лето

это одно из самых первых воспоминаний хансоля: поле жёлтых цветов, мама – совсем ещё молодая, длинноволосая и улыбчивая, её белое платье на ветру напоминает парус. она заливисто смеётся и убегает, но недалеко, чтобы он, едва научившийся ходить, не потерял её из виду. отец – на пару шагов позади него, с фотоаппаратом на шее и лёгкой испариной на лбу. горячее июльское солнце. сейчас хансоль щурится, пытаясь не упустить всполохи белой ткани впереди, и чувствует восторженное волнение от того, каким знакомым кажется всё вокруг. сейчас хансолю десять лет и он настигает сынквана только тогда, когда тот падает на пятачок уже примятой травы в западной части рапсового поля. он старается выровнять дыхание, отмахивается от мошкары и опускается рядом. – я быстрее, – довольно произносит сынкван и смотрит на хансоля, прикрыв глаза ладонью от солнца. – зато я сильнее, – хансоль хочет спросить, не будет ли мама сынквана ругать его, если тот испачкает свою белую рубашку, но не спрашивает. – это мы ещё проверим. ветер тихо шелестит в траве, где-то в далеке слышится щебетание птиц. – ты любишь лето? – спрашивает сынкван. – не очень, – хансолю не нравятся насекомые и слишком длинные дни, – хотя в школу не надо ходить – это плюс. а ты? – да. хотя школу я тоже люблю. – странный ты. сынкван в ответ только смеётся. хансоль в который раз думает, что такого смеха он больше ни у кого не слышал, даже у взрослых – как будто сынкван знает ответы на все вопросы мира и смеётся над тем, какие люди вокруг глупые. и ему хочется, нестерпимо хочется заставлять его смеяться, даже ценой собственной репутации умника (которой у него никогда и не было). хансолю двенадцать, он сидит напротив сынквана в пролеске за жилым кварталом и помогает ему засыпать землёй ямку, в которой они только что похоронили полевого мышонка. хансоль так и не понял, где сынкван нашёл крохотный трупик и почему нельзя было оставить его в том месте, но послушно последовал за ним на импровизированное кладбище. теперь хансоль думает о том, что он, наверное, не очень хороший человек, потому что вот сынкван – последние полчаса оплакивает судьбу бедного животного, – а у хансоля в глазах ни слезинки. но ему хочется сделать хоть что-то полезное, и когда над ямкой уже образуется горка земли, он берёт руки сынквана в свои – все четыре покрыты комьями влажной тёмной почвы – и читает молитву. единственные строки, которые он помнит со времён посещения церкви с бабушкой, не имеют никакого отношения ни к смерти, ни уж тем более к мышам (в библии вообще было что-то о мышах? хансоль такого не запомнил), но это единственная лепта, какую он может внести. сынкван поджимает губы в грустной улыбке и почему-то благодарит его. хансоль впервые замечает, какие маленькие у сынквана ладони. доски пирса поскрипывают, когда хансоль, только вылезший из озера, подходит к сынквану и садится на корточки. он выжимает чёлку, тянется за полотенцем – синим в ярко-оранжевых рыбках, дурацкая расцветка. хансолю пятнадцать, он до сих пор не может привыкнуть к силе в собственном теле и огромному размеру ноги. сынкван сидит, набросив полотенце на плечи, и раскладывает полукругом камни, которые зачем-то достал со дна: в большинстве своём ничем не примечательные, серые и шершавые. – и в чём прикол? – спрашивает хансоль. – да просто. пусть погреются на солнышке. – а если там, на дне озера, остались их семьи? это какой-то каменный киднеппинг. сынкван поднимает глаза и серьёзно смотрит на него несколько протяжных секунд, прежде чем засмеяться. он всегда любил заставлять сынквана смеяться, но к этому странному шевелению в груди тоже всё никак не привыкнет – появилось недавно. как будто сердце пытается выбраться из грудной клетки. как будто оно больше ему, хансолю, не принадлежит. он наклоняется, ладонью упираясь в сырой деревянный настил между ними, и целует сынквана в губы. на мгновение кажется, что сердце сейчас и вправду выскочит, или просто взорвётся прямо внутри него. но потом хансоль чувствует холодные, почти невесомые пальцы сынквана на своей щеке, и становится так спокойно. хансолю семнадцать, и в его комнате ужасный бардак, а в голове – ещё хуже. сынкван сидит у него на коленях и улыбается, морщит нос. хансоль целует его в щёку, и ещё раз, и ещё раз, и снова. сынкван такой мягкий, знакомый, от него пахнет ромашковым мылом и солнцем (если такой аромат вообще существует) и совсем немного – банановой отдушкой электронных сигарет. –ладно, тебе нужно готовиться к тестам, – сынкван уворачивается от поцелуя, но с его коленок не слезает. – почему это только мне? – потому что я не прогулял половину уроков в семестре, в отличие от тебя. хансоль издаёт жалобный стон, похожий на скрип, и утыкается лбом сынквану в грудь. – не хочу. – знаю, хансолли, – парень похлопывает его по затылку и наконец встаёт, отряхивая джинсы от невидимых соринок. – но это последний год. ты сдашь чёртовы экзамены – и больше никакой школы, это же твоя мечта? – ты – моя мечта. – идиот, – сынкван закатывает глаза, но едва заметно улыбается уголками губ. – я завтра принесу тебе конспекты. – ты рад, что скоро лето? – неожиданно спрашивает хансоль, наблюдая за тем, как он собирает рюкзак. – ну да, – сынкван немного удивлённо хмурится, – я люблю лето. – я тоже. – нет, не любишь. – люблю. безмолвное «тебя» недолго кружит под потолком его комнаты, чтобы затем выпорхнуть в окно, путаясь в зеленеющих ветках деревьев, пролететь над озером и рапсовым полем, раствориться где-то далеко за горизонтом. скоро лето.