Сломаны

«Вернись», — последнее, что сказал Серёжа в аэропорту. Твёрдо, как заклинание. Так, что Олег и сам поверил: он должен во что бы ни стало вернуться. Хоть из Сирии, хоть с того света. Об Олеге часто говорили, как о верном псе Разумовского. Ха! Так и было, едва ли не буквально. У Олега не раз возникало ощущение, что его приручили. Как того самого замурзанного пса в первую встречу с Серёжей. Олег помнил её так, словно она произошла вчера.

***

Во дворе, на свежем воздухе, Олегу всё равно трудно дышать. Второй день в детдоме, а он не то что не пытается адаптироваться, даже не может поверить в происходящее. Здесь, по-крайней мере, дают жрать, дома же вечно шаром покати. Даже холодильник продали. Продавать скоро будет нечего, интересно, что тогда? Олег вспоминает пропитое, заплаканное лицо матери, и становится жалко и себя, и её. Только бы она бросила пить, забрала его отсюда, она ведь обещала! «Сам знаешь, чего стоят её обещания». Глаза щиплет, но плакать Олег себе не разрешает. Он ведь не девчонка какая-нибудь, а тут ещё увидят, засмеют. И спуска потом не дадут.       Возле забора он замечает мелкого рыжего мальчишку с пятнистой грязной псиной. Она вьётся у ног мальчишки, выпрашивает ласку; тот задумчиво гладит её.       Олег, сам не понимая зачем, подходит к ним. Пёс поднимает голову, смотрит настороженно, готовый удрать. Мальчишка тоже мгновенно напрягается, руки сжимает в кулаки. Похоже, компанию эти двое не ищут, но разворачиваться и уходить поздно.       — Чего он так боится? — спрашивает Олег, кивая на пса.       — Его здесь часто обижают.       У мальчишки тоже весьма красноречивый фингал под глазом, поэтому Олег интересуется:       — Как и тебя?       — Как и меня, — со вздохом подтверждает мальчишка.       На вид ему лет восемь-девять, они должно быть ровесники или почти. Олег ловит себя на мысли, что ему хочется с ним подружиться. В конце концов, он здесь явно надолго.       — Я не обижу. Олег. — Он протягивает руку.       Мальчишка настороженно пожимает её:       — Сергей.       — А пса как зовут?       — Не знаю. Я зову его Боцман.       — Почему Боцман?       — Я думаю, ему бы понравилось на море.       Боже, какая наивность. Олег хмыкает:       — Что псине твоё море? Брюхо набить — вот это да, дело.        — Глупости. Собаки тоже о чём-то мечтают, я уверен.        Олег пожимает плечами. Раньше он над такими вещами и не задумывался. Сергей этот забивает себе голову удивительными глупостями. Олегу, как ни странно, с ним интересно.

***

       Боцман умер спустя два года. Кто-то его отравил, а может, он сам наелся какой-то дряни. Бедняга промучился целые сутки. Серёжа прогулял тогда все занятия, чтобы быть с ним, Олег пытался уломать хоть кого-нибудь из взрослых отвезти пса к ветеринару. Глупо, конечно: никто не захотел помочь. Вытирая пальцами слёзы с Серёжиного лица, Олег думал, что взрослым нет дела не только до бездомных псин, но и до брошенных детей тоже.       За два с половиной года его мать появилась лишь раз. На вопрос «ты меня заберёшь?» она расплакалась, закрывая лицо руками. Откуда-то взялось предчувствие: она больше не придёт.       Принятие далось больно, но не больнее пустых надежд.       В конце концов у него был Серёжа, а у Серёжи — он. Вместе выстоять легче против чего угодно: травли одноклассников, несправедливости учителей, тёмной по ночам, которую могли устроить по любому поводу.       У Серёжи необычайно богатое воображение, острый ум и очень доброе, чуткое сердце. Он сам, как море, глубокий, и в нём определённо можно утонуть. Олег так и сделал. Утонул — и не всплыл.

***

      Им по пятнадцать, когда Олег спрашивает:       — Почему птицы?       Он сидит на Серёжиной кровати, тетрадь с его рисунками у него на коленях. Там много всего: и карикатурный профиль математички-маразматички с вечно выпяченной нижней губой; и Боцман, бегущий по облакам; набросок самого Олега, но между этими страницами много чёрных птиц разных размеров, в разных ракурсах. В этом даже чудится что-то пугающее. Перед Олегом как будто страницы, вырванные из чужого кошмара.       Серёжа пожимает плечами:       — Сам не знаю. Часто даже не замечаю, как рисую это. Привычка, наверное.       Олег хмыкает. Вертит между пальцами карандаш, думает, чтобы такого нарисовать. Затем выводит на чистом листе в линию профиль волка, воющего на луну. В итоге это больше похоже на очень кривую псину и неровный блин над ней. Олег трёт нос, раздумывая, стоит ли пытаться поправить получившееся, но в итоге решает, что сойдёт и так. Отдаёт тетрадь Серёже:       — Хочу набить себе тату с волком. Где-нибудь на спине.       — Думаю, круто будет. — Серёжа смотрит на него пристально. — Ты испачкался.       — Где?       — Здесь. — Серёжа касается ладонью его щеки, большим пальцем трёт возле переносицы. Наверное, стирает след от карандаша.       Ничего такого, но Олег, как дурак, забывает дышать. Прикосновения Серёжи нежные, обдают теплом. Всегда так. Серёжа очень тактильный, но только с ним. Олег раньше об этом не думал, но сейчас понимает: он бы не стал делить Серёжу ни с кем. Не смог бы. Не подпустил бы.       Ужасно собственническая мысль.       Ненормальная.       Но кто сказал, что Олег нормальный? Что и когда вообще в его жизни было нормальным?       Серёжу за его чуткость и ранимость часто дразнили «девчонкой». Он так и остался очень худым, и в больших, вечно не по-размеру, футболках смотрелся трогательно. И, как будто нарочно давая ещё больше поводов для насмешек, Серёжа уже полгода как перестал стричься. Отросшие рыжие волосы торчали в разные стороны, делая его похожим на домовёнка. Как ни странно, ему шло.       Но всё это, конечно, не делало его девчонкой. И близко.       Серёжа просто очень красивый. Глаз не оторвать.       — Ты чего так смотришь? — спрашивает Серёжа, удивлённо сдвигая брови.       — Ты с ума меня сводишь.       Серёжа улыбается застенчиво и чуть недоверчиво.       Серёжа целует его первым месяц спустя.

***

      Они ждали восемнадцатилетия, ждали свободы. Жизнь казалась им понятной и простой. Реальность встретила их совершенно другой.       Неожиданно между ним и Серёжей стало всё сразу же в разы сложнее. Это в детстве казалось, что достаточно просто любить друг друга. Взрослая жизнь рассмеялась в лицо.       Олег и Серёжа ведь совсем разные, словно и не с одной планеты. Их объединили детдомовские стены, но как только они остались позади, все различия стали ощущаться болезненно остро. В ВУЗ Олег поступил просто за компанию и почти сразу почувствовал себя не на своём месте, в то время как Серёжа с головой окунулся в учёбу. Первокурсник, а его уже боготворили профессора. Олег дураком не был и мог пусть и без ослепительных успехов, но доучиться. Вот только ему было смертельно скучно. Мир науки и программных кодов — целиком и полностью мир Серёжи, никак не его.        В конце первого семестра Олег написал заявление на отчисление. После перебивался подработками, затем попал под весенний призыв. Олег думал, что за год в армии они с Серёжей окончательно отдалятся друг от друга. Всё само перегорит и истлеет, как, наверное, и должно быть. Ясно же, что их дороги начали расходиться.       Но не перегорело и не истлело.       У Серёжи за тот год никого. Он даже ни с кем не подружился, хотя мог бы. Это в детдоме его ненавидели, потому что он отличался, потому что уже тогда легко предугадывалось, что его, в отличие от большинства, ждёт успех. В универе им восхищались, на работе тоже: Серёжа в то время активно участвовал в создании и продвижении приложений для смартфонов.       Тогда-то Олег начал понимать: Серёжа всё ещё ужасно одинокий. Даже рядом с ним. Это не выбор, не обстоятельства, а следствие чего-то.       Чего-то, что Олег никак не мог понять.       Но чем дальше, тем больше он замечал, насколько «прекрасная, сладкая новая жизнь» контрастировала с тем, что творилось у Серёжи в душе. Он ведь к двадцати двум заработал первый миллион зелёных, сумасшедший взлёт, все дороги открыты. Серёжа потратил львиную долю на благотворительность, сделал мир капельку добрее, как когда-то мечтал, но сам почему-то стал ещё несчастнее. Или Олег начал ощущать это в нём острее.       Серёжа ведь и раньше уходил в себя. Становился пугающе отрешённым. Особенно коробило, когда подобное происходило сразу после секса. Нечасто, но каждый раз с размаха било по больному. Серёжа всегда казался ужасно искренним в своей нежности, в хриплых стонах и сбивчивых признаниях, но после мог отвернуться и как будто захлопнуться в невидимой раковине. Даже на собственное имя временно переставал реагировать.        Олег сразу накручивал себя, искал свою вину во всём этом. Думал, что Серёжа, может, не хотел близости вовсе, но не признавался. Что, может, Серёжа не любит его больше или не любил вовсе. А может, как в «Маленьком принце», считал себя ответственным за того, кого приручил.       Они ссорились, потому что от Серёжи добиться объяснения причины такого поведения было невозможно. Он только замыкался в себе ещё больше. И лишь однажды сказал крайне странную вещь.

***

      Серёжа сидит на краю кровати обнажённый, к Олегу спиной. Мелко дрожит.       — Я просто хочу знать, что с тобой происходит, — устало говорит Олег. — Серёж, ну хоть посмотри на меня.       Он оборачивается, красно-рыжие волосы до плеч падают на лицо, почти полностью скрывая его:       — Мы уже говорили об этом. Я не знаю. Правда не знаю.       — Как ты можешь не знать?       Серёжа долго молчит. Олег уже не ждёт ответа, начинает одеваться, когда слышит тихое:       — Мне иногда кажется, что я в пустой комнате, а там ничего и никого нет. Что-то должно быть, но я не могу понять, что именно. А затем под ногами начинает гореть пол, хлопают крылья птиц — и я возвращаюсь.       Олег теряется, не знает, что сказать.       Серёжа улыбается разбито, горько-горько:       — Наверное, психушка по мне плачет, да?       Беспокоят не слова, а состояние Серёжи: в этот момент он уязвим и раздавлен как никогда. Олег ощущает себя бесполезным, потому что не знает как помочь. Интуиция подсказывает: он и не сможет.       Олег одной рукой обнимает Серёжу со спины, другой заправляет рыжие волосы за ухо и шепчет:       — Какая разница. Весь мир давно слетел с катушек. Просто скажи, что я могу для тебя сделать.       — Будь рядом.

***

      Олег и сам ощущал пустоту в груди. Детдома — огромные фабрики сломанного детства, выпускающие потом таких же сломанных взрослых. Неудивительно, что у них с Серёжей проблем на десяток психотерапевтов хватило бы. Они оба сломаны.       И если Серёжа старался заполнить пустоту внутри добрыми делами, то Олег что… Олег убивал людей за деньги, работая наёмником. Никаких высоких принципов и идеалов. С оружием в руках он ощущал какую-то особую значимость, а близость к смерти будоражила.       Явно не такой человек должен находиться с Сергеем, которому чуждо насилие в принципе. Олег понимал: не будь у них общего детства, их пути никогда бы и не пересеклись. Впрочем, категориями «если бы, да кабы» он никогда не жил. Всё сложилось, как сложилось.       А затем подвернулся контракт в Сирию. Олег не нуждался в деньгах, но хотелось испытать себя, бросить вызов судьбе, уйти в никуда и вопреки всему обрести что-то важное, что позволило бы смотреть на мир другими глазами. Серёжа тогда с головой ушёл в «дело всей жизни», казалось, для него больше ничего значения и не имело.       А потом это прощальное «вернись» в аэропорту, как по сердцу ножом, и предчувствие самой большой ошибки в своей жизни. Поворачивать назад уже было поздно.       Ничего Олег не обрёл на войне, кроме тяжёлых воспоминаний и ночных кошмаров, которые, вполне вероятно, будут отрываться на нём до конца жизни. Если бы не то самое «вернись» сдох бы со всеми остальными попавшими в засаду. Сдаться было проще, чем цепляться за жизнь, тащиться вдоль побережья из последних сил, истекая кровью. Он не дошёл, но его нашли. Не свои, но, как ни странно, не равнодушные. Зашили, вылечили, и Олег остался на месяцы, чтобы отдать этот долг. За ним водилось достаточно грехов, но неблагодарность уж точно не входила в их число.       Затем он вернулся в Питер, так и не связавшись с командованием. Наслужился, хватит.       Олег нервно курил возле киоска, пробегая глазами по строчкам статьи бульварной газетёнки. Купил её, когда прочитал заголовок «Тайны прошлого Сергея Разумовского: наше расследование». Не то чтобы он рассчитывал, что там будет что-то вменяемое. Так, от скуки. И в конце концов, он ведь выпал из мирной жизни больше, чем на полгода, казалось бы, не такой уж и большой срок, но на деле… Всё сложно, особенно если учесть, что почти всё это время он числился погибшим.       «До недавних пор не было ничего известно о раннем детстве миллионера, главы корпорации «Vmeste» Сергея Разумовского, но нашему корреспонденту удалось выяснить, кто его биологические родители…» — Олег читал, не отрываясь, чем дальше, тем сильнее наполняясь злобой к тем, кто всё это написал и издал.       Они не имели права.       — Суки! — он швырнул газету в урну.       В такси Олег назвал адрес и отвернулся к окну. Думать о прочитанном не хотелось. О родителях он с Серёжей говорил лишь однажды, в самом начале знакомства. Серёжа тогда выдавил из себя, что ничего толком не помнит о них. Это при том, что в детдом он попал в семь. Олег докапываться не стал. Не хочет говорить — и ладно.       «Мне иногда кажется, что я в пустой комнате, а там ничего и никого нет. Что-то должно быть, но я не могу понять, что именно».       Что, если всё правда? Что, если Серёжа подсознательно закрылся от травмирующих воспоминаний, но пережитое всё ещё мучает его? Отсюда ночные кошмары, выпадение из реальности?       Олег попытался спокойно разложить в голове все факты.       Серёжу пытался растлить отец… Убил его мать, когда она обо всём узнала и вмешалась. Поджёг квартиру, чтобы скрыть улики. Серёжа там бы заживо и сгорел, если бы не вмешались соседи.       Блядь.       Блядь, блядь, блядь!       Из такси по приезде Олег выскочил как ошпаренный, забыв даже заплатить. На возмущение таксиста швырнул ему под ноги пятихатку.       У Серёжи апартаменты — на два последних этажа элитной высотки. Олег остановился перед железной дверью, нажал на сенсорную панель, вызывая электронного администратора. На экране появилась мультяшная блондинка с огромными синими глазами.       — Добрый день, — голос принадлежал Марго, надо же, она успела внешность обрести. — Сергей просил его сегодня не беспокоить, но вы можете оставить для него сообщение.       — Я Олег Волков. Максимальный уровень доступа.       «Если Серёжа, конечно, не выкинул моё имя из программного кода. Зачем нужен доступ мертвецу?»       Но экран охватил яркий свет, дорожками побежали данные в процентах о результатах сканирования лица Олега, и по завершению Марго с улыбкой объявила:       — Добро пожаловать, Олег.       Электронный замок с тонким писком открылся. Олег зашёл, гадая, как всё пройдёт, официально ведь он всё ещё считался погибшим. Наверное, нельзя просто так взять и свалиться на голову, но как ещё? Предварительно письмо написать? Позвонить?       Нелепо.       В апартаментах ничего не изменилось, совсем. Даже вещи Олега лежали на своих местах, там, где он их оставил: наручные часы у зеркала, беспроводные наушники и начатая пачка его любимых сигарет на журнальном столике, спортивная ветровка, наброшенная на спинку стула. Как будто Олег никуда и не улетал.       Серёжа нашёлся в спальне. Сидел на подоконнике, забравшись на него с ногами, как часто делал ещё в детдомовские времена, только блокнота с карандашом на коленях не хватало. Смотрел на вечерний город в окно. Выглядел болезненным, исхудавшим. Почти сливался цветом лица со светло-серой мешковатой кофтой.       Олег проглотил вставший в горле ком:       — Привет.       — Привет, — эхом отозвался Серёжа и даже бровью не повёл.       Олег, может, и не рассчитывал на театральщину вроде «Любимый, ты живой?!», но такое равнодушие обескураживало. Он ведь из горячей точки вернулся, а не в ларёк за пивом сгонял.       — Ты больше ничего не хочешь мне сказать?       — Что, уже прочитал статью? — Серёжа опустил голову, уткнувшись лбом в колени, его голос задрожал: — Я не знаю, правда там написана или нет. Я не могу вспомнить. Я… Почему-то сам себя боюсь. Мне так страшно, Олег. Я ужасно слабый.       — Чушь. Ты добился того, что большинству и не снилось. Ну какой же ты слабый?       — То, что я сделал — капля в море. Этого мало, ужасно мало.       — Значит, сделаем больше.       Олег сбросил дорожную сумку на пол, подошёл к Серёже. Ободряюще сжал плечо. Серёжа вздрогнул всем телом, как будто резко пробуждаясь от кошмара, вцепился пальцами в его руку, как будто проверяя осязаемость. Смотрел пристально, удивлённо хмурясь.       Олег прекрасно понимал: видок у него ещё тот. Не такой, как Серёжа привык. Лохматая неухоженная борода, мрачная обветренная рожа, на голове какая-то растрёпанная херня. Его двадцать пять лет как будто умножились на два. Не только внешне.       — Олег, ты правда здесь? Как?       — Ну, ты же просил меня вернуться.       Глаза Серёжи наполнились влагой и живым блеском. Несколько секунд он таращился на Олега заворожено, как на восьмое чудо света. А затем разозлился, кулаком от души несколько раз стукнул в его грудь:       — Сукин ты сын, Олежка! Я ведь сам тогда как будто умер! Это было даже хуже, чем смерть.       — Прости.       Олег сгрёб его в объятия: Серёжа разом покорно обмяк. Устало опустил плечи, уткнулся подбородком в плечо и обнял в ответ. Мелкая дрожь в его теле постепенно стихала. Олегу тоже стало спокойно и тепло: он наконец почувствовал, что вернулся по-настоящему.       — С кем ты разговаривал, если сначала думал, что меня нет?       — С тобой. Это… Это сложно объяснить.       — Да уж. Звучит уже интересно.       Давно пора признать: Серёжа болен. Олегу не так уж важно. Он Серёжу другим и не знал.