на тебя воззаряются с любопытством аж три замочные скважины

я втыкаю в руку иголку и представляю  как твоя голова лежит неподвижно в дверном проёме  а я молча берусь за ручку и закрываю  снова и снова снова и снова дзёси икита

всё наоборот: дружба и органы

Тэхёна растили пустоглазым. «Не обращай внимания, — говорила мама, отводя руку с сигаретой в сторону, чтобы не прожечь дыру в щеке Тэхёна. — Ты всего лишь кудлатый. Ни больше ни меньше. Люди не хотят тебя обидеть, когда засовывают в твои волосы фломастеры. Им просто интересно, Тэ-Тэ. Тому мальчику — тоже». Она говорила это апатично, но шестилетний Тэхён всё равно отбрасывал игрушечные ножницы в набор для шитья. Когда-то он был послушным. «Глянь на Чонгука, — восторгалась бабушка, которая работала в детском саду посудомойкой. — Он младше тебя, но не ноет из-за своих глаз, а ему, возможно, даже больно. Славный мальчишка». При жизни она была помешана на двух вещах — смелых детях и ритуалах. Тэхён рано повзрослел и блевал желчью на религию. Любовь полиняла. Выцвела, осталась одной только помадой на подарочной открытке: последняя вещь, которую бабушка вложила в руки Тэхёна с нежностью. В следующие разы его ладоней касалась только священная книга Безрыбья. Тяжёлая и свеженаписанная. Как выяснилось, самое больное место Тэхёна — под макушкой, куда священный текст бился чаще всего. «Чонгук? — задумался отец. Вечно прикованный к чужим, он нуждался в столетии, чтобы найти время на родного сына. Тэхён часто пробовал с ним говорить. Донимать, как замечала мама. — Тот, что со странным взглядом? Я… понаблюдаю за ним. Слышал, он интересуется животными нашего городка. Клялся, что встретил гигантских лосей. Неплохой малый. Но тебе в лес нельзя, даже с ним». Дурацкие выводы его семьи. Выбешивающие. Потому что кудри Тэхёна пачкали грязным снегом, наматывали на лаковые маркеры и выдирали. Потому что никаких лосей размером с дом не было, зато кусков выпотрошенных рыб — не счесть. Их замёрзшие головы валялись на льду. Обычно полумесяцем или в форме какого-то знака. Потому что предводителем всего и всех был Чонгук. Золотое голосистое существо, то одаряющее подарками, то лупившее ногами. Тэхёна растили пустоглазым и покорным. Тридцать семь швов на теле только из-за того, что ему сказали: «Собака не укусит». Кроссовки, полные крови, потому что ублюдки постарше напичкали их канцелярскими кнопками и сказали: «Беги домой самым длинным путём». Пятьдесят часов бесперебойного плача, потому что ему сказали: «Никто не пригласил тебя на день рождения, ведь ты похож на тупоголовую овцу!» Были, в общем-то, и восхитительные вещи. С тем же Чонгуком. На самом деле этот крысолов из неизвестности, очаровывающий, уводящий за собой, страшно злющий, — единственный человек, которого Тэхён мог назвать богатым. За энергетику, мастерство в любом деле и уверенность. Которого он мог слушать. Про кодексы, корабли и ножи. Которого мог обнимать неделями. За плечи, голову и руки. Тэхёна растили пустоглазым, покорным и, что самое удивительное, добрым. Таким, чтобы он сломал себе позвоночник от тяжести крыльев. Чтобы спина погнулась, треснув, и скрутилась, а окружающие вопрошали: «Как этот ангел ещё ходит?» И доброта впервые сыграла тузами, а не шуткой, когда Тэхён наткнулся на убежище Чонгука. Им, детским скелетам Безрыбья, было одинаково по двенадцать. На Тэхёна давно не нападали. Он стал жечь волосы маминой плойкой, выпрямляя кудри, и сделался незаметной тенью. Стрекозы шарахались от запаха гари. Чудесный бонус. Тэхён разгуливал по берегу, пускал камни в воду, лежал на заброшенном причале, пока спина отдыхала, и слушал позванивающие крылья насекомых. Он почти заснул, когда прозвучал железный взмах. Лезвие в действии Тэхён бы не перепутал ни с чем. Он открыл глаза и перестал дышать: над ним стоял серьёзный Чонгук. С пилой. — Что ты здесь делаешь? — Лежу. — Дышишь? — переспросил Чонгук. — Не дышу. Стружка сыпалась с зубцов пилы. Тэхёну хотелось кашлять. И, наверное, дышать. Одна стрекоза влетела в лезвие, выбив семечко кедровой сосны, застрявшее в зубцах. Чонгук смотрел на лежащего Тэхёна будто сквозь замочные скважины. Школьный врач сказал, что у него колобома. По радужным оболочкам стекали аномальные чёрные пятна, образуя разъёмы — как для ключей. Это выглядело жутко. Тэхёна всегда поражала несправедливость: очевидная патология Чонгука не вызывала даже головокружения, а его собственные кудри сносили всем мозги. — Теперь ты знаешь, — вздохнул Чонгук. — Что знаю? Он лишь уныло добавил: — И мне придётся тебя убить. Тэхёна не пугали беззаботные угрозы, но пила покачивалась над его горлом. Будет неприятно. — Ты никогда здесь раньше не ошивался, — заметил Чонгук, прикрыв глаза от солнца. На локте блеснул бинт. Футболка натянулась, и вдобавок Тэхён увидел раны на животе. — Мы не виделись пару месяцев, уже соскучился по дракам со мной? — Не очень. — Ладно. Зато честно, — улыбнулся Чонгук. Тэхён от его улыбки не потерял сознание, но глаза отвести не смог. Он выглядел… иначе, что ли. Задумчивым. С решением в ненормальных зрачках, — он мог открыть любые двери. Тэхён знал, что он был таким с друзьями, но застал его смех впервые. У Чонгука было восхищение всего Безрыбья. И тогда, в то лето, наполненное рукоделием, комарами и неожиданной дружбой, какой у “тупоголовой овцы” не бывало, восхищение людей потеснила ещё и привязанность Тэхёна. Чонгук закинул пилу на плечо, как биту, и обиженно уточнил: — Хочешь сказать, ты не видел моё убежище? — Нет. — Показать? — живейшим образом откликнулся он. — Ну… можно. Спина отяжелела от крыльев: Чонгук обрадовался. — Идём, идём. Это своего рода прощение за то, что я творил в детстве, — сказал двенадцатилетний ребёнок. — Убежище называется «Кета». А что с твоими волосами? Тэхён, которого тащили за руку, почесал мягкий тёплый затылок. Без спиралей и пружин непривычно. Он будто обезглавленный. — Летом всегда так, — соврал он; браслет скрывал ожоговое пятно на запястье. Чонгук кивнул, поверив. В нём энергии на троих. Он вёл Тэхёна через лес, нёс пилу, иногда оглядывался через горелое плечо, царапаясь скважинами, но не пугал. В итоге серьёзно спросил: — А тебе зимой шапка нужна? Тэхён запнулся об ужасно прогнивший корень и закивал: — Да. — С такими-то кудрями? — Конечно. — Понятно. Мы пришли. Убежище: зелёные доски, сколоченные вместе, а внутри инструменты, два велосипеда, ведро с кровью, дартс, пивные и лимонадные бутылки, гамак из волейбольной сетки, украденной в прошлом году, автокресло для детей и две раскладушки. Чонгук упал на одну из них. Вытянул руку кверху, хрустнул, похлопал по второй. Тэхён осторожно сел рядом. — Это наша с братом безопасность, — важно пояснил Чонгук. — Я бы хотел создать подобное место для остальных детей, но не могу подобрать подходящее дерево, чтобы построить там дом, да и не моя это история. Тэхён взял веточку и принялся рисовать на земле, стараясь не смотреть на ведро с кровью, слушая, чувствуя на себе два замка́. Взгляд Чонгука плавал от конца ветки до ободранной щеки. В нём скрежетали механизмы. Наблюдательность, умственные способности и свирепость — так говорили о его личности, забывая добавлять «лишён эмоциональной связи с людьми». Ему чаще всего плевать. Бил он Тэхёна или показывал клок своей безопасности — неважно. Чонгук приподнялся на локтях. Кивнул на рисунок священной книжки, которую Тэхён расчертил на земле, медленно спросил: — Тебе не кажется, что все наши предки просто из умов выжили? Торопливо расчесал рану от герпеса, добавил: — Кучка сектантов. Это был первый раз, когда Тэхён понял, что перед ним полулежало олицетворение проницательности. В двенадцать-то лет. — Думаю, — согласился Тэхён. — Поэтому хочу работать в полиции. Чонгук улыбнулся. Щедро и кровожадно. — Со мной никто ещё не соглашался. До тебя. Я иногда боюсь приходить домой, поэтому ночую здесь, особенно когда брат уходит. Знаю, что скоро он насовсем исчезнет, — Чонгук развёл локти, снова завалился на раскладушку, закинув ноги на автокресло для детей. — Я распугал всех. Тэхён прилёг рядом, глотнул немного пыли. Чонгук повернулся к нему всем телом. Бинт испачкан в красном, под ним — жёлтые и синие круги от кулаков, глаза ясные и странные. Полуденный свет затесался в скважинах привидениями. Очень миниатюрными, милыми, бликующими призраками. Стрекоза с позванивающими крыльями сидела на ручке окровавленного ведра. Было пыльно и выразительно тихо. Чонгук приблизил своё лицо, серьёзно сказав: — Тэ-Тэ, в Безрыбье кровь всегда вопиет к небу. И снова расслабился. Тэхён даже удивиться не успел, как услышал весёлое: — Тебе что-нибудь рассказывали обо мне? И Тэхён подробно пересказывал каждое восхваление или байку, а Чонгук показывал ему рогатки и луки из дерева, стаканчики с орехами, коллекцию цветастых жуков. Потом они плавали в футболках, извинялись за раны и синяки, оставленные во время драк (оба понарошку), сидели возле чёрно-белого телевизора, смотря «Биг Маззи». Они впервые… разговаривали. И им понравилось. Сдружиться двум противникам городской религии было просто. Они взрослели в зелёных досках, пока остальные скелеты бесились снаружи. Тэхён часто обнимал Чонгука со спины, ходил по убежищу, заглядывал во все ящики, помогал чинить велосипеды. Пару раз отрубался в пыли раскладушки. Когда он просыпался, Чонгук даже не делал вид, что спит. Только переводил взгляд с открытого живота Тэхёна на пробивающиеся кудри. — У меня плохое предчувствие, — помрачнел Чонгук, играясь с йо-йо. — Спи дальше. — Почему? — бездумно пробормотал Тэхён. — Тэмин, так зовут моего брата, — начал он быстро, лихорадочно, скручивая в пальцах бинты, — вроде бы что-то разузнал. В лесу есть бункер. Настоящий, под землёй, там тусуются сектанты. Они что-то собирают. Кого-то. С волчьей головой и человеческими… А, знаешь, лучше спи, Тэ, а то кошмары будут сниться. Три вещи выбили суставы из почти спокойных дней: убийство брата Чонгука, первый поцелуй, убийство матери Чонгука. На брате живого места не осталось — так сильно его изрубили. Поцелуй порвал язык Тэхёна (Чонгук кусался). У матери на лбу засох порез: две соединённые дуги и линия. Будто рыба. Нож был воткнут в родинку на шее. Самого Чонгука еле разговорили. Он был как белая спичка; весь болен и перебинтован. Он пролежал с сотрясением мозга так долго, что Тэхён, привыкший к его активности, замирал при виде полутрупа и не верил, что с ним — с ними, — это произошло. Город стал симфонией зимы, ужасов и догадок. Газеты пугали подробностями. Чонгук впивался в листы, читая про себя, пока Тэхён отмечал в больничной палате своё шестнадцатилетие. Мальчика, спящего на раскладушке, осчастливили первым снегом и убийством матери, но растерзали мёртвым братом. Столько катастроф, маленьких трагедий и крови вылилось в один уставший городок. Тэхён до конца не осознавал всех ужасов своего детства, ведь он был пустоглазым, покорным и добрым. «Всё не так страшно», — думал он. Ему было больно, но, например, Джину, которого порезало газонокосилкой, было больнее. Первый снег и первая кровь, как оказалось, одинаково неожиданные вещи. Только спустя двадцать лет с первой встречи с Чонгуком у Тэхёна проклюнулся страх. В особенности от золотого голосистого существа, которое то раздавало подарки, то лупило ногами.     

* * *

— Как я выжил? — спрашивает Тэхён вслух. Круглые часы мерзко стучат. Стаканчик кофе остыл, сахар весь растворился. На кровати мало места: там одежда, телефоны, Тэхён, липкий от кошмаров, и Чонгук, уткнувшийся в избитый затылок. Завитушки лезут ему в глаза. В комнате работает обогреватель, мешая нормально дышать, а за окном царапается рассвет. Тэхён не двигается. Смотрит на розовые полосы, пока Чонгук ворочается и бормочет: — И я не понимаю, как мы с тобой дожили до двадцати пяти. — Как попало. За окном стоит миска-кормушка, на которой жмутся друг к другу воробьи. Они тоже порозовевшие. Это должно быть прекрасно: лежать вот так, бок о бок, и просто молчать. Но у Тэхёна тревога. В кишечнике будто плавает овцеголовый губан, взывающий к кислятине под языком, а следом и к тошноте. Хочется молчать. Просто молчать. Думать о разноцветных жуках и программе «Биг Маззи», расслаивая мысли по подушке, чтобы бесслышно вспоминать хорошие моменты вместе. Тэхён скребёт веко — и всё же признаётся: — Кажется, вернулся тот, кто убил твою семью. Чонгук распахивает глаза. Синяя прядь его волос похожа на вену при передозе. — Кого конкретно? — Твою мать. — Не ругайся. А, понял. Только маму? — Проходили уже, — вяло напоминает Тэхён, зевая. — Твоего брата, вероятно, убил кто-то другой. Чонгук переворачивается на живот, Тэхён — на спину, где только обрубки крыльев. Поделом. — Рассказывай, Тэ-Тэ. — Этой ночью мы с Намджуном нашли труп одного из старейших адептов Безрыбья. Ножевое в шею. Кажется, в детстве этот… последователь пару раз предлагал мне сходить к нему домой. На лбу был знак. Это ведь реальные сектанты были? Чонгук заторможенно кивает в его завитушки. — Если так, возможно, они убивают друг друга и вырезают рыбу на лбу как предупреждение, известное в их кругах. Придётся лезть в эти священные дебри. Дело назвали «Рыба-Химера». Причём придумали дети, которые и позвонили. — О, — удивляется Чонгук. Будто бы немного… разочарованный? Для детей убийство — это всегда сенсация. У Тэхёна наверняка в почтовом ящике сборник картонок с соболезнованиями и открытки с письмами, где подробно изложены маршруты, теории и прочая путаница. Хорошо, что Чонгук с Тэхёном спят в мотелях. — В общем, утром будет взрыв. Если у Намджуна получится, он дотянет с тайной до полудня, что вряд ли. Давно такого не случалось. Видел бы ты обезображенное лицо адепта. Чонгук ворошит синие волосы, скрываясь, и устало спрашивает: — Кому отдали дело? — Нашему отделу. — Не берись за него, — тут же просит Чонгук. И смотрит на Тэхёна двумя замочными скважинами. Иногда в них мелькают когтистые тени. Иногда — безразличие. Но за последние годы их заразило нечто, схожее с любовью. — Поздно, — обречённо вздыхает Тэхён. Около бедра гудит телефон. Звонок такой шумный, что стрекоза и птицы слетают с кормушки. Чонгук глядит сквозь синие нитки прядей, как через занавески; он делает так всё время, когда Тэхён говорит с кем угодно. — Слушаю. — Собирайся и дуй на Хребет. Убийство. Это ребёнок, и, кажется, ты его знаешь. — Быть не может. — А на кого я сейчас, блять, смотрю? Господи, где нога? Гудки лают на ухо. Тэхён, потрясённый событиями, кофеином и отсутствием сна, кашляет, ест таблетку от горла, устало трёт переносицу. Не особо верит в то, что происходит. — Два убийства в одну ночь, — задумчиво растягивает Чонгук. — Любопытно. Тэхёну не очень. Он пьёт остывший кофе, тушит остатками окурки в пепельнице, торопливо одеваясь. Чонгук переползает на подоконник, рассматривает ноги в синяках и жуёт батончик. Волосы, как обычно, облепляют череп. Однажды Тэхёну было позволено их расчесать и заколоть невидимками, но это было давно и почти в полной темноте. Будь воля Чонгука, он бы ходил сплошь забинтованным. А воля — это распиленное лицо и вопли Тэмина. Она кровоточит и болит. — Что сегодня будешь делать? — Строгать лошадок, — отвечает Чонгук, отодвигая пепельницу подальше. Несколько окурков падает на пол. — Сначала Чимин прилип, теперь родители этого ребёнка. Зато хоть какие-то деньги. Тэхён целует его в ухо. В то, что с пятном засохшей синей краски. Чонгук улыбается — только с улыбкой он напоминает детскую версию себя. Но тут же разрушает её, когда Тэхён говорит: — Почему в Безрыбье кровь всегда вопиет к небу? Чонгук прижимается спиной к стенке и молчит. На нём чёрная майка, несколько синяков, занозы от деревянных игрушек. Щёки вздуты от шрамов. Они появились тогда, когда умерла его мать. — Всегда хотел спросить. — Я не помню, почему сказал так, Тэ-Тэ.  — Подумай снова. Обычно, когда Тэхён спокойный и дотошный, у Чонгука начинается легчайший мандраж. Сейчас он убийственно умиротворённый. Без движений, снова с решениями в ненормальных зрачках. Чонгук подаётся вперёд и шелестит: — Потому что души не хотят уходить под землю в преисподнюю. — Грёбаный сектант, — шутливо вздыхает Тэхён, получая беззлобный удар под рёбра. — Руки вверх, это полиция. Чонгук немного бодается, щёлкает газировкой, натягивает одеяло до подбородка и слушает аудиокассету.  Конец августа ощущается кунжутом на зубах. Тэхён проезжает мимо кладбища, где лежит его бабушка, отравленная раковой опухолью. С ней прощались быстро, ведь священный мозг совсем протух. Тэхён сидел на чемодане около её могилы и читал вслух «Морфий» М. А. Булгакова. При жизни она молила о наркотиках. В конце концов, Тэхён пожаловался на свои кошмары и попросил перестать обижать его хотя бы после смерти. Намджуна он находит возле кучи жёлтых лент. — Утро, — говорит. — Утро, — отбивает Намджун. Садится на корточки. Тэхён повторяет за ним, гнёт спину, шевеля обломками крыльев. Тошнота душит. — Я в курсе, что ты всё ещё новичок, но мы больше всех знакомы с этой дырой под названием Безрыбье. Нам придётся браться за такое. Поэтому смотри. Между лицом Тэхёна и лицом мёртвого мальчика всего лишь кусок полиэтиленовой ленты. Во рту, посиневшем от холода, разлохмаченная тряпка, земля засыпала глазницы, спортивная ветровка разрезана вместе с телом. Одной стопы и правда нет. Рыбьего значка тоже. Тэхён сцепляет пальцы и хмуро смотрит на труп, узнавая уродливый оранжевый свитер под ветровкой. Затем распознаёт лицо. И зубы, которые залеплены травой: ровные и красные. И серьгу-тыкву. Вдруг Намджун предполагает: — Кажется, вернулся ещё и тот, кто убил брата Чонгука? Только тогда Тэхён отшатывается. Он со сверхъестественной скоростью вспоминает детство, разрубленного подростка (кисть руки так и не нашли), переваривание и отвержение религии, закрытый гроб, Чонгука на крыше, холодную зиму и убежище, заполненное снегом. Это было… десять лет назад? Взросление наоборот. Тэхён отряхивает ладони. Отходит к машине, следуя за Намджуном и вязко кивая ему: — Это Чимин. Всё повторяется: шёпот стрекоз, летающих вокруг Чимина и садящихся на окровавленные руки. Петля времени, на которой можно повеситься. Стрекозы и кровь. Всегда они. — Звони его отцу, — устало просит Тэхён, — а я поеду к своему. Задам несколько вопросов. — Тэ, — строго напоминает Намджун, — даже не вздумай делать что-то опасное без меня. Будь на связи. — Постараюсь. Он забывает написать Чонгуку, что деньги за деревянных лошадок ему не видать, и слушает подобную аудиокассету, что играла в мотеле. Сборник старых песен. Дэвид Боуи замыкает кольцо. Тэхён поёт строчку «to my mother, my dog, and clowns», когда подъезжает к кукурузному полю и старым фермам. Ни одной знакомой собаки. Отец, укутанный в клетчатый плед, сидит на кресле-качалке и читает. Если его переместить в поле, то получится чучело. Такая ассоциация с ним идёт из детства. Он мог не двигаться часами, накапливая энергию, но Тэхён никогда не забудет их догонялки. Столько ужаса в маленькой игре. Отец поднимает голову. Без удивления. — Здравствуй. — Привет, — Тэхён в форме похож на совершенно чужеродное создание. — Я ненадолго. — Разумеется. Тэхён хочет облокотиться на перила, закинуть ноги на уличный стол и закурить, но каждое из этих трёх действий выбесит отца в равной степени. — О чём-то хотел спросить? — Да, — Тэхён достаёт из кармана снимки. — Ты узнаёшь этот знак? Отец мрачнеет, когда видит фотографию давнего друга. Вот она: истина. В их семье вообще трагедия с выражением эмоций. Тэхён не умеет щадить никого, кроме Чонгука, и без колебаний маячит фотографией убитого последователя жестокой, тупейшей веры города, а отец реагирует так, будто нужно злиться, а не тосковать. — Хосок… — Его убили, да, — спокойно говорит Тэхён, — а на лбу вырезали символ, похожий на рыбу. Мне больше не у кого спросить так прямо о религии. — Этот знак мне незнаком. Тэхён немного, едва-едва сердится. — Это не шутки, папа. Люди умирают. У меня нет времени копаться самому в этом святейшем хламе. — Поаккуратнее, — рубит отец. — Если это творят, — фанатики, — адепты, то ты можешь помочь мне. Бабушка наверняка тебя вербовала, рассказывала. Вспомни. Пожалуйста. Тэхён знает всех древних последователей в лицо, но отца среди них никогда не было. Бабушка — призрак лидерства. Она любила Безрыбье, смелых детей и ритуалы. Не могла же она скрывать все подробности от отца? Жертвенные подношения, десятки свечей и книги навечно не спрятать. — Впервые вижу этот знак, Тэ-Тэ. — Ложь. На лбу мамы Чонгука был такой же. — Действительно, — он задумывается, раскачиваясь на кресле-каталке и случайно задирая плед. — Удивительно, что ты помнишь. — Почему ты в сапогах? — резко спрашивает Тэхён. В желудке подозрительно холодеет. Органы реагируют раньше сознания. — Август же. Жара. У отца хорошая выдержка, ведь плед он поправляет аккуратно, неспешно. — Я ловил змей в кукурузном поле. — Точно, — вспоминает Тэхён, — ты иногда так делал. Он убирает фотографию обратно в карман, пока его органы продолжают дрожать. Странно. Нужно проверить подвал, куда отец складывает шкуры змей. Если их нет, то это очевидная — и очередная — ложь. Тэхёну почти неловко, что он без жалости начинает подозревать отца. — У тебя остались книги бабушки? — Конечно. Я принесу, они на чердаке. Тэхён без приглашения заходит следом. В углу алтарь для мамы, на столе катушки нитей, ножницы и ткани. Как хорошо, что Тэхёну плевать. Ни спрашивать, ни слушать не нужно. Он невозмутимо подходит к старинному умывальнику, смачивает нагретые кудри, пока отец спускает лестницу и лезет наверх. А Тэхён уже крадётся вниз, в подвал. Это ещё более неуютное место, чем лесное убежище, хотя здесь даже ведра с кровью нет. Стиральная машина тихо работает. Щётка для обуви грязно-красная, на полке горшок с гимнокалициумом и блокнот. Тэхён уже его листает. Бумага продавлена, где-то нарисован столб с руками, где-то письма на латыни. На последнем листе схематичная карта. Предчувствие плохое. Сюда бы ещё йо-йо Чонгука, чтоб наверняка. Тэхён оставил телефон в машине, поэтому ему приходится перестать дышать и бесшумно оторвать лист. Он пихает его в карман, кладёт блокнот обратно, ползёт по ступенькам, опасаясь налёта на отца — и натыкается на чужого мужчину. Механически говорит: — Здравствуйте, господин Мин. — Здравствуй, — он невысокий и щурится по-лисьи. Некстати отмечает: — Хорошенькие глаза. За его плечами ещё несколько мужчин. Тэхёна тошнит. Хочется сказать: «Не смейте рассказывать отцу, где я был», но ему не десять. — Спасибо. — Твои книги, — а вот это уже кстати. — Останешься на чай? Мы решили обсудить дальнейшую фермерскую политику. «Ты странный», — думает Тэхён. Этот дом, эти ботинки, кресло-каталка, змеиная кожа. Кожа! Он не проверил! — Нет, благодарю, — выдавливает Тэхён, интуитивно закрывая глаза, — у меня дела. Он делает всё возможное, чтобы не растолкать этих людей локтями, садится в машину в окружении книг и наконец-то уезжает. На украденной бумажке стоят семь красных точек, шесть из которых подписаны. «Берш». «Угорь». «Нерка». «Кета». «Елец». «Рогозуб». Большинство из этих рыб Тэхён даже пробовал. Он едет по пустой дороге, вычищая мозг от лишних мыслей и делая банальнейшую вещь: перетасовку букв. Ему даже слегка обидно, когда он находит слово «бункер». «Боги… — думает ни чуть не испуганный Тэхён. — Как всё прозаично. “Кета” — наше с Чонгуком убежище. Бункер в неподписанной точке». Он находит фонарик, заезжает в лес, крутит бумажку в пальцах. Разглядывает почти стёртые надписи: это моё мясо это мои кости это мои глаза это моя спящая кожа Звучит отвратительно. Тэхён едет мимо убежища, облепленного птицами, и невольно сияет. Уголок безопасности. Место, где на Чонгука не наваливался ни один взрослый, чтобы раздвинуть его колени. Место, куда кудлатый мальчик сложил крылья. Ножей и пил было достаточно, резали быстро — и во сне. Неподписанной точкой оказывается каменный куб, густо заросший паутиной. Вход железный. Тэхён берёт в зубы фонарик, заряжает пистолет. В голове спокойно, органы не дрожат. — Намджун меня прикончит, — понимает Тэхён, — но я просто проверю. Вход не заперт, цепь и кусачки демонстративно валяются в одуванчиках. Отсутствие страха — это самоубийство, но Тэхёну не привыкать. Когда-то его подстрелил грабитель. Дрожащей рукой, прямо в живот, а самым страшным в этой ситуации были безумные глаза Чонгука. Скважины будто налили чернил во всю часть глазного яблока (хотя Тэхёну больше по душе черника). Многие реально считали, что Тэхён при смерти. А ему просто было холодно. «Надо же, — удивляется Тэхён, разглаживая фонарём стены. — Мы в пятнадцать лет всё лето пытались отыскать бункер, чтобы навсегда спрятаться от взрослых, а надо было всего лишь спросить у этих самых взрослых. Или пройти немного дальше от убежища. Как глупо». Он заглядывает в холодные комнаты и не слышит собственных шагов, обходя битые стёкла. И находит то, за чем пришёл. Приторная мертвечина откуда-то сбоку, будто здесь сидит собака с разрубленной спиной. Тэхён не двигается минут десять. Ни шороха. Либо никого нет, либо все мертвы. Он отмирает, шагая в гущу гнильцы, в комнату, где горит лампочка и капает вода в ведро с кровью (первая вещь, напугавшая Тэхёна). Вторая вещь — чучело. Оно словно… многоликое. Тэхён светит на него и отшатывается, пытаясь связать увиденное, хотя оно само прекрасно сшито друг с другом: палка, нанизанная на неё волчья башка, сгнившая кисть руки, свежая стопа, кофта из блестящих шкур, аккуратно остриженные волосы, приколотые к звериным ушам. Давно Тэхён не блевал по-настоящему. Никаких знаков, вообще никакой рыбы. Чучело — само по себе ритуальный символ. Тэхён вжимает нос в запястье, дышит человеком, когда его с силой сшибает нечто обезумевшее, синее. Нечто, у которого разрезано ухо, а ещё зимний пруд с ключами вместо лица. — Тэ-Тэ? — удивляется Чонгук. — Гуки? — удивляется Тэхён. И потрясённо застывает, охваченный кровавыми руками. Десять лет ничего не менялось, а один день перевернул наизнанку. На Тэхёна воззаряются с любопытством аж три замочные скважины: два глаза и побелевший рыбий знак на лбу. Настолько старый, что сложно высчитать его возраст. Синие волосы собраны в хвост, остальные пряди подхвачены заколками. Чонгук держит Тэхёна за шею. Случайно. Он разжимает пальцы, красные и клейкие, как пластилин. С разрезанного уха капает. — Объяснись, — рычит Тэхён. — Я… — Чонгук смотрит двояко: мягко и злобно, влюблённо и убийственно. Первородный знак на лбу поблёскивает от тусклой лампочки. — Я чуть не воткнул в тебя пилу. Та и впрямь лежит в углу, отброшенная в последний момент. — Объяснись, — туповато повторяет Тэхён. — Что объяснить? — лает Чонгук. — Я точно так же не могу составить сейчас ответ, как и ты — адекватный вопрос. Ты почему один? Тэхён крепко сжимает зубы. Чонгук стоит перед ним открытый, ясный и кровавый. Тот самый, что в детстве прятался в убежище и потрошил рыб. Тот же, что и в мотеле, слушающий аудиокассету. Двуликий. — Твой лоб, — кратко говорит Тэхён. На нём тут же отпечатывается ладонь: Чонгук касается его мельком, брезгливо. Впивается в глаза Тэхёна и рявкает: — Это я убил свою мать, эту ёбаную сектантку. Мог бы догадаться. Она подожгла дом и набросилась на меня с ножом, вырезав сначала себе скважину, а потом мне. Из-за сожжённого дома Тэхён перестал пользоваться плойкой. Запах гари бешено сносил рассудок Чонгука. — Скважину? Не рыбу? — Нет. Ваша ошибка, запутавшая следствие. Спасибо. Он вытягивает руку, обхватывая Тэхёна за запястье и утаскивая из комнаты с чучелом. — Я убил Хосока. И того, кто должен был прийти сюда, я бы тоже убил. — Кого? Чонгук глядит на него через горелое плечо, вдруг улыбаясь: — Мне всегда нравилось твоё спокойствие. И твои кудри. Ты выделяешься. Они выходят наружу, где пахнет раздавленными стрекозами и хвоей. Убежище и заброшенный причал совсем рядом. Озеро, в котором они купались в футболках, заросло тиной и рогозом. Чонгук тащит Тэхёна выше, к обрыву. — Куда мы? — Уходим, — выходит лихорадочно, беспокойно. Тэхён смотрит в синий затылок, в зимние глаза, когда Чонгук поворачивается. Пару раз запинается об ужасно прогнившие корни. — Зачем ты убил Чимина? Он же совсем ребёнок. Чонгук аж останавливается от удивления. — Чимин мёртв? Тэхён тоже застывает, совсем запутавшись. Сгибается пополам, изламывая позвоночник, но не падая. Кусает кулак, говоря: — Это мой отец. Я понял, это всё-таки мой отец. Поэтому он запрещал ходить мне в лес. Особенно с тобой. Он и Тэмина, блять, убил, и тебя убил бы, и меня… Два родных человека — оба порождения жестокости. Отвыкать от них придётся долго и, вероятно, безрезультатно. — Успокойся, Тэ-Тэ. Ты смотришь «Биг Маззи» для изучения английского, как можно убить кого-то настолько милого? Чонгук доводит их до обрыва и явно намеревается прыгнуть в болотистую воду. Чтобы отыскать ключи? Или умереть? «Он и меня выбросит в болото», — думает Тэхён, но не отходит. Ветер спутывает их пальцы и заставляет взяться за руки. — Я знал, — Чонгук косится на Тэхёна, улыбаясь ему. — Полиция, как же. Если бы я попросил тебя помочь замочить родителей, ты бы… — Не трогай моего сына. Тэхён медленно разворачивается. Отец седой и в чёрной водолазке; он похож на серафима. Двое убийц. Чонгук с кровью Хосока и мамы — двух адептов жестокого Безрыбья. Со шрамами и скважинами. Отец, отобравший у изрубленного Тэмина его кисть руки, у Чимина — стопу, у волчат — брата, с безымянной девочки срезал скальп и волосы. Убивавшие только чужих. Противник веры. Послушник веры. А между ними Тэхён, которому хочется курить. — Столько лет ты ходил рядом, — шипит Чонгук, смотрящий на отца с такой шедевральной ненавистью, что её можно переносить на картины. — Я не мог даже самоубиться, пока не увидел бы тебя в лицо. И как оно? Убивать тех, кто отвергает религию? Убивать детей? Переламывать мозги? — Вини свою мать, которая поломала твою психику. Сколько мужчин трогало тебя? Сколько из них не насытилось одними касаниями? Чонгук сжимает руку Тэхёна. Будто извиняясь. Он плюётся: — А с тобой когда-нибудь спал ангел? Улыбается — щедро и кровожадно: — Тебя бы Тэхён не пережил. Он косится на болото, и Тэхён, сошедший с ума, аккуратно вкладывает в клейкую ладонь пистолет. Его растили пустоглазым, покорным и добрым. Быть пустоглазым — значит не замечать убийцу в своей кровати. Быть покорным — значит смириться с её любовью. Быть добрым — значит помочь. Чонгук выстреливает в лоб отца и рушится вниз, на колени. «Глянь на Чонгука, — много лет назад восторгалась бабушка, которая работала в детском саду посудомойкой и проводила ритуалы на детях. — Он младше тебя, но не ноет из-за своих глаз, а ему, возможно, даже больно. Славный мальчишка». Очень славный. Весь в слезах и кровавых веснушках. — Столкни меня, — сдавленно просит он. — Столкни, и Безрыбье освободится. Ну же, ты ведь ангел. Ангелов не арестовывают. Тэхён целует в синий пробор. В мясо, в косточку на запястье, в глаза со скважинами, в засыпающую кожу. Обнимает и будто бы чем-то одаривает, чувствуя, как кровь очищается. Впервые он напуган золотым голосистым существом, которое то раздавало подарки, то лупило ногами. Чонгук трясётся в его руках. Смотрит вверх, сначала на небо, затем только на Тэхёна. Разоблачённый и снова маленький. — Ты самое светлое, что было у меня в жизни, — тихо, смиренно говорит Чонгук. Больше не дрожит. Преимущество монстров, выращенных на крови — это вовремя притвориться кем-то другим. Человеком или… — Ангелы не убивают, — говорит Тэхён, покорно сталкивая Чонгука в обрыв.

* * *

Тридцатилетие Тэхён справляет в больничной палате: своего рода ритуал, причём милый. Он резал вены дважды. Сполна отхватил от Намджуна, бесконечно слушал аудиокассету, не плакал, блевал от шкафа отца, заполненного мальчишескими костями, возвращался в заснеженное убежище, вырезал вены. Ждал. Делал всё, чтобы не оказаться в психушке, ведь даже от огня там остаются только снопы искр. Последнее вскрытие становится действительно последним, потому что в почтовом ящике обнаруживается записка: «В полночь в убежище на тебя воззаряются с любопытством аж три замочные скважины. С любовью. Ангелы правда не умеют убивать». Тэхён облегчённо выскальзывает из палаты, тела и мира, возвращаясь в дом, который полнится снегом и позванивающими ключами. Тэхёна растили и растили — и случайно растлили.