(не) соблюдая дистанцию

— Так ты, выходит, аристократ? — уточняет Джеймс с плохо читаемой интонацией. Гельмут улыбается и кивает. — Нечто навроде. Сейчас это, по большей мере, лишь формальность, ведь Соковия до сих пор не восстановилась в полной мере, но даже сейчас я посещаю званые балы время от времени, пусть почти все они и базируются теперь в иных странах, — он, мягко, почти робко улыбнулся, и задумчиво покрутил в руке пластиковой ложечкой, на которой еще оставалось немного мороженого. Честно говоря, Гельмут Земо был авантюристом. Возможно, даже немного безумцем. В конце концов, никакая конспирация не давала стопроцентной уверенности, что тебя не накроют, а список возможных ему к предъявлению статей был длиной с метровый свиток. Было нечто непостижимо приятное в том, чтобы ставить все под угрозу, лишь потому, что тебе так захотелось. Но даже он никак не ожидал, что, пытаясь найти себе сахарного мальчика на время пребывания в Нью-Йорке, он наткнется в Тиндере на Джеймса Баки Барнса. И заматчится с ним. А потом, спустя почти неделю бурного общения, позовет его на свидание, и оно состоится. Никого из них даже не сбила машина по пути в кафе. По правде говоря, Гельмут был почти огорчен тем, насколько гладко все в итоге проходило, беря в итоге, что он всерьез рассматривал в качестве временного партнера бывшего — но бывают ли бывшие в таком смысле? — Зимнего Солдата. Учитывая, что Земо в прошлый раз использовал его через третьи руки, заставив поспособствовать расколу Мстителей, сначала это звучало как перспектива целоваться с заряженной винтовкой. Сейчас, общаясь с Джеймсом в реальности, неторопливо облизывая остатки тающего мороженого с ложечки, смотря прямо на него, по-своему красивого и крайне собранного, Гельмут мог сказать, что он был одновременно чертовски прав и чертовски не прав в этом вопросе. Не то чтобы они уже успели поцеловаться, конечно, но он всегда думал наперед. Джеймс был… Нецелостным. Без очевидных признаков действительного расстройства, в нем уживалось много характеров и личностей, и местами их было крайне сложно различить. Джеймс мог быть холодным и закрытым, когда ему не нравилось, куда зашел разговор, мог быть обаятельным и напористым, каким, должно быть, был когда-то довоенный Баки Барнс, а мог быть очаровательным и почти робким, невероятно солнечным и чистым, словно ему не довелось пройти через ад и вернуться в него обратно. Он был интересным собеседником, способным заинтересоваться любой темой, был открыт для познания нового, и не противился тому, чтобы позволить Гельмуту вести разговор. Вместе с этим, под его кожей бугрились витые мышцы, а вибраниумная рука, обычно скрываемая под перчаткой, будучи чертовым произведением искусства, могла оборвать жизнь любого в мгновение. Джеймс был идеален. Он, определенно, подходил Гельмуту. Они проводят еще час, обсуждая все подряд, словно бы и не переписывались последнюю неделю постоянно. Гельмут заказывает разные вкусы мороженого, от классического пломбира до чего-то откровенно специфического, ест неторопливо и аккуратно, и активно хвалит вкусы, которые ему на самом деле нравятся. Джеймс, в основном, пьет кофе — Земо отмечает этот момент мысленной галочкой, допуская вероятность, что он недолюбливает холодное из-за длительных пребываний в криокамере. На закате они гуляют по набережной. А потом прячутся в сени деревьев от чужих взглядов и все же целуются, и Гельмут задумчиво констатирует, что все же нечто похожее в этом есть.

***

— Рад, что ты смог выбраться сегодня сюда, Джеймс, — Гельмут приветствует его улыбкой и кратким кивком, делая шаг к нему лишь для того, чтобы развернуться лицом к зданию. Баки встает рядом, будучи в какой-то мере задумчивым. Они стоят напротив здания галереи Минус Спейс. Светлое, мягкого бежевого оттенка, во многом оно напоминало немного экстравагантный песочный замок, словно действительно могло развалиться в любое мгновение. Гельмут отвел взгляд от него, чтобы полюбоваться — Джеймс был одет просто, но уместно — светлая водолазка с широким воротом, темно-синяя куртка, брюки. Определенно лучше, чем в первую их встречу. Земо удовлетворительно хмыкнул себе под нос, ставя мысленный плюс по этому пункту, и вновь вернул свое внимание на здание перед ним. По правде говоря, ему нравилось образовывать Джеймса — рассказывать ему интересные истории, советовать книги, водить по всевозможным местам, словно бы между прочим обращать внимание на мелочи. Тот, будучи крайне вдумчивым, внимательным и контролируемым, легко поддавался опосредованному влиянию, почти добровольно позволяя вести себя в любом направлении. Сколь поразительная, столь и ожидаемая управляемость от Зимнего Солдата. Не стоило ждать меньшего или большего от человека, который провел несколько десятков лет, служа живым оружием, лишенным всякой воли, полностью подчиненный кому-то свыше. — Интересный выбор с твоей стороны, — заметил Джеймс, кивая на здание. Гельмут улыбнулся. — Мне показалось, что мы с тобой в нашем путешествии по галереям несколько обошли вниманием абстракционизм. К тому же, ты говорил, что Бруклин немало повлиял на тебя, а его мы тоже до сих пор почти не затрагивали, — негромко пояснил Гельмут, чуть щурясь, словно бы силясь рассмотреть. Он ощущал где-то внутри почти гнетущее неудовлетворение. Несмотря на открытость для него Джеймса во многих аспектах, он все еще скрывал от него то, кем является на самом деле, и не так много говорил о прошлом за пределами общих понятий и мелочей, которые не позволяли узнать всей картины. Земо не собирался давить, но его удручало, что в итоге Баки до сих пор закрывался достаточно, чтобы не быть полностью откровенным. Это создавало ощущение пустот на местах, где должна быть информация. Гельмут был влиятелен в первую очередь из-за того, что владел информацией, и он невероятно лелеял возможность знать, и понимание, что в итоге его парень продолжает лгать, было по меньшей мере некомфортным. С другой стороны: для Земо Баки был парнем лишь в какой-то мере, но в иной мере он был его проектом. Можно было бы назвать их квитами в этом плане, если бы Гельмут не предпочитал держать дисбаланс информирования в свою пользу. С другой стороны, возможно, он слишком торопился. Баки требовалось время. Возможно, много времени. А, возможно, он просто нуждался в небольшом и даже аккуратном толчке. А где проще навести на мысли о прошлом, если не в родном районе? — Думаю, нам стоит посетить какой-нибудь ресторан после галереи, — мягко улыбается Гельмут, одновременно адресуя улыбку Баки и не Баки, — я знаю здесь одно очень хорошее место, где подают ретро-меню. У него еще было время. У них было время. Все было в порядке.

***

Утро оставило на стене над ним смачную кляксу оранжевого света. Клякса неторопливо ползла вверх, изгибаясь, точно живая. Гельмут молча и задумчиво наблюдал за ее продвижением, невесомо трогая волосы Джеймса. Тот не просыпался — сердечный ритм оставался тем же, даже Зимний Солдат не сумел бы взять его под контроль мгновенно. Это радовало. Это тоже было продвижением. В воздухе парили едва заметные частицы пыли, отражаясь от света мерцающими искрами. Вся квартира была залита густым оранжевым, словно медом или янтарем, и шевелиться вовсе не хотелось, застыв в этом мгновении хотя бы еще ненадолго. А они — как две мухи. Тишина была хороша возможностью остаться наедине с собой. Обдумать все, случившееся за последнее время. Решить, что делать дальше. Времени становилось все меньше, и Гельмуту явно нужно было делать выбор. Они уснули вчера в его нью-йоркской квартире: две комнаты и спальня, все в кантри-стиле, белый и светлые оттенки коричневого. Невероятно уютное место, как и многие другие его апартаменты. Гельмут подавил рвущееся из груди что-то совсем несуразно-жалкое. Хайке. Она хотела, чтобы Карл даже в другой, чужой стране ощущал себя как дома. Не дала ему взять типовых квартир под минимализм, где вроде и красиво, но так безжизненно и пусто. Даже здесь она оставила свой след, и от этого в груди отдавалось почти сокрушающей болью. Шел десятый год без нее. Но он, кажется, все еще не был в порядке. Месть Мстителям дала краткое удовлетворение, но не решила проблемы, лежавшей куда глубже. Конечно, он пытался ходить к терапевту, прорабатывать свои проблемы, пить таблетки, от которых то не оставалось вовсе ничего, то хотелось сплясать лезгинку, так бил в спину приступ мании. Но все это не помогло. Он закрылся настолько, что больше не мог быть ни с кем честен окончательно. После найденных им тел Хайке и Генриха как отрезало в способности быть… Откровенным. Поэтому он сымитировал выздоровление, как по методичке сыграв долгожданный прогресс, а, покинув терапевта после радостной новости о собственной здоровости, закинул оставшиеся таблетки в измельчитель. Возможно, был какой-то иной путь, который позволил бы ему справиться. Но он больше не хотел пытаться. Отчего-то стало горько. Гельмут осознал, что все это время, замерев, тоскливо пялился куда-то в пустоту, только тогда, когда поймал на себе удивленный взгляд проснувшегося Джеймса. И улыбнулся — почти через силу, не сдержав печали. — Обычно я не рассказываю об этом, — ласково сообщил он негромко, — но тебя, Джеймс, я считаю человеком, который действительно заслуживает доверия. Мне еще не доводилось рассказать тебе, как я потерял всю свою семью. Взгляд Баки стал сосредоточенным. Он прищурился словно бы подслеповато и серьезно кивнул, не став прерывать его, собранный и внимательный. — На самом деле, все довольно просто, — зримо легко заметил Гельмут, — но для меня это стало трагедией. Все они — мой отец, моя жена, мой сын — погибли под завалами во время Инцидента в Соковии. Мне, к несчастью, довелось в тот момент быть на военной операции. Его тон был мягким. Не принуждающим. Почти ненавязчивым. Это не было тем, как люди рассказывают о главной трагедии их жизни. О той самой трагедии, что когда-то их сломила. — Когда я вернулся, все уже закончилось, — уточнил он понимающе, — пред мной предстали руины страны, которая была моей. Страны, которой я служил, — он опустил взгляд, ненамеренно понизив голос, — мне потребовалось двое суток, чтобы откопать их тела. И осознал, что, кажется, не рассказывал об этом сам и вовсе никому. Те, кому нужно было знать, и сами знали. А Джеймс не знал. Пред глазами вновь, словно это было лишь вчера, предстала картина: Генрих, закрывший их собой, с множественными черепно-мозговыми и сломанным позвоночником, Хайке со сломанными руками и ногами — в нее попало осколками, и Карл, задохнувшийся до смерти, внешне почти не травмированный, все столь же невинный и очаровательный, даже когда ему на голову падали последние комья земли, оставляющие его в могиле на руинах фамильного дома навечно. Ему удалось вернуться в реальность лишь из-за твердой хватки Джеймса у себя на руке — впору винить себя в мягкотелости. — Это не было твоей виной, Хель, — серьезно ответил ему он, внимательно всматриваясь в глаза, вынуждая поддерживать зрительный контакт, и, черт побери, он ведь не имел ни малейшего понятия, — лишь Мстители были виной Инцидента. Именно поэтому я уничтожил их, подумал Гельмут с внутренним тягучим ощущением тяжелого мрачного удовлетворения.

***

Крыша не была какой-то особой — обычная черепица. Не роскошный руфтоп с арендой за баснословные деньги, с накрытым столом и шампанским. Простой скат на доме, на который они забрались окольными путями. Это не мешало закату быть потрясающим — жгуче-ярким, разлитым по всему горизонту, тухнущим медленно, словно задерживающим мгновение. Несмотря ни на что Гельмут ценил такие моменты — они с Джеймсом были здесь вдвоем, откровенно любуясь видами и сжимая в руках по еще теплому бургеру. Было в этом что-то правильное, как если бы в этот раз он оказался в нужное время и в нужном месте. Ну, хоть где-то он не опоздал и не проиграл. Это было, конечно, сомнительным утешением, но судьба не предлагала Гельмуту ничего лучше. Так что он не пытался ожидать большего и просто позволил себе насладиться хорошей компанией и красивым закатом. Ну, и бургером, конечно, тоже. Он, взятый из бара снизу, оказался на удивление хорош. А крыша — достаточно пологой, чтобы сидеть было комфортно. И — почти мистическая для Нью-Йорка — тишина. — Я рад, что мы познакомились, Джеймс, — с улыбкой сказал Гельмут, и это было правдой. Несмотря ни на что, он наслаждался этими отношениями. Не лишь как проектом, но как тем, что действительно важно. Удивительно. Но все имело свой конец, и ему нужно было покинуть Нью-Йорк. Разрулить пару требующих личного присутствия проблем в Праге. Мог ли он представить, что в итоге, вместо смазливого сахарного мальчика лет двадцати пяти на месяц-другой, найдет себе кого-то действительно важного и нужного? — Я тоже рад, Хель, — хрипловато ответил Джеймс, на мгновение став выглядеть несколько более нездорово, — я не думал, что Тиндер может на самом деле как-то помочь в нахождении длительных отношений. Но в итоге я нашел тебя. — Все, что ни складывается, то к лучшему, — с долей иронии заметил он, педантично складывая пустую бумажную обертку и убирая ее в карман к пальто, — даже если изначально кажется странным или не заслуживающим доверия. Он знал, как правильно подобрать слова: Баки замялся. На его коже почти не был заметен румянец, но слабый и нежный светло-алый оттенок все же проскальзывал, если хорошо присмотреться. Очаровательно, в своей мере. Почти убийственно очаровательно. Баки мнется какое-то время, словно бы неспособный подобрать нужные слова. Но потом собирается. И, выдохнув, произносит: — Есть вещи, в которых я не был с тобой до конца честен. Мне бы хотелось исправить это прямо сейчас. И Гельмут понимает, что он, наконец, готов.

***

В Праге они оказались вместе. И это по-своему грело. Гельмут осмотрел Баки в костюме — тому, на самом деле, чертовски шло — с должной придирчивостью, положенной потомственному аристократу, после чего поправил манжеты и прогладил пару складок. И, улыбнувшись, подмигнул ему. — Ты потрясающе выглядишь, Джеймс. — Насколько мы вообще можем быть на венском балу парой из двух мужчин? — недоверчиво переспрашивает Баки, одергивая непривычно жесткий воротник. Земо, подобравший ему одежду на заказ по своим собственным запросам, лишь довольно хмыкнул. — Расслабься, прошу тебя. Все в полном порядке. Тебе не требуется задумываться об этом. Позволь мне вести. — Как скажешь, — смиряется Джеймс и неловко, но мягко и привычно улыбается ему. Он очень уместен здесь, на пороге вычурного выделанного в белом поместья, словно бы с самого начала должен был посещать подобные мероприятия, а не работать в бруклинских доках. Поразительная неправильность. Как хорошо, что Гельмут восстановил справедливость. Он тянет уголки губ, улыбаясь в ответ. Внутри селится что-то невыносимо-легкое и светлое. Что-то, что он не чувствовал достаточно давно, чтобы не помнить название. — А теперь идем, — говорит он ему, но все же напоследок притягивает к себе, чтобы поцеловать в уголок губ, — нам все еще нужно стать лучшей парой этого вечера. — Я в этом не сомневаюсь, — охотно отвечает Джеймс, и Гельмут видит в его взгляде смех.