взгляд хищных чёрных глаз, выцепляющих в толпе танцующих светлую макушку. Интересно, знает ли Джей, насколько он очевиден в своей слежке за плавными движениями бёдер Сону, или уже намеренно не скрывается, наплевав давным давно на, когда-то, крепкую дружбу? У Сонхуна из крепкого в тот момент был лишь виски в стакане и желание врезать по довольному оскалу брюнета. Сону увёл его в поджидающее такси раньше, чем кончилось одно и всё-таки началось другое. Будто почувствовал затылком то напряжение, что повисло за столом, когда все ушли танцевать, оставив двух, теперь почти врагов, за столом одних. Подлетел, как обычно щебеча что-то весело и смахивая взмокшую светлую чёлку со лба, обхватил ласково, но настойчиво предплечье Сонхуна, и захныкал что-то о том, как сильно устал и хочет домой, потому что алкоголь уже далеко за нормой, а ноги едва держат. Однако они держали его до упора, пока он прижимался щекой к прохладной стене спальни, прогибаясь в спине и пытаясь поймать каждое движение старшего, цепляясь чуть отросшими ноготками за руки, крепко держащие худые бёдра. Сонхун встряхивает головой и отталкивается от перил, разворачиваясь к спальне и зависая на пороге, окутанный тонким тюлем и теплеющим постепенно ветром, подгоняющим солнечные лучи в обнажённую спину с едва заметными покрасневшими линиями. Облокачивается рукой о балконную дверь, сужая глаза и рассматривая в тишине летнего утра разнеженное тело. Мягкую линию плеч, едва выпирающие позвонки и острые лопатки, слегка выгнувшуюся поясницу и вздёрнутые вверх бёдра с темнеющими следами его пальцев. Поджимает губы, нехотя отводя взгляд от кукольно-гладкой кожи, и всё же входит внутрь. Только лишь для того, чтобы небрежно набросить на Сону тонкое покрывало и выйти из спальни. По-хорошему бы выйти из квартиры. Дома. Города. Забыть, потеряться и исчезнуть, оставляя двоих разбираться в собственном дерьме и не пачкать его им больше. Но Сонхун слишком слабак. И, как говорят? Признание проблемы, уже есть шаг на пути к её решению? Сонхун усмехается с омерзением расползающимся в грудной клетке и прикрывает дверь, прячась пока только в крохотной светлой кухне. С признания его проблемы толка ровно столько же, сколько и с козла молока. Он не собирается, кажется, её решать, так и каков тогда смысл во всех этих стадиях, последняя из которых, принятие? Он перескочил даже гнев, сразу приступив к ней. Длинные пальцы сами собой сжимаются в кулаки, когда на подоконнике вдруг обнаруживается давно-забытая серебряная зажигалка. Нет, стадия ненависти как-то удачливо (и удушливо) делит пополам место в его голове вместе с принятием. Тянут его в разные стороны, кто куда, мереются, кто сильнее. Пока обе почти наравне, но принятие на полшага выигрывает. Пока. Будь гнев сильнее, Сонхун бы вчера пересчитал бывшему лучшему другу пару рёбер и поправил гадкую ухмылку, обращённую к его парню. Но он этого не сделал. И, если честно, самую малость об этом жалеет. Он достаёт бутылку воды из холодильника и, морщась от неприятного, делает сразу пару щедрых глотков ледяной жидкости. Он не уверен, что это способно потушить разгорающийся пожар внутри него, но...попробовать стоило. Сону же как-то смог успокоить его вчера, лишь скользнув мягкими пальчиками по оголённой коже. Взглянув как-то нарочито жалобно и умоляюще. Надув так кукольно и по-детски губы. Сонхун слабак. И он всегда на это вёлся. Сону знал. И каждый раз это работало. Лишь ненадолго, ночью, это дало сбой. И призывно открытые губы не заставляли медленно плавиться, целуя их с упоением. Они разводили плавленым оловом внутри ненависть, побуждая кусать болезненно, по-звериному даже как-то, и жаждать крови на языке. Сонхуну стоило всех его сил, что ещё оставались, чтобы сдержаться и не слететь окончательно с рельс здравого смысла, угоняя в непроглядный тоннель, всепоглощающего гнева. Он сдавливает в пальцах пластмассу и коротко взрыкивает, хлопая дверцей холодильника. Всё это звериное - никогда его не было. Первобытные, давно позабытые и эволюционировавшие, инстинкты - никогда не были частью его натуры. Это всё о Джее. Опасный оскал, хищно-сощуренные чёрные глаза, вспыльчивость, заводящая со щелчка. О них с Джеем в университете даже говорили постоянно, что они, как огонь и лёд, дополняют друг друга, и потому видимо дружат так крепко. Пока один горит - второй его остужает. И, пока один сторонится всех, кутаясь в свой ледяной кокон, второй его топит постепенно, заставляя оттаять хотя бы к кому-нибудь ещё. Сонхун позволил себе оттаять только к Сону. Даже не подозревая, что лучший друг в итоге будет тем, кто, вместо того, чтобы согревать, сожжёт его сердце дотла, надсмехаясь над пепелищем. Он ёжится, отставляя бутылку на холодильник и распахивает кухонное окно. Природа сегодня, кажется, с ним солидарна. Солнце - осторожное, плавно, словно с вопросом, скользящее по скулам; ветер, мягко обнимающий и словно кутающий в себя; птицы сегодня молчащие с самого рассвета. Всё, что шумит оглушительно: мысли, сердце и ветер, теряющийся в сочной листве. И, кажется, простынь по полу, волочащаяся за босыми ногами. Сонхун не оборачивается даже, когда мягкие ладошки ложатся ему на рёбра, а горячая грудь прижимается к спине. Не оборачивается, когда Сону привстаёт на цыпочки и упирается подбородком в плечо. Не оборачивается и тогда, когда возле уха звучит сонное мурание:       - Полночи спать не давал, и утром решил, что мне сон не нужен? Наверное, прежний Сонхун усмехнулся бы, ласково скользя своими ладонями по чужим, повернулся бы на слегка осевший от громких ночных стонов голос, и запечатлел на остром носике поцелуй. Но Сонхун, смотрящий сейчас молча в распахнутое окно, лишь уносится воспоминаниями на месяц назад, когда на этой же кухне, разве что не в такое раннее утро, также поймал Сону прежде, чем сказать ему о правде, которой и сам бы знать не хотел. Он хмурится. Вспоминать это физически больно, но не больнее, чем мягкие губы поймавшие на его голом плече солнечный луч.       - Ты, кажется, ещё сам спишь. Лунатишь, хён? - тихо посмеивается Сону, поворачивая голову и вжимаясь носиком в длинную шею. - Идём, я отведу тебя на место. Ладошки уже настойчиво тянут назад, за собой, но Сонхун перехватывает их, останавливая, и медленно разворачивается в кольце тонких рук.       - Эй, - блондин складывает припухшие губы в ровную «о», приподнимая брови, - ты не сонный. Приснился кошмар?? Смотрит так взволнованно сквозь всё ещё сонную пелену своими лисьими глазами с остатками косметики, будто и правда искренне, сжимает пальцами поясницу, словно пытается удостовериться, что человек рядом - живой и настоящий. Сонхун сомневается, что живой. Не внутри уже точно. А с кошмаром выходит забавно. Он даже усмехнулся бы, если бы силы были. Но лицо его не меняется, непроницаемой маской уставляясь на Сону, а руки тянутся к идеальному личику, мягко обнимая его длинными пальцами. Сонхун будто живёт в кошмаре последний месяц с тех пор, как позволил себе обмануться и дать их отношениям ещё один шанс. Просыпается каждое утро, в страхе резко оглядывая вторую сторону кровати и, лишь находя там приоткрытые в тихом спящем дыхании губы, успокаивается и накрывает ладонями уставшее лицо. Он не высыпается, каждую ночь буравя тяжёлым взглядом потолок и гадая, сколько ещё дней Сону будет рядом с ним, не порываясь сбежать туда, где его явно заждались уже, обрывая телефон и заставляя с тихим цоканьем сбрасывать звонки. Не может даже из дома выйти без мыслей о том, что пока он лишний час проводит в пробках или на последних парах в универе, на которых никогда не бывает Джея, светлые волосы оказываются нетерпеливо зажаты в чужом кулаке, вырывая задушенные стоны. Он приподнимает обеспокоенное личико, вглядываясь прямо во тьму, некогда родных, глаз и не чувствует ничего, кроме жуткого холода, взрезающего брюшину и вонзающего осколки, как можно глубже, почти до конца замораживая едва бьющееся сердце. И возвращая его к исходному. Такой же позабытый уже, убийственный холод он чувствовал от второй половины кровати всё то время, что не знал ещё тайны, которая теперь превратила его жизнь в Ад наяву. Или он сам её в это превратил. Но всегда легче винить кого-то, лишь бы не принимать вину на себя, да? Сону, у которого не хватило духа уйти насовсем. Джея, который так просто предал дружбу, самозабвенно оскверняя чужое тело. Жизнь, что так нечестно обходится с ним, подкидывая подобные испытания. И никогда себя, хотя бы за то, что позволил последний месяц себе же жить в обмане, хрупком куполе лжи, что вот-вот лопнет, как мыльный пузырь. Он, к сожалению, разглядывая бездну в глазах напротив, знает, что Сону весь месяц был прилежнее, чем, должно быть, за всю свою чёртову жизнь. Ластился по поводу и без, улыбался чаще и совсем не наигранно, целовал беспорядочно и внезапно, как изголодавшийся по ласке зверёк. И даже повода не давал в себе усомниться, хотя Сонхун их искал каждую свободную минуту. Он всё-таки усмехается, вызывая этим неожиданный страх в глазах Сону. Сжимает его личико в ладонях сильнее и усмехается, глядя сверху вниз так насмешливо и с толикой пренебрежения. Может быть, даже, расцветающей ненависти. От любви до неё один шаг? Или один конкретный день. Час. Момент. Вдох. Сонхун проводит большими пальцами по округлым щекам, смещает ладони ниже, к шее, проводя по ней только подушечками, едва надавливая, очерчивает изящные выступающие ключицы с рассыпанными по ним лиловыми соцветиями...и оставляет. Позволяет фарфоровой коже покрыться мурашками от внезапного порывистого ветра, ворвавшегося в открытое окно, и пускает его в себя. Так вовремя вспоминая, что он, вообще-то, всю жизнь был неприкасаемым куском льда, о который другие до ожогов морозили руки. Сердца. И взгляды. Что тот едва вспыхнувший огонёк, поддерживаемый в нём лучшим другом, а затем разгоревшийся ненадолго в нежных маленьких ладошках Сону, давно погас, заполняя едким дымом лёгкие и туманя голову. Летние ветра обычно удушливые, сладко-приторные и горячие...но сейчас Сонхун чувствует, как вымывает из грудины последние частички чёрной копоти, вместе с болью и дотлевающей любовью, и выдыхает. Впервые за месяц облегчённо выдыхает, отступая на шаг назад, чтобы не заморозить случайно Сону тем своим холодом, в привычные ласковые объятия которого, наконец, вернулся. Искусственный огонь никогда не сможет заменить настоящий. Сону никогда не будет испытывать к нему того же, что взрывается в его груди при одном лишь взгляде на Джея. Сонхун улыбается, глядя из-под каштановой отросшей чёлки, и вспоминает вопрос, отвечая чуть слышно:       - Приснился, - соглашается он. - Два года назад. С последним словом, повисшим в воздухе, уходя в душ, он точно знает, что ему не нужно объяснять, чтобы Сону понял всё предельно ясно. А потому, когда он выходит в мрачную тишину квартиры, безэмоциональный и мёртвый взгляд цепляется за вполне очевидно опустевшие полки шкафа, всё ещё смятую постель и небо, затянувшееся серыми тучами, скрывшими такое яркое послерассветное солнце.       Холод всё ещё был и будет ему безопаснее и роднее чужих мягких рук.