Гадина

      Бокуто проглатывает кусок пиццы так, как в колодец сбрасывают камень, чтобы проверить глубину. В его рот летит кусок жереной говядины и сэндвич с сыром, и все это он закусывает салатом из утиной грудки. Потом он ест вареники с вишней вприкуску с котлетами, и тут, пока он тянулся на другой край стола, собираясь украсть у Куро его кусок пирога с рыбой, но успев проглотить все то, что он только что в себя напихал, он сказал:       — Ты уже нашел себе соседа?       Куро хлопнул его по рукам, но пол-пирога все-таки в тарелку Бокуто перекочевало.       — Ойкафа пофлал меня ф фопу, — сказал Хината и проглотил свою печеную картошку с фасолью. — Ацуму, паразит, живет с братом. А Кенма живет с Ямамото.       — Я слышал, Ушиджима тоже переехал сюда, — сказал Куро, доедая свою телятину, на которую Бокуто тоже уже успел наложить руки.       — Ему и Кагеяме жилье дает Федерация, — сказал Хината, угрюмо глядя в свою тарелку с тушеной печенью.       Они с Куро замолчали, задумавшись. Бокуто замолчал, потому что пережевывал свиную ногу. На секунду он перестал жевать, рыгнул, и потянулся за жареным окунем.       Если бы не клуб с его кормежкой три раза в день, то Хината и не жрал бы ничего: в Токио кошмар как дорого, и призовых и зарплаты хватает только на бытовуху и оплату жилья, с тех пор, как утырку Кагеяме Федерация Волейбола выделила однушку в центре, и он, показав Хинате оба средних пальца (если бы у него было больше рук, он показал бы всеми), радостно свалил в тот же день, оставив после себя пыльный матрас, в хлам распотрошенную зубную щетку — как у него не вывалились зубы от такой натуги, — и туалетную бумагу, из-за которой у них были ссоры каждый день, и когда Кагеяма предложил мерить рулеткой сколько каждый из них тратит бумаги чтобы вытереться после того, как посрал, Хината окончательно убедился, что у парня проблемы с головой и на последние деньги купил пачку из двенадцати мотков.       Кагеяма сказал тогда, что Хината много выпендривается, и на следующий день принес домой две пачки по двенадцать. Сиреневую и персиковую, если это важно. Короче, в туалете на это добро не хватило места, и часть они спрятали под кровать — к Кагеяме в комнату, разумеется, это же его собственность, купленная на честные заработанные.       Собственно, о чем речь. После ухода Кагеямы Хината особо не страдал.       Кроме одного — конской цены за жилье. И за последние полгода ему пришлось снять со счета все призовые, а сосед так и не находился. Куро и Бокуто, конечно, предлагали ему переехать к ним в их собственную однушку, и поселить Хинату на балкон, а зимой — на кухню, но Хинате, если быть честным, было тупо страшно находиться в компании этих людей круглые сутки.       — Ефли фто, — сказал Бокуто, глотая свой капустный салат с морепродуктами, — свисти. Положим тебя в ванную.       — Ты только выходи лучше, когда Бокуто идет срать, — вполголоса предупредил Куро. — Там же обои отклеиваются.       Хината ожидал, что Бокуто даст Куро подзатыльник или хотя бы демонстративно обидится, но он гордо сложил руки на груди.       Какой невероятный человек, подумалось Хинате.       Когда они встали из-за стола и собрались домой, часы в раздевалке клуба показывали пол-одиннадцатого.       Бокуто и Куро попрощались с ним прыгнули в свою тачку, а Хината поперся пешком на остановку, в надежде, что проходящий автобус из Каганавы в Тиву все-таки остановится, и чапать пятнадцать километров до дома не придется.       Уже когда он сидел на скамейке у остановки, ему позвонила Ячи. Она никогда не звонила после девяти, мудро считая, в отличие он некоторых интересных персонажей из клуба, которые только что жрали в три горла, что с девяти вечера до девяти утра у людей есть личное долбаное время, и Хината, нахмурившись, сразу же потянул зеленую трубку вверх.       — Что такое?       Ячи поздоровалась и извинилась за поздний звонок, и она сказала:       — Ты еще ищешь соседа? Я нашла одного человека, который ищет комнату в Токио. Хината был готов ее расцеловать в тот момент.       — Пусть заезжает хоть сегодня.       Ба, да если заедет сосед, Хината в следующем месяце сможет раскошелиться на новые Леброны и даже купить себе шампунь, а не как сейчас, все мыть хозяйственным мылом, от только запаха которого у него уже слезятся глаза.       — Ну… Есть одна вещь.       Автобус остановился, и Хината запрыгнул в него и облокотился на поручень:       — Не говори, что у него отобрали хату и это Кагеяма.       — Это девочка.       Это проблема.       Нет, у Хинаты есть пустая комната Кагеямы (иначе почему он платит на жилье столько, сколько сейчас, хотя выходить ну ненамного дороже однокомнатной) но жить с девчонкой… Как-то… Зашкварно, что ли? Типа, Хината собирался жить с бабой, если она будет его женой. Или на крайний случай, девушкой. Ну максимум со своей сестрой, но это не грозит, потому что Нацу год как умотала на Хоккайдо.       — Слушай, спасибо тебе большое, но… Хм… — Хината задумался, как бы вежливо отказать. Все-таки Ячи для него много делает.       Ячи поняла все с полуслова, сказала Хинате не париться, пожелала доброй ночи и отключилась.       Плакали новые Леброны. Боже, да если Бокуто и Куро узнают, что он живет с девчонкой, они до смерти будут его долбить вопросами типа: а вы целовались? А вы потрахались? А как она сосет? А в жопу дала?       Хотя, он всегда может перевести стрелки и последний вопрос задать им.       В этих раздумьях остановку свою он благополучно проехал.       Утро встретило, как обычно, выедающим глаза запахом хозяйственного мыла, в холодильнике болталась одинокая картофелина, а в морозилке так вообще что-то чудовищно страшное, замотанное в пакет, и дверцу Хината поспешно захлопнул. Вроде бы, неделю назад он покупал сыр. Наверно, он так и заточил его каким-нибудь утром.       Значит, на тренировку придется ехать голодным и поесть только в клубе. Не то, чтобы Хината голодал — кормили в клубе как на убой, но что он, что Бокуто уже достали Куро своим желанием постоянно ЖРАТЬ, пока сам Куро, как единственный условно адекватный человек (а может, он лишь таким казался на фоне их), просто кушал.       В перерыве между силовыми к Хинате поближе притащился Кагеяма:       — Как дела?       — Не сдох.       — Всё еще на съемной?       — Зато не в рабстве у федерации.       Кагеяма что-то пробурчал и пошел на подход на становую тягу. Слабый.       Пусть Кагеяма и раб, но у него выделенная офигенно красивая хата, новейшие джорданы, перфорированная четырехслойная лавандовая «зева» и личный массажист, и это так бесит, что хочется плюнуть вслед.       Обе тренировки — и утреннюю, и вечернюю, — Хинату мучало странное ощущение в левом кроссовке.       А на вечерней заминке, когда Хината растягивал икроножные у стены, его найк треснул поперек подошвы к чертовой матери.       Бокуто сказал, что звук рвущейся подошвы похож на пердеж.       Тренер сказал, что завтра утром Хинате найдут и выдадут асиксы.       Хината решил, что он приедет домой и будет плакать до утра. Не с его нагрузкой носить асиксы, в которых после метровых прыжков гудит вся стопа, и которые будут болтаться на ноге уже через неделю, и протрутся на мизинцах через месяц, ну не с его.       Промелькнула даже мысль выкрасть из шкафчика Кагеямы его джорданы, но Хинату остановила лишь мысль даже не о том, что его спалят буквально в тот же день, а что у Кагеямы — ласта сорок пятая, а у него самого — сорок первый. Будет болтаться, как сраный асикс.       Придя домой удивительно рано — еще даже восьми не было, — Хината лег на пол прямо в прихожей, в чем был. Пол ледяной — даже через ветровку морозит поясницу. Дома стоит холод, как в склепе — никто не живет, никто не дышит и не ставит чайник, никто не принимает ванную; поэтому, несмотря на солнышко и прочие летние штуки, дома у Хинаты стоит морозилка.       Ладно. Последняя попытка. Хинате до смерти не хотелось этого делать: он обзвонил и задолбал абсолютно каждого своего знакомого, а Куро с Бокуто с завидной регулярностью предлагают пожить у них в кладовке между лыжами и ковриком для йоги, но трещина в кроссовке, наверное, просто высосала все силы из Хинаты, и он берет телефон решается на крайние меры.       Голос на той стороне, как обычно, тверд и бодр:       — Здарова.       — Яку, привет. Слушай, я не в курсе, федерация давала тебе комнату?       На той стороне задумчиво помолчали.       — Неа.       — Ты… гм… поживешь со мной?       На той стороне издалека раздался вопль «это кто?», в котором Хината узнал Льва.       — Друг, не пойми меня неправильно, но я живу не совсем в Токио.       — Где-то в окрестностях?       — Ага. В окрестностях. В окрестных окрестностях. Примерно в Екатеринбурге.       Снова послышался голос Льва «ты куда? Поздно же» и в ответ Яку гаркнул «а ну тихо там, малявка».       Хината замолчал. Как он мог забыть. За Яку с пеной у рта в порыве бешенства воевали Модена, Перуджа и какой-то клуб в Америке, и, пока там была неразбериха, его под шумок умыкнули в Россию.       — Ты, кстати, проверь баланс. Там, наверное, уже долларов сто накапало за разговор. И начни уже пользоваться телеграмом, друг.       Когда после разговора Хината с замирающим сердцем проверил, то там было не ста долларов: это хорошо. Плохо, что там было примерно двести пятьдесят.       Телефон Хината закинул куда-то под кровать, к рулонам туалетной бумаги Кагеямы, и не раздеваясь, рухнул на одеяло.       Дерьмо.       Ладно, он обойдется без новых кроссовок и наденет дурацкие асиксы от клуба. Ладно, он укр…позаимствует у кого-нибудь из шкафчика в клубе полбанки шампуня, и, может, даже геля для душа, и на зарплату протянет месяц: а потом-то что?       Гепатит, сифилис, смерть.       Или хуже: придется перебираться к Бокуто с Куро на коврик в прихожей.       С ужасной тяжестью в мышцах — как будто они бунтовали против этого — Хината поднялся с кровати и побрел по всей квартире собирать носки, с каждой минутой удивляясь все больше их невероятно огромному количеству. Он даже нашел под журнальным столиком носки с морковками, которые ему подарил Кенма, и которые Хината считал безнадежно потерянными, а потом и вовсе забыл; носки с Моной Лизой, за горшком с кактусом, от которых чесались щиколотки, и даже носки от асикса, после первой же тренировки протершиеся на больших пальцах, смятые и запихнутые глубоко под кровать в комнате, где Хината не живет и вообще заходит раз в месяц, спросонья путая с дверью в туалет.       Под кроватью же обнаружилась старая трехсотая микаса с лопнувшей камерой, и в мясо убитые наколенники, какие-то блестки, намертво липнущие к пальцам и мишура (может, остались с Нового года, а может, Кагеяма, временами, сняв трусы, украшался цветным дождиком и плясал румбу перед зеркалом под песни Тейлор Свифт: после истории с туалетной бумагой Хината ничему бы не удивился), и еще тонны и тонны барахла, которые вообще непонятно как прятались от непривередливого взгляда Хинаты, который воспринимал срач в квартире как нечто, разумеющееся самой природой.       Уборка, запуск стиральной машины с последующим развешиванием тряпок на балконе, мытье ванной и разморозка холодильника произвели какой-то терапевтический эффект, а после выноса двух мешков старого порванного и запыленного барахла даже стало как-то легче дышать.       Ну, может, не все так плохо. Если это подруга Ячи, может, это такая же милая маленькая девчонка, учащаяся на, ну, биолога, или пищевого технолога, или архитектора. Или художника-дизайнера, как сама Ячи. Да, абсолютно точно, на художника.       Наверное, первое время она будет стесняться и краснеть, а Хината, как настоящий джентльмен, проявит учтивость и гостеприимство, и они подружатся, и по вечерам — после его тренировки и ее пар и дополнительных курсов по живописи, — они будут заваривать чай и смотреть какие-нибудь мелодрамы типа Ешь-молись-люби, или Холодное сердце, или документалки про роды, или что там еще нравится девчонкам.       В будни она будет готовить, а он возьмет на себя уборку, а по выходным (точнее, единственному Хинатину выходному) он может показать ей Токио — если она ищет квартиру, значит, недавно переехала, логично? — Акихабару и Роппонги, заглянуть посидеть где-нибудь в Синдзюку и потусить в Шибуе. Через несколько лет, когда Хината выиграет кубок мира, а она закончит магистратуру и выйдет замуж, они крепко обнимутся, и много-много лет, до самой старости, будут приезжать друг к другу в гости. Хината научит ее детей играть в волейбол, а она испечет рисовый пирог и поможет с промо-видео для команды.       Когда за обедом он все это рассказал Куро и Бокуто, они заржали, как ненормальные, а Бокуто даже подавился своей свиной котлетой.       — Даже не мечтай, — беспощадно колотя ладонью по спине Бокуто, как колотят выбивалкой по пыльному ковру, сказал Куро. — К тебе заедет жиииииирная баба с небритыми подмышками и стрижкой под горшок, и ты целыми днями будешь соскребать месячные со стен.       — Что такое месячные? — откашлялся, наконец, Бокуто, и словил несколько удивленных взглядов от сокомандников.       — Кровь из пизды, — пояснил Куро. — Когда бабы становятся машинами-убийцами и готовы потрошить все вокруг. Кстати, я говорил, что она будет очень толстая и жирная?       — Я люблю полненьких, — обиделся Бокуто.       — Она будет размером с небольшое поселение в Тунисе, — отмахнулся Куро, — и сможет раздавить тебя, случайно перепутав с табуреткой.       — Что такое Тунис?       Куро замолчал на секунду, обессиленно глядя на друга:       — Район рядом с Сайтамой.       Бокуто важно покивал и впился зубами в сардельку так, что жир брызнул Хинате в лицо.       Перспективы не радужные.       — Ноль шансов, — подтвердил Куро, складывая в стопку полтора десятка опустошенных тарелок. — Но если она захочет тебя сожрать, беги. Она, конечно, больше, но ты быстрее. Поставим тебе раскладушку в коридоре.       После обеда Хината выпросил у Ацуму телефон позвонить (звонок в Россию Хината так и не мог себе простить), прошел через коридор и спустился на первый этаж и, выйдя на ступеньки крыльца, набрал Ячи.       — Слушай, у тебя та… гм… девочка, она все еще ищет жилье?       Ячи сообщила, что та девочка ночевала в гостинице, и у Хинаты отлегло. Стараясь не думать о жирных толстых бабах размером со среднего носорога, он сказал, что подумал, и все-таки готов принять соседку.       О своих метаниях на счет денег и страха в итоге оказаться жить под раковиной дома у Куро с Бокуто он решил не упоминать.       — Я свяжусь с ней и сообщу, — пообещала Ячи.       После звонка Хината хлопнул себя по лбу: он ведь звонил с чужого телефона. Но Ячи, благослови ее Зевс, Сварог и Хель, написала на его телефон «Сегодня вечером после 21».       После тренировки Хината сиганул до остановки бегом, а потом со своей остановки до ближайшего севен-элевен и купил чай, пару булок ну и вообще еды по мелочи, чтобы условно забить холодильник.       Хината оправдывал себя тем, что новая соседка, возможно, будет голодна с дороги, но потом сознался себе, что ему стыдно показывать, что он живет без еды, как прожженный холостяк, — только пиво перед теликом не пьет.       Дома он вывалил продукты в холодильник, подумав, перетащил из-под кровати Кагеямы мотки бумаги себе в комнату, и потом ходил по дому, пиная мебель, чтобы встала ровнее, и поправлял занавески на окнах и ложки в подставке, а ближе к девяти сел на табуретку у стола и нервно затряс ногой.       Какой бы жирной и толстой ни была бы его будущая соседка, Хината был готов. Может, она и шириной со шкаф, но, возможно, прекрасный, позитивный и веселый человек, сердце компании и просто душка.       Как бы то ни было, Хината нашел в себе моральные силы, чтобы поставить чайник и нарезать на тарелку маковый рулет, и, когда чайник засвистел, в дверь позвонили.       Хината подошел к двери, напряг все свое мужество и дружелюбие, и повернул ручку.       Она и правда была размером со шкаф.       В высоту.       Светлые волосы в двух тугих косичках, круглые очки и такой пронзительный ледяной взгляд карих глаз сверху вниз, что Хинате на секунду захотелось спрятаться.       — Привет, как добралась? — начал он. — Рад тебя видеть, меня зовут…       — Мне неинтересно. Я не лезу в твою жизнь — ты в мою.       Девчонка с видимым усилием затащила через порог квартиры свой коричневый чемодан на колесиках и скрылась в пустой комнате, хлопнув дверью так, что у Хинаты завибрировали зубы.       Только утром, встав, как обычно, в шесть, Хината вспомнил про маковый рулет на блюдце. За ночь он заветрился и затвердел, но Хината махнул на это рукой и сгрыз его, запивая своим собственным, лично, блин, купленным чаем.       По поводу новой соседки, он подумал, что у нее, возможно, был тяжелый день. Плохое настроение, усталость от переезда, ну… всякое бывает у людей.       Он порылся на полках в комнате и в шкафу в поисках ручки и листа, но нашел только погрызенный Кагеямой карандаш и наполовину исписанный блокнот в клетку в одной из старых сумок.       «Можешь брать все, что захочешь», написал он и оставил вырванный листок на кухонном столе. Потом, подумав, он дописал: «Хината Шоё». И добавил строчкой ниже: «овощи снизу в холодильнике».       Только когда он уже ехал в автобусе, он упал лицом в ладони. Что за тупая записка. Хината — овощ. Ладно, так оно и есть. Может, это станет поводом для разговора. Он вернется вечером домой, они посмеются, и будут пить чай с кремовыми пирожными и проведут вечер, делясь интересами и болтая о приятной ерунде.       Приятные грезы сменились упадком настроения, когда он только ступил внутрь центра волейбола, поднялся на второй этаж и подошел к своему шкафчику в раздевалке. Пара черных найков с треснувшей подошвой уныло улыбалась ему с нижней полочки, а на скамейке не менее уныло улыбалась пара синих асиксов в коробке. Да, новых. Да, топовая модель. Да, профессиональная. Но у Хинаты просто руки опускались, глядя на логотип стилизованной буквы «А».       Команда только подтягивалась на разминку, как к Хинате сзади подкрался Куро и заорал на ухо:       — Ну и насколько она жирная?       Бокуто подскочил с другой стороны и завопил:       — Я поставил свою зубную щетку, что как слон. А Курыч — что как кит.       Хината задумчиво пожевал губы:       — Не такая уж и толстая. И кстати, я встал с утра, но крови на стенах не было.       Бокуто с Куро переглянулись, не веря его словам.       — А еще ростом, как вы.       Они переглянулись еще раз, и одновременно заорали:       — Так не бывает!       Хината пожал плечами и продолжил разогревать голеностоп.       — Волейболистка? — не унимался Бокуто.       — Я не знаю, — сказал Хината.       — Может, водное поло? — вякнул откуда-то сзади Куро.       — Да я не знаю!       — Не-не-не, гандбол, — сказал Бокуто. — Я прав?       — Да я не знаю БЛИН! — сказал Хината. — Мы не говорили. Она… поздно приехала и сразу пошла спать.       Куро с Бокуто собрались в углу и начали шушукаться о чем-то своем, и всю тренировку Хинате пришлось провести с Ацуму, который как завел свою древнюю как мир шарманку о своем тупом, отвратительном, дебильном брате с его долбаным рестораном, так и не унимался до самого вечера, и даже когда они после ужина пошли в душ, он встал прямо перед кабинкой Хинаты, и, намыливая голову, рассказывал, перекрикивая шум воды, как Осаму гремит с утра своими поварешками, мешая спать.       Домой Хината вернулся в двенадцатом часу, заболтавшись с Ойкавой, который звал на выходном на пару часиков на пляжку вместо пробежки, но Хината знал, что эти пара часиков для них двоих, волейбольных наркоманов, превратится в четырнадцать, и на следующее утро они оба будут как вареная цветная капуста.       Он поднимался на этаж тихо, открывал замок на двери, как ниндзя, и прокрался в коридор, стараясь не разбудить новую соседку, но из-под щели двери комнаты, где раньше жил Кагеяма, пробивалась полоска света.       Записка «Можешь брать все, что захочешь, овощ Хината» все еще лежала на столе там, где он ее оставлял. Хината выбросил ее, чтобы не захламляла стол, поставил чайник, чтобы глотнуть чжень ло и покрепче уснуть и, наливая чжень ло в свою чашку, внезапно решил позвать соседку. А что? Вечернее чаепитие благоволит знакомству.       С Кагеямой они врывались друг к другу с разбега не спрашивая, а пока Хината жил один, он тем более открывал дверь, не стучась, если ему было надо, и он по привычке повернул ручку и приморозился к порогу. Соседка стояла перед зеркалом шифоньера прямо напротив входа, в одном белье, и что-то делала со своей ляшкой какой-то тонкой ленточкой. Хината захлопнул дверь только тогда, когда девочка швырнула в него утюжком для завивки волос.       — Я ничего не видел, — крикнул Хината в дверь.       — Забудь об этой комнате и никогда не подходи к этой двери, — грозно отозвались изнутри. — Или я пожалуюсь за домогательства.       Свой чжень ло Хината пил в одиночестве.       Да, неловко вышло. Он заглянул в холодильник, достал апельсины с верхней полочки и положил на тарелку. Из блокнота он вырвал еще один лист и написал изгрызенным карандашом — так и не было времени купить ручку:       «Не сердись, пожалуйста. Я не специально. Угощайся, и бери, что хочешь»,       И положил на стол, прижав блюдцем, а потом подумал, что прошлую записку, кажется, соседка не читала, и приписал снизу:       «Хината Шоё».       Из комнаты соседки раздался кашель.       То, что он ничего не видел, он, разумеется, слукавил. Он увидел ее худые руки, обтянутые кожей так, что мускулы, даже слабые, были отчетливо вычерчены, он увидел выпирающие ребра и ноги, сходящиеся только на заднице.       — Я видел видео, которое начиналось точно так же, — прокомментировал Куро, когда Хината, пожирая тост с гусиным паштетом, поведал это на обеде. — И что? Вы потрахались?       Бокуто закашлялся куриной грудкой:       — Серьезно?!       Хината закатил глаза:       — Да нет, блин. Она кинула в меня плойкой.       — Это хороший знак, — сказал Куро.       — И она сказала, что засудит меня за домогательства.       — Это плохой знак.       — Что такое плойка?       Если на утренней тренировке они делали ОФП, то на вечерней тренер решил сделать упор на технику. Они размялись, и спустя несколько базовых упражнений пошли отрабатывать нападение, и после первого же взлета Хината приземлился на пол так, что его прошибло через ноги и весь позвоночник прямо в мозг, а кости задрожали. Он простоял так несколько секунд, не в силах двинуться, и сзади в него врезался Ушиджима после своей атаки, и они смачненько так, с гулким грохотом, шлепнулись на пол.       В какой бы хорошей форме ни был Хината, но центнер веса, с размаху приземляющийся на твою спину и выбивающий весь воздух из легких — не самое приятное происшествие в жизни.       Ушиджима поднялся, извинился, и помог Хинате встать; Ацуму, который подавал им мячи, закудахтал над Хинатой, как наседка, а Ойкава, готовящийся к атаке за Ушиджимой, подошел к нему и начал заботливо стряхивать с него невидимую пыль.       — Что случилось? Все нормально? Чего остановился?       Хината взял Ацуму за плечо и шагнул вперед. В лодыжку как будто запихали табаско напополам с каролино рипер: ногу пекло и взрывало до слез из глаз.       Связка как будто выпала из этого мира и вздулась, как теннисный мяч.       — Что произошло? — не унимался Ацуму.       — Произошел асикс. С-сволочь поганая, — сквозь зубы прошипел Хината.       С другой стороны к Хинате подскочил Кагеяма, и они вдвоем помогли дойти до скамейки.       Вся проверка дежурных докторов, первичная перевязка, доставка в травмпункт, фотографирование, рентген, наложение каких-то там повязок и все остальное прошли как один миг, и в себя Хината пришел уже, когда подействовали обезболивающее и транквилизатор, и он, после высадки из такси, несколько минут заползал по ступенькам до лифта, чтобы подняться всего-то на два этажа, которые всегда пролетал пешком за пару секунд.       Рыться в сумке в поисках ключей Хината не мог уже морально, и он нажал на звонок. Потом еще раз и еще, а когда не услышал никакой реакции, просто намертво зажал кнопку. Спустя секунд двадцать послышался щелчок изнутри. И все. Хината ожидал, что ему хотя бы откроют дверь: даже Кагеяма открывал дверь, чтобы поскорее начать лаяться с Хинатой на тему того, что все чашки грязные и ему пришлось пить из подставки под губки для посуды, или что у соседей сверху орет ребенок, но Кагеяма стесняется подняться, или ему нужна тейп-лента, а Хината забрал последнюю. Или что он посрал, а потом заметил, что бумаги нет, и ему пришлось подтираться «Токио сити ньюс» за четырнадцатое января.       Но сейчас изнутри послышались только шаги и хлопок двери в комнату.       Хината отрешенно подумал: дура, махнул на это рукой, зашел самостоятельно и рухнул на полочку для обуви как мешок с картошкой, с грохотом роняя свои осенние ботинки, чьи-то светло-розовые босоножки на высоком каблуке, и ложечку для обуви.       — А можно потише класть свой зад? — послышалось из-за двери.       — А можно не быть такой вечно недовольной сучкой? — раздраженно сказал Хината.       Несколько секунд было тихо, послышались шаги, а потом дверь в комнату открылась: — Что ты там вякнул? Мелкий мерзкий… рыжий таракан, — выплюнула она, делая упор на «таракан» и сверкая стеклышками очков. — Как ты меня бесишь.       — А ты плоская как доска стерва, — не сдержался Хината. — Завали уже.       Она осмотрела его снизу вверх оценивающим взглядом, кривя рот в отвращении. Хината подумал, как он сейчас выглядит: со здоровенной повязкой на ноге, в одном кроссовке, весь помятый. Одна штанина отрезана — иначе ступня просто не помещалась, рукава на локтях куртки и весь перед в пыли и грязи, пока он добирался от такси до квартиры, волосы потные и прилипшие к лицу. Еще и рожа, сто процентов, грязная.       — Отвратительно, — сказала она и скрылась в комнате — опять хлопнув дверью с какой-то лютой ненавистью. — И подними мои босоножки и поставь как было.       Если она так продолжит хлопать дверями, они скоро сойдут с петель, подумал Хината.       Он встал на колено и принялся расшнуровывать кроссовок. Где он оставил второй — вообще без понятия, оставалось только надеяться, что в клубе, и кто-нибудь добрый запихнул его в Хинатин шкафчик.       Куртка с футболкой сразу отправились в стиралку, а штаны с носком — в мусор. И, щеголяя в одних трусах, Хината, держась за стены, побрел в ванную, и сел на бортик. Надо бы набрать ванну и отлежаться там в соленой водичке минут сорок, но Хината не мог пошевелить рукой.       Он прикрыл глаза, пытаясь отдохнуть несколько секунд, и решиться все-таки героическим усилием Геркулеса поднять ручку смесителя, как дверь резко открылась.       Две светлые косички, холодный взгляд из-за круглых стекол, белые, почти прозрачные, веснушки на носу.       — Унитаз свободен, — ляпнул Хината, все еще сидя на бортике ванной в одних трусах и повязке на ноге.       С Кагеямой не было проблем — он мог, не стесняясь, срать, когда отделенный лишь шторкой Хината брил бритвой «жилет» свою рыжую блядскую дорожку или волосы на жопе, и еще умудрялся разговаривать за жизнь или ругаться на Хинату, что тот тратит слишком много геля для душа или не протирает полочку ванной от воды, и что теперь там нарастает плесень, и ему, бедному-несчастному, пришлось потратиться на герметик.       Соседка оцепенела.       — Ты… Больной псих. Тупой. Тупой больной псих.       Ругательств ей стоит подучить. Она стояла, не в силах двинуться с места. Наверное, когда Хината ворвался в ней в комнату, когда она была голая, он бы тоже простоял там всю ночь, если бы в него не кинули плойкой.       — Слушай, заткни ванну, по-братски, — внезапно даже для себя сказал Хината, кивая на синюю затычку для ванной на цепочке. — И открой воду, а?       — Ты ненормальный. Ты больной. Ты больной? Ты инвалид? — пораженно говорила она, дергая смеситель наверх.       — Временно да.       Она глубоко вдохнула, выдохнула, и вышла, так шарахнув дверью, что ванна загудела. За дверью сразу же послышался кашель.       Хината подождал пару минут, когда вода натечет, разделся догола и с размаху шлепнулся в ванну, и чуть не подлетел на месте: вода — натуральный кипяток, градусов семьсот, такая горячая, что ей можно плавить металл. Тело моментально защипало, и Хината, забыв о ноге, рыбкой выскользнул из ванной, брякнулся на плитку пола, стукнувшись затылком о ножку раковины, так что у него потемнело в глазах.       — И тогда у тебя отвалилась жопа, — сказал Ацуму, который так переживал за Хинату, что позвонил восемьдесят шесть раз, и на восемьдесят седьмой Хината, наконец, услышал вибрацию из куртки в стиральной машинке, и снял трубку.       — В точку, — сказал Хината, все еще сидя в ванной, когда вода сливалась.       Ацуму напомнил Хинате, что соревнования на носу, и, если тот не вылечится к тому времени, Ацуму даже не выйдет на площадку в знак протеста. Хината уверил, что на нем все заживает, как на собаке, и пообещал поправиться за неделю, максимум две.       Они еще немного поболтали, и когда Ацуму спросил, может, Хинате что-то надо, он сказал:       — Купи какое-нибудь обезболивающее. А то я сдохну.       Ацуму пообещал принести до завтрашнего вечера. Или утром, до тренировки, или в несколько часов отдыха и обеденное время, или уже после. Когда Хината положил трубку и вывалился из ванной, держась одной рукой за бортик, а второй за шторку, вырывая все подвесные кольца, и он выругался в голос, долго и витиевато, потому что на полотенцедержателе висело одно маленькое светло-зеленое полотенчико соседки, и еще одно, просто микроскопическое, белое, видимо, для лица.       Вся одежда — грязная и пыльная, в стирке. Если бы он жил один, то без проблем прошел бы вдоль чужой спальни и кухни в свою комнату и не парился бы.       Да даже когда он жил с Кагеямой, и тот сидел на кухне и жрал какую-нибудь запеченую рыбу с рисом, Хинатина жопа нисколько не сбивала ему аппетит.       Собственно, это было взаимно.       Хината даже заскучал по Кагеяме.       Он осторожно отворил дверь ванной, прислушиваясь к звукам в квартире. Слева, в комнате соседки, неярко горел свет и доносилось какое-то бормотание — то ли фильма, то ли музыки. Хлопнула дверца шкафа. Потом — щелканье, которое бывает, когда протыкаешь фольгу от шоколада. Потом снова какой-то отчаянный кашель. А затем негромкий голос:       — Четыре пачки — сорок, и еще тут три. Это два. И еще девять пачек — это четыре. Надо найти где купить.       Пока там происходят какие-то математические расчеты, Хината решил, что это отличное время, чтобы пробежать. Ладно, пробежать — громкое слово, и он, хромая, держась за стену, похромал вдоль коридора.       Снова послышался хруст фольги, слова «надо воды» и шаги в сторону двери. И когда ручка уже поворачивалась, Хината заорал:       — Стой! Не выходи!       — Как прикажете, сэр, — холодно ответили с той стороны.       И дверь открылась.       — О боже. Меня сейчас стошнит.       И закрылась. Щелкнул замок.       — Ты ненормальный психованный урод. Извращенец. Эксгибиционист.       — Я забыл полотенце, — жалобно попытался оправдаться Хината.       — Расскажи это папе римскому.       Хината немного постоял и крикнул в дверь:       — Я не хотел! Я же предупреждал! И если что, то ты меня не возбуждаешь!       — Какая радость, — рявкнули изнутри.       Плюнув на эту злобную стерву, Хината доковылял до своей комнаты и привел себя в порядок.       Господь всемогущий, да какие грехи он совершил, чтобы ему досталась такая соседка. Истинное наказание. Ячи, за что? Иисус, за что? И тут до Хинаты дошло, что прошло уже несколько дней, а он даже имени соседки не знает. Зато уже успел посветить перед ней своим пенисом. Великолепно.       Действие транквилизаторов и обезбола уже проходило, и нога начинала ныть. Хината попытался заснуть, но его не отпускало чувство, что он воткнул свою лодыжку в мясорубку. Обезболивающего у него не водилось никогда — как не водилось никаких других лекарств, кроме перекиси водорода и леденцов «холс» от боли в горле.       Когда это мучение порядком поднадоело, он выполз из своей комнаты на кухню и, не включая свет, щелкнул кнопку электрического чайника.       Сладкий чай и мертвого из могилы поднимет.       Хината сел на стул около стены и уставился в окно. Ночная волшебная фиолетовая дымка застилала все небо, и улицу, и дорогу. Было бы здорово сидеть так не одному.       Сзади щелкнул замок, тихо открылась дверь. Хината увидел только худые ноги в оранжевых носочках, и шаги затихли в ванной.       Чайник клацнул, вскипев, и Хината сел обратно с дымящейся чашкой в ожидании, когда чай подостынет. Кипятка ему на сегодня хватило — спасибо. И даже не только на сегодня, но и на ближайшие двадцать лет.       Зашумела вода, но даже через нее Хината услышал, как звякнул стульчак о сливной бачок, послышался какой-то надрывный звук, от которого Хинату передернуло, а потом кашель.       Неужели ее действительно стошнило от пениса Хинаты. Какой кошмар. А ведь он даже подстригает волосы на лобке, в отличие от Кагеямы с его мохнаткой.       Одним глотком опустошив чашку и уже собираясь выходить с кухни, Хината кинул взгляд на стол. На блюдце как он клал, так и лежало два апельсина, а снизу — накарябанная им записка.       Всю ночь прострадав с порванной связкой, проваливаясь иногда в мучительный поверхностный сон, Хината услышал звонок дверь. Еле продрав глаза, он поковылял к двери.       Запыхавшийся Ацуму стоял с баулами.       — Я купил тебе покушать. Нурофен вытащи из кармана, — сказал он и повернулся к Хинате боком, подбородком указывая вниз. — Если понадобится что-то еще, то звони, пиши, присылай голубей.       Он по-быстрому попрощался и побежал на утреннюю тренировку.       На кухне, выгружая еду в холодильник, в котором как он купил, так и стояли бутылка молока, сыр, маковый рулет и овощи снизу, уже начавшие плесневеть — и все нетронутое. Наверное, эта стерва стеснялась. Еще бы с таким характером не стесняться брать чужое.       Часы на кухне показали пять тридцать, и из комнаты вышла соседка. Она скрылась в ванной, зашумел фен, а потом она вошла в кухню.       Светлые тугие косички, карие глаза за круглыми очками, острые скулы, и, вроде бы, все как обычно, только промораживающего внутренности ледяного взгляда пока нет. Видимо, он включается кнопкой или автоматически начинает работать, ну скажем, в девять утра. Она молча прошла, потрогала чайник, вскипевший пять минут назад, налила в стакан воды и села на стул напротив Хинаты, старательно избегая поднимать глаза.       Худые, будто сплюстнутые с двух сторон плечи, из-за чего голова кажется непропорционально большой, ключицы, о которые можно порезаться, и выпирающие косточки, что виднелись в разрезе пижамы, между плоских грудей и ниже.       И глядя на эти ключицы и косточки, и на глаза без пронизывающего холода, Хината сказал:       — Будешь чай? Я заварил альпийский луг. Фруктовый. Вкусный такой.       — Только если ты не будешь раздеваться.       Хлопнула вчерашняя фольга. Бледные пальцы вынули таблетку из блистера и положили на стол. Хлоп. Вторая. Хлоп. Третья.       Хината отвернулся, чтобы взять с полочки для посуды чашку, а за спиной продолжалось.       Хлоп. Хлоп. Хлоп.       Он сел обратно. Хлоп-хлоп-хлоп, горсть таблеток летит в рот. И дальше вторая пачка — хлоп-хлоп-хлоп.       — Ты болеешь?       — Нет. Просто наркоманка.       На удивленный взгляд Хинаты она запила еще горсть таблеток и закатила глаза:       — О господи. Да, болею.       — Будешь эклеры? — попытался он перевести тему. — Мне друг только утром принес. Шоколадные.       — У меня аллергия на шоколад.       — А апельсины чего не ешь?       — От апельсинов у меня кашель.       — А маковый рулет?       — А от мака насморк.       Хината пришел в замешательство. Как можно вообще так жить, если аллергия на все. Помолчав немного, он сказал:       — Может, ты скажешь, что ты вообще ешь?       Соседка проглотила еще таблеток и сказала:       — А может, ты уже заткнешься?       Хината смущенно жевал свой ореховый бублик и рассеянно глядел на чашку соседки, которая положила пальцы с двух сторон, грея руки, и на указательном и среднем он заметил маленькие ранки. Типа царапин, только пошире.       — У тебя красивые руки.       — Отвали, — сказала она и поспешно спрятала руку с ранками под стол, за несколько глотков опустошила чашку, грохнула ей об стол, и ушла, не сказав ни слова, прихватив с собой блистеры от таблеток. Хината скромно выпил свой нурофен.       Он остался вообще без понятия, что это за болезнь, когда надо пить столько таблеток. Может, это гепатит. Или опухоль. Или какая-нибудь киста матки.       — Рак пизды, — поставил диагноз Куро по телефону. — Ты уже достал каждый раз как дятел долбить про эту свою дуру. Как зовут-то?       Хината крякнул.       — Как-то не довелось спросить.       — Без тебя скучно. Поправляйся. Тут Ацуму переживает — не с кем поговорить. Зажал Бо в углу и ноет, что его брат убирает в квартире только свою половину, свою посуду, и даже моет пол до середины комнаты рядом со своей кроватью, и цветы поливает только свои, а у Ацуму даже кактус сдох. Всех задолбал уже.       — Держитесь.       Хината рассказал, что за ночь припухлось немного спала: по крайней мере, она не впивалась так яростно в гипсовую повязку.       С той стороны послышался жалобный, чуть ли не слезливый, голос Бокуто:       — Кто звонит?       И второй:       — Подожди, я еще не дорассказал, как привел свою девушку, а Осаму принялся сверлись стену под шкафчик на кухне…       Несмотря на грубость Кагеямы, нытье Ацуму, поражающих воображение персонажей Куро и Бокуто, наркоманию Ойкавы и трердолобость Ушиджимы, Хината жуть как заскучал по ним. В первый же день.       Такого не было, когда у них были выходные, или в другой город на чемпионат летела только часть основной команды, а остальные новички, которых надо натаскивать; никогда не было. И только сейчас, оставшись без возможности даже выйти из дому, запертый в четырех стенах со стервозной бабой, накатила такая тоска… И изнывание во всех мышцах тела, которым не хватало привычной нагрузки.       Даже несмотря на то, что Хината делал пресс и отжимания хрен знает сколько подходов, в ногах ноющая тяжесть никак не проходила.       Следующие несколько дней Хината тренировался на короткие дистанции — от комнаты до кухни и с кухни до толчка. Жрал он, конечно, не как Бокуто, который весил под сотку, но четыре-пять тысяч калорий в день все же набирал. Спасибо Ацуму, который притащил кучу еды, но иногда, когда было совсем лень, Хината обращался в службу доставки.       На просьбу вынести мусор соседка посоветовала Хинате сходить в область ниже спины и шарахнула дверью.       На кухне она появлялась только по утрам, пила воду или зеленый чай, заедая таблетками — Хината посчитал, наблюдая несколько дней, что их было двадцать одна штука, и утром была даже не такой сукой, уходила на весь день, закрывая комнату на ключ, и возвращалась в семь-десять вечера, злая, как говно, с влажными волосами, пахнущими пионом или жасмином, закрывалась в душе и пускала воду, и отчаянно кашляла, так что Хината переживал, что она выкашляет в один прекрасный день свои кишки. Потом заходила на кухню, пила двадцать две таблетки и яростно хлопала дверью в свою комнату.       Порванная связка потихоньку восстанавливалась, и, хотя доктор советовал снимать гипс не менее чем через десять дней, Хината вскрыл его на шестой, усердно пиля его ножом из ящика с инструментами. На вид все было в порядке, осталась только небольшая припухлость, но все еще побаливало, и Хината накрепко перевязал стопу эластичным бинтом. По дому стало передвигаться значительно легче.       К нему один раз заглянул Кагеяма, один раз навестил Бокуто, приперев огромный, тошнотворный от одного вида масляных роз, торт, и почти каждый день притаскивался Ацуму, который, если бы не было тренировок, остался бы у Хинаты жить, и опекать, как мамочка.       Зато Ацуму вкусно готовил, и когда Хината высрал что-то типа «у брата научился?» или «все Мия так классно готовят?», Ацуму так взорвался, что минут двадцать яростно ходил по кухне, размахивая разделочной доской в одной руке и тряпочкой для посуды в другой, и возмущенно НЫЛ про брата (до этого Хината даже не предполагал, что такое вообще физически возможно), что тот занимает весь холодильник то грибами, то доверху набивает его селедкой всех форм и размеров, и этот тошнильный запах рыбы разносится по всей квартире и намертво въедается одежду, постельное белье и даже волосы с кожей, что потом, когда после селедки холодильник набивается сельдереем, Ацуму тратит столько освежителя для воздуха, чтобы заглушить вонь чешуи, что им можно было бы опрыскать весь кремль и еще хватило бы на пентагон, словом, возмущался так громко и яростно, что из комнаты вышла соседка — светлые косички, круглые очки, темные круги под глазами, — и, глядя просто примораживающим намертво к месту взглядом, сказала, глядя Ацуму в самую душу:       — Простите, что прерываю вашу ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНУЮ беседу, но мне просто интересно, что должно произойти в этом мире, чтобы ты заткнулся?       Ацуму оторопел, так и стоя с поднятыми в возмущении руками с тряпочкой и дощечкой.       — В этом доме средний уровень айкью и так был невысок из-за некоторых, — сказала она, глядя на Хинату, — а с тобой просто укатился в минус. Мне уже сложно дышать.        Не найдя что сказать, Ацуму сел на стульчик около холодильника. Хината тоже в замешательстве замолчал.       Соседка шарахнула кухонной дверью, так что затряслась люстра, а потом дверью в комнату. Хината услышал, как она заплакала.       — Эта дура всегда такая бешеная? — прошептал Ацуму.       — По утрам мы даже иногда разговариваем, — не менее тихо сказал Хината. — А вот вечером стоит ор до потолка.       Они еще немного посидели на кухне, и Ацуму ушел домой, крадясь по коридору и бесшумно защелкивая за собой входную дверь. Хината остался за столом, читая на телефоне новости спорта.       Щелкнул замок, послышались шаги и затихли в ванной. Зашумела вода в душе. Когда Хината уже почитывал статью про Бутько, который перешел из Зенит-Казани в Кузбасс, вода перестала течь и соседка снова закрылась в комнате.       Наконец-то, подумал Хината, который уже полчаса как хотел сходить и хорошенько посрать, и, когда уже помыл руки и собирался выходить (обычно он их не вытирал, просто стряхивал и ждал пока само высохнет), что-то дернуло его потрогать банное полотенце соседки — светло-голубое с узором ромбиками.       Оно было абсолютно сухим.       Влажным было только микроскопическое для рук.       Какое-то непонятное чувство крутилось у Хинаты в голове, уходя куда-то в желудок. Он понимал, что что-то здесь не так, но сложить два и два никак не получалось. Оставалось только одно: поставить будильник на пять утра.       Он так и лег в кровать, и засыпал, а в голове у него крутилось только сухое банное полотенце.       В пять часов завибрировал будильник. Хината не смотря выключил его, и в голове положил огромный хер на соседку и ее проблемы, которые его, собственно, не касались, но, когда на его уха донеслось журчание воды, сел на кровати, сонно засовывая ноги в черные адики и накидывая ветровку поверх футболки. Так он просидел до тех пор, пока не закрылась с удивительной осторожностью входная дверь; выскочил в коридор, сунул ноги в кроссовки, и, выждав минуту, бросился вниз по лестнице.       Он не сталкер. Честно.       Он Кристофор Колумб.       Бэтмен, если хотите.       Первооткрыватель. Или спаситель.       Или просто долбоеб.       Светлые косички скрылись за углом дома, Хината шмыгнул туда же. Соседка стояла у переходного перехода, волосы развевались вправо от порывов сильного ветра, и она, глубоко засунув руки в карманы светлой ветровки смотрела вниз, пропуская зеленый сигнал один за одним, и, в какой-то момент опомнившись, пошла вперед по дороге на красный, сменившийся желтым только на середине пути.       Прошла вниз по проспекту, свернула направо, потом еще раз направо через улицу, и, пройдя торговый центр «юникло», вошла в огромное блестящее здание в стиле хай тек и зеркальными окнами, с огромными буквами «JYG» на крыше.       Помявшись буквально десять секунд, Хината вбежал по ступенькам вверх, вздрогнул от автоматических дверей, открывающихся внутрь, и встал.       Ярко-белые лампы, белые стены, панорамные окна от пола до потолка и десятки людей, снующих туда-сюда, и огромные сияющие неоновые буквы на стене напротив:

«JAPAN YOUNG GENERATION»

      К Хинате сразу подпрыгнула девушка-администратор в черной юбке-карандаше и дощечкой-планшетом в руках:       — Добрый день, рады видеть вас здесь. Вас проводить? Вам куда?       — Мне надо… к… в…       К кому? К моей соседке? Ну знаете, такая злобная тощая стерва с косичками и в круглых очках как у Гарри Поттера, которая грохочет дверьми и пьет по полсотни таблеток в день, а еще ее стошнило от вида моего члена.       — Покажете ваш пропуск? Тогда я смогу помочь вам. Вы на пробы? Или вы инструктор? — сказала она, оценивающе глядя на Хинатин пресс, просвечивающий через мокрую от пота и прилипшую к телу футболку.       — Я ошибся дверью, — промямлил Хината и вышел наружу.       Говно говна. Что за секта.       Он перепрыгнул оградку, отделяющую дорожку, ведущую ко входу от задней части здания, сморщившись от пронзившей на секунду боли в лодыжке, прошел к торцу с маленькими фрамугами и завернул за угол. Там в ряд выстроились панорамные окна в пол из комнат, в которых сновали туда-сюда люди, и Хината думал, какой же шанс, что соседка будет на первом этаже, а не где-нибудь на восьмом, и пока он шел вдоль здания, заглядывая в каждое окно, на втором этаже, с такими же панорамными, но затемненными синим окнами, увидел спасительные косички.       Хината оглянулся и бросился к пожарной лестнице, подтянулся на руках, и абсолютно забив на мысль о том, что могут стоять камеры наблюдения, поднялся на второй, и, осторожно ступая по узкому карнизу, держась за выпуклые порожки стеклянных окон, добрался до нужного. Фрамуга была открыта, Хината зацепился рукой за нее и заглянул внутрь.       Первое, что он увидел, была соседка, стоящая спиной, в лифчике и трусах, и у Хинаты даже немного привстал, но потом он услышал твердый женский голос из угла комнаты, которого не было видно:       — Сколько можно с тобой возиться? Почему ты такая бестолковка? Все. Я умываю руки. Тебе все дали. Даже закрыли глаза на то, что ты сбежала.       Соседка стояла молча. Из угла продолжили:       — Ну? Чем на этот раз оправдаешься? Ах, у меня рост. Ах, у меня еще что-то.       — Ну что я могу сделать, — сказала соседка, и Хината явно услышал, что она говорит в нос, как будто плачет. — Я не могу больше. Мне что, ногу отрезать? Из угла вышла женщина, в строгом костюме и лаковых туфлях, встала перед соседкой и сказала:       — Если понадобится — отрежем.       — Я суициднусь.       Женщина взяла ее за запястья и подняла руки вверх, и Хината увидел толстые фиолетовые шрамы, от запястья и почти до самого сгиба локтя, грубо зашитые нитками.       — Ты уже пыталась, милая.       Девочка помолчала, а потом тихо сказала:       — Вы же понимаете. Я не могу больше. Я просто умру тогда.       Женщина отпустила ее руки и снова скрылась в углу. Села в кресло.       — Этого в твоем контракте не прописано.       Нога сорвалась с карниза, угол фрамуги прошил ладонь, и Хината упал вниз, и точно сломал бы себе шею, если бы не умудрился перевернуться в прыжке, сделав полусальто.       Нога снова хрустнула до искр в глазах, но Хината, не обращая на это внимания, понесся за угол, запнулся об оградку, и запрыгнул в первый мимо проходящий автобус, с бешено колотящимся сердцем, проехал пять остановок и вышел, пересел на тот, что везет к дому, и только открывая ключом входную дверь, пришел в себя.       Что за гребаная секта.       Завибрировал телефон, тренер на том конце спросил, не поправился ли Хината, и тот, быстро ответив «нет» бросил трубку.       Соседка вернулась к десяти вечера, дважды стукнули о стену ее босоножки, она шарахнула дверью в комнату и выключила свет. Хината лежал с открытыми глазами еще несколько часов, и не запомнил, как вырубился.       Утром они с соседкой вышли из комнаты одновременно и оба застыли на порогах.       Светлые косички, круглые очки, красные прожилки в глазах, мокрое лицо.       — Нуэ… Гм. Доброе утро? — осторожно сказал Хината.       Она коротко кивнула и молча отправилась в ванную. Хината, как джентльмен, решил уступить. Он щелкнул кнопкой, включая чайник.       Он ожидал услышать кашель, но его не было.       Что закрутилось у Хинаты в голове, рационально объяснить он не смог, но ноги сами его повели в комнату соседки. Днем она закрывала комнату на ключ, а сейчас она зашла в душ на несколько минут, и Хината в порыве какого-то нездорового любопытства юркнул в ее комнату.       Педантично заправленная кровать с кремового цвета покрывалом, диванчик напротив (Кагеяма заботливо складывал на него мячи), шифоньер с зеркалом (Хината помнил, как Кагеяма любовался в него своими мускулами), выстиранные шторы (при Кагеяме они были желто-серые, а оказалось, что на самом деле белоснежные), ручка чемодана, выглядывающая из-под кровати. Он даже опустился на колени и глянул мнизу, но там было чисто, ни пылинки (какой бардак там был во время Кагеямы, можно и не упоминать). Все минималистично, ничего лишнего. Никаких шприцов, разбросанных по комнате, сигарет, вообще ничего. Прислушался к душу: все еще хлещет вода. Немного помявшись и обнаглев, Хината заглянул в шкаф. Платьишки, юбочки, пара джинсов — на плечиках; на полках — майки, шорты и пижама, сверху — нижнее белье, и Хината не смог себе отказать, в порыве похоти, потрогать женские трусики.       Вода перестала шуметь, и Хината в панике бросился на выход. Он метнулся на кухню, а в голове пульсировала кровь, и как раз спасительно засвистел и выключился электрический чайник, и Хината дрожащими руками вынул с полочки для посуды пару чашек.       Соседка зашла к себе, вышла — Хината ожидал яростного хлопка, но его не последовало, а потом вошла на кухню с полотенцем на голове и вывалила свои таблетки на стол.       Хината подвинул ей чашку. Она молча взяла ее. На пальцах все так же краснели ранки.       — Что случилось?       Он и так знал.       — Ничего.       — Рассказывай.       Она подняла лицо к потолку, полотенце соскользнуло с волос на пол:       — Ничего.       — Я слушаю.       — Ничего.       — Говори.       Она промокнула глаза пальцами, помахала ни лицо руками, и, опустив голову обратно, помолчала несколько секунд и сказала:       — У меня дверь с петель сошла.       Хинате страшно захотелось сказать: «да что ты мне врешь, сознайся уже наконец, что ты в секте» или хотя бы «а чего ты ожидала, так ей шарахая каждый день?», но выдал только:       — Не надо так расстраиваться, я разберусь.       И он сказал:       — У тебя есть саморезы?       — Ах, сейчас посмотрю в своей косметичке, — раздраженно она, поднимая полотенце и кладя его на колени. — Ой, нет, кажется, раздала нуждающимся.       Они немного помолчали и Хината подумал и сказал:       — У тебя нет аллергии на яблоки?       — М-м.       — Будешь штрудель?       Она опустила глаза вниз и начала щелкать блистерами своих таблетками, вываливая перед собой белые горсти.       — Хочешь яблочную слойку?       Хлоп, хлоп, хлоп.       И тут Хината, неожиданно для самого себя, сказал:       — Как твое имя?       Хлопанье прекратилось. Блистер с таблетками застыл в руках. Несколько секунд полной тишины. Светлые косички. Круглые очки, карие глаза, белые ресницы, прозрачные брови. Она открыла рот и серьезно сказала:       — Кейко Цукишима. Меня так зовут.       — А меня…       — Я умею читать, — раздраженно сказала она, заглотила свои таблетки и вышла из кухни.       Дверь в комнату была вырвана с корнями. Хината рассчитывал, что проблема будет решена, когда он просто вставит штифт, но там творился такой ужас, даже уголок отошел.       Это как надо долбить, чтобы сотворить такое.       Полистав список контактов и глядя на имена Ойкавы, Ацуму и Бокуто, из всех он выбрал Куро, как самого адекватного, и руками, предположительно, растущими не из задницы.       Куро приехал в обед, посмотрел на это и резюмировал:       — Пиздец.       И он такой:       — Это как надо долбить, чтобы сотворить такое.       Они договорились, что Хината открутит остатки несчастных шурупов, снимет петли, найдет плоскогубцы, а Куро сбегает за саморезами.       Они долбились с этой дебильной дверью столько, что у Куро уже закончился обед и свободное обеденное время, ему позвонил Бокуто и бешено закричал, что трубку пришлось отдернуть от уха, что он переживает, что Куро украли по дороге, взяли в плен и вырезали почки для продажи на черный рынок, а потом позвонил Ойкава и просто раскричался, как чайка, потом тренер заорал, почему Куро прогуливает, а под конец, видимо, из спортивного интереса, позвонил Ацуму и начал заунывный рассказ, как его брат напоил его сегодня утром травяным чаем из расторопши, толокнянки и шиповника, и теперь Ацуму бегает писать каждые семнадцать минут.       Прокляв эту дверь, Кейко, заодно Ацуму, и всю вселенную, матерясь, как ненормальные, они все-таки смогли водрузить этот ублюдский кусок дерева в штифты и закрепить петли. Хинату взяла такая ярость, что он с дичайшим удовольствием сам шарахнул дверью так, что, кажется, оглох на пару секунд. Пришло чувство удовлетворения.       Куро полностью одобрил этот поступок, сам пнул подставку для обуви, и уехал.       Хината уже решил, что он пойдет и заест дверной стресс чем-нибудь вкусненьким, типа стейка с жареной картошечкой, и запьет любимым чжень ло, и он уже поставил чайник, как вдруг понял: Кейко дома нет, а дверь в ее комнату открыта.       Он замялся. Он, вроде как, в прошлый раз все осмотрел и ничего не нашел. Но вдруг пропустил что? И вообще, это неприлично, шариться по чужим вещам. Но тут вспомнил, как Кагеяма, потеряв шнурки после стирки кроссовок, перевернул весь дом, и не постеснялся ввалиться, разумеется, без какого-либо предупреждения, в комнату к Хинате, которому пришлось срочно прятать член в штаны, и устроил разгром и в его комнате. Шнурки нашлись, запихнутые внутрь кроссовок. Хината его тогда чуть не придушил, и они лаялись на счет этих дебильных шнурков еще две недели кряду. Пострадало четыре тарелки и одна чашка с птицами.       Дверь на новых петлях открывалась бесшумно.       Заправленная кровать, диванчик, зеркало шифоньера, ручка чемодана из-под кровати. Все как было.       На прикроватной тумбочке выстроились в дружные ряды тысячи флакончиков и каких-то карандашиков разных цветов и размеров, какие-то кремики и еще сотни бабского барахла, а также ручка с блокнотом, который Хината открыл: ничего интересного. На каждой странице — по три числа.       518.       514.       517.       513.       511.       И дальше — 52, жирно подчеркнутое и обведенное красным.       Полная хрень.       Он открыл тумбу: там валялась одинокая папка с документами. и сантиметровая лента. Уже собираясь захлопнуть дверцу, он заметил стопку листочков на нижней полке.       Листочки, которые были в точности такими, как Хинате выписал врач во время эпидемии гриппа.       Он листал их один за другим, но название препарата, хоть и было написано непонятными врачебными загогулинами, явно было одним и тем же.       Это рецепты. Рецепт на февраль–апрель. На апрель–сентябрь. Сентябрь–январь. И так по кругу. Хината листал и листал, и оторопел: в самом низу оказалась пачка рецептов.       Пустых.       Что-то закрутилось в голове с пульсацией, этот было такое же ощущение, когда в старшей школе он учил математику, и эту пульсацию объяснял себе построением новых нейронных связей.       Из-под кровати, когда Хината сидел на полу здесь, около прикроватной тумбы, чемодан было видно слишком хорошо, чтобы его не открыть. Дверцу тумбы он захлопнул и потянулся под кровать, вытащил чемодан из-под кровати, зажужжала собачка на молнии. Он откинул крышку и… и просто кончился.       Как будто накрыл картель мексиканского наркобарона.       Чемодан был доверху набит таблетками — без упаковок, чтобы вместилось больше. Там были сотни, тысячи таблеток — если раньше Хината удивлялся, из какой волшебной шляпы Кейко достает свои четыре пачки в день, то тут все стало понятно.       Название лекарства на всех пачках тоже было одним и тем же.       Хината, конечно, не эксперт, и у него даже нет высшего образования, но даже он понимал, что таким зверским количеством таблеток можно просто убиться. Сердце колотилось как ненормальное, и Хината, слабо понимая что делает, сунул одну пачку в карман, застегнул чемодан и засунул поглубже под кровать; потом вернулся и осторожно вытянул ручку наружу.       Ноги сами понесли его по ступенькам вниз, из подъезда на шоссе, и через улицу он нырнул в ближайшую аптеку. Отстояв очередь из пары человек, он подал фармацевту пачку таблеток и, нещадно потея, сказал:       — Я т-тут рылся в аптечке, ну и нашел… Без коробочки. Не подскажете, что это?       Фармацевт посмотрела на него. Потом приспустила очки на нос, посмотрела еще раз и сказала:       — Это диуретик. Против отеков.       Хината сказал: спасибо.       Фармацевт сказала: это все?       Хинате пришлось попросить аскорбинку ради приличия.       Он вышел за дверь на ступеньки. Что-то неправильное все еще варилось в его голове, и он, хромая, перебежал улицу и зашел в другую аптеку, и спросил:       — Я потерял рецепт. Сколько это нужно в день принимать?       В аптеке было пусто. Ну, в плане посетителей. Фармацевтом в этой аптеке был дедушка в годах, с лысиной посреди головы, с неспешными движениями.       — Ну, во-первых, здравствуйте, молодой человек.       Он завел старческую неторопливую речь про вежливость, перескочил на уважение к старикам, долго распинался о том, что главное — это чинить голову, и быть здоровым, а все остальное придет.       Хината подумал, что именно так будет выглядеть Ацуму в старости. Им обоим просто не с кем поговорить, вот и начинают… проскользнула даже мысль познакомить их двоих, вот начнется тогда — у обоих рот не закрывается.       Еще через несколько минут какого-то эфемерного потока сознания, дед все-таки взял таблетки из рук Хинаты:       — О-по-по, молодой человек. Такой юный еще. Где же вы так почки-то свои испортили?       — Пил по молодости много.       — Вот! За все приходится платить! За-все! Беречь себя надо… вот смотрю на вас, молодых — и плакать хочется, ну куда вы лезете то… Курение… Наркотики… Пицца с ананасами… Тьфу! Главное — здо-ровь-е! Остальное приложится! Ну как вы не понимаете-то, как вам, молодым, объяснять… потом и приходится фуросемид глотать — почки-то не-ра-бо-та-ют! А потом совсем отвалятся!       — А вы точно фармацевт?       Дедушка замолчал и, через несколько секунд, хмуро сказал:       — Это очень серьезный препарат.       Он сказал:       — Одну таблетку в день. Ну не более двух.       Он сказал:       — Не-бо-ле-е.       У Хинаты чуть сердце не остановилось.       — Слезть очень тяжело. Он от отеков, но стоит перестать принимать — так все. Почки сами работать отказываются. Вода застаивается в теле… Очень тяжело слезть.       — А если, ну скажем, штук десять выпить? Что будет?       Дед медленно покачал головой. Хината все понял, и у него похолодела спина.       Он побрел домой, и только на светофоре заметил, что связка на ноге пульсирует. Черт его разберет, через какое время он сможет полноценно тренироваться. События последних дней продавливали черепную коробку насквозь, и до жути хотелось просто вернуться к тренировкам, чтобы не думать ни о чем, чтобы голова была забита подходами на силовые и передачами сверху. Групповыми блоками, нытьем Ацуму и приближающимися соревнованиями. Новыми микасами в-200-в и ненавистью к асиксу. А не этим.       Не этой стервой.       Они с Кейко даже не друзья.       Они соседи.       Прохожие.       Никто.       Поживут вместе и разойдутся как в море корабли — Хината не будет скучать по этим бешеным воплям и хамству, гроханью дверьми и постоянным запахом кислоты в туалете. По прозрачным бровям и ресницам. По идиотским круглым очкам, как у Гарри Поттера, и дебильным тугим косичкам, торчащим в разные стороны. А потом и вовсе забудет.       Насрать, что она там ест. Насрать, в какой секте состоит. Насрать, что она там принимает. Какие таблетки. Насрать на этот чемодан с набором юного наркодилера, на кучу фальшивых рецептов в тумбочке, на сексуальные трусы на верхней полке шифоньера.       Насрать.       Похуй.       Неудивительно, что никто не хотел с этой сукой жить. Она же больная на бошку. Будь выбор, Хината бы жил с Кагеямой и бесконечно ссорился бы с ним из-за туалетной бумаги, они бы били тарелки в приступе ярости и швырялись друг в друга стульями — как в старые добрые.       Да пусть Кейко хоть сдохнет — Хинате будет плевать.       Хотя нет: Хината даже с нетерпением будет ждать этого момента.       И это раздражало еще больше, что из-за какого-то незнакомого человека, который ему никто, с которым Хината знаком без году неделя, в животе крутится какое-то идиотское ощущение, отбивающее весь аппетит, типа тошноты, но не тошнота.       И уж явно не бабочки.       Как он ни скучал по воплям Бокуто и бубнежу Ойкавы, звонки от тиммейтов в этот день он упорно сбрасывал, но в конце концов вибрация в кармане так надоела, что он выключил телефон к ядреной матери.       Когда он вернулся домой около восьми вечера, Кейко еще не было дома, и Хината, с пеленой перед глазами, все еще с мыслями, полных ненависти, залезает в свою аптечку с леденцами «холс» и перекисью водорода, и берет пачку нурофена, привезенную Ацуму. Выковыривает нетронутые блистеры и, стоя на коленях возле ее кровати, запихивает в чемодан соседке — на самый верх. Чтобы она выпила их. Чтобы снизить дозу.       Чтобы она не умерла.       Он сел на кухню, поставил чайник и выпил восемь чашек подряд чжень ло. Когда вода кончилась, залил по новой и заварил молочный улун. А потом — лун чжу. Даже сидя в кухне и вдыхая терпкий аромат зеленого чая, Хинате казалось, что он слышит запах кислоты.       Хината не эксперт. У него даже нет высшего образования. Чего уж там, он даже не знает, дотягивает ли его айкью хотя бы до сотки.       Но эта тысяча дорог в нужное время и в нужном месте сошлась в его голове.       Кейко пришла домой почти в полночь и даже не хлопнула входной дверью. Сняла босоножки и бросила через порог на кровать свою дамскую сумку. Когда в ванной включилась вода, Хината подошел и прижал ухо к двери, и он уже знал, что он услышит: надрывный звук тошноты и кашель, которые она хочет заглушить душем. Когда она выйдет, в ванной будет стоять запах кислоты, потому что она выблевываает все до желчи, а банное полотенце будет сухим.       После зеленого чая Хинату размазало и жутко хотелось спать, но он вернулся на кухню и поставил напротив себя вторую чашку с лун чжу.       Кейко зашла на порог кухни, — светлые косички, круглые очки, выпирающие ключицы, на которые больно смотреть, — остановилась на секунду, увидев Хинату, и села на стул напротив. На стол с тихим шорохом упали блистеры таблеток.       Хлоп. Хлоп. Хлоп.       Сегодня Хината насчитал двадцать три. На одну больше, чем обычно по вечерам. И он сказал:       — Что пьешь?       — Чай?       — Что за таблетки?       Она сделала еще глоток и показала на одну упаковку:       — Это железо. У меня низкий гемоглобин.       Показала на вторую:       — Витамины группы Б.       Показала глазами на третью:       — Это от аллергии. Я тебе говорила. На орехи.       — На шоколад.       — Ну да. Шоколад же делают из какао-бобов. Господи.       Как же ты складно врешь, подумал Хината. Только в театральный с такими талантами; сам Станиславский сказал бы «верю!» и умер на месте в судорогах и пеной изо рта.       Она все еще держала чашку правой рукой, и Хината отважился:       — Что у тебя с пальцами?       — А. Ничего. На работе порезалась. Царапина от стекла.       Хинате просто чесалось крикнуть: да что ты мне рассказываешь. От зубов. Незаживающие никогда ссадины, потому что ты вызываешь рвоту по нескольку раз каждый божий день.       — Спасибо за дверь.       — Да там делов-то на пять минут.       — Нужны руки из плеч. Что ты еще умеешь?       — Да в принципе… Ну, пробки выбитые отремонтирую. Могу установить унитаз. А так — в волейбол играю.       — М.       Они замолчали на несколько минут и Хината вдруг сказал:       — У нас скоро чемпионат. Хочешь прийти посмотреть?       Кейко уставилась на него, нахмуривая брови, будто вспоминая что-то. Прошло несколько мучительных секунд, за которые Хината успел проклясть себя тысячу раз, за то, что Кейко пришла домой и притворяется доброй, а потом снова начнет орать, как бешеная собака.       И она сказала:       — Ладно. Приду.       И Хината тут же забыл, о чем он думал последние четыре секунды.       Когда он наконец добрался до своей комнаты и бухнулся в постель, то прокрутился почти до двух ночи, хотя надеялся, что после пары литров зеленого чая уснет, как младенец. Мудро предположив, что все, включая Кагеяму, Куро и даже Бокуто, пошлют его в задницу глубоко и надолго и вдогонку обложат хуями, Хината отважился позвонить Ацуму.       Он нажал зеленую трубку, положил телефон на подушку и упал щекой сверху.       Прошло гудков пять, прежде чем Ацуму, низким от сна, но трезвым голосом сказал:       — Ты умираешь?       И Хината такой:       — Я не знаю.       — Тебе плохо?       — Я не знаю.       — Вызвать скорую?       — Я не знаю, Ацуму.       На том конце замолчали, и Хината слышал только мерное дыхание. Он сам тоже замолчал, и тишина продлилась сколько-то минут, а может даже пару часов, и Хината был так благодарен за то, что Ацуму не кладет трубку и не ругается за звонок посреди ночи. Несмотря на то, что они знакомы всего несколько лет, а крепко подружились вообще совсем недавно — ну, год-полтора назад, — и обычно Ацуму изрыгал из своего рта такую ересь, что иногда казалось, что у тебя может пойти кровь из ушей, несмотря на его вечное нытье и жалобы, так что Хината на него иногда даже не мог не сорваться, шесть часов слушая по кругу историю, как Ацумина девушка якобы случайно приняла Осаму за него, и в течение нескольких дней, когда Ацуму с командой был в Сеуле, ходила по дому в одних трусиках, якобы случайно роняла всякое барахло, чтобы нагнуться, и якобы случайно почти трахнула Осаму, когда он спал, и каждый раз, прокручиваясь по кругу, история обрастала все новыми и новыми подробностями, а потом, когда он очередной раз сказал, как она якобы случайно уронила вилку и сексуально решила нагнуться, он почему-то перешел к становой тяге и долго рассказывал, как тогда он потянул спину и ему пришлось восстанавливаться полтора месяца, и когда Осаму забил холодильник брикетами свиного жира, и Ацуму четыре раза вырвало прямо в аквариум из-за чего у него сдох любимый гастромизон, которого он похоронил на заднем дворе, прямо рядом с могилой дедушки, который в 2006 умер от удара молнией, несмотря на все это — он дорожил Ацуму.       Хината собрался с мыслями, надавливая на веки пальцами, и сказал:       — У меня в голове такая сраная мозаика, которую я не могу собрать. Она крутится, как в стиральной машинке, по кругу, снова и снова, вытряхивая мозги из ушей, так навязчиво, что я хочу прыгнуть в окно, чтобы не думать.       Ацуму помолчал немного, не находя, что ответить, и потом он вздохнул и сказал:       — Мне приехать?       Хината открыл рот, чтобы сказать очередное «я не знаю», но он сказал:       — Моя соседка, которую ты видел, — светлые косички, круглые очки, — невыносимая конченая паскуда со скверным характером, и я ужасно ХОЧУ иногда наброситься и сломать ей её тощую куриную шею, и так долго долбить головой о плитку, пока ее лицо не превратится в кровавый фарш и не окажется размазанным между черепной коробкой и полом.       — А другое «иногда»?       И Хината сказал:       — А иногда хочу сесть рядом и обнять, погладить по голове и сказать «все будет хорошо».       И он сказал:       — А иногда просто хочу.       И он:       — Спасибо, Ацуму. Мне стало легче.       Он отключился и швырнул телефон куда-то в угол. Что-то треснуло, и экран потух. И было настолько все равно, что Хината повернулся на другой бок и заснул, как убитый, не видя никаких снов, и он проснулся только тогда, подскочив в кровати с бешено бьющимся от ужаса сердцем, когда бахнула с грохотом входная дверь.       Хината посмотрел на будильник: одиннадцать вечера, и он встал с кровати, и мельком глянув в зеркало — как был в уличной одежде, толстовке и штанах от адика, так и спал, на щеках, шее и руках вмятины от одеяла, и вышел в коридор.       Розовая босоножка врезалась в стену и отскочила, вторая задела светильник. Дамская сумочка полетела через открытую дверь и шлепнулась у кровати Хинаты. Ветровка упала на пол.       Шарахнула дверь в темную комнату.       Несколько секунд тишины. Пол глухо грохнул оттого, как будто на него что-то свалилось.       А потом раздались такие рыдания, каких Хината никогда не слышал.       Ни когда Кагеяма сломал ногу за день до соревнований, ни когда Педро бросила его девушка, бывшая смыслом его жизни, ни когда у Хинаты и Нацу умерла мама. Никогда.       В жутком вое слышалась такая беспомощность, безнадега и беспросветная безысходность, что Хинате пришлось выйти в подъезд и попросить у курящего у окна соседа сигарету, и, дрожащими руками, впервые в жизни сделать затяжку, после которой он кашлял до слез, выблевывая свою селезенку.       Он простоял у окна несколько минут, глядя в одну точку; сигарета протлела до фильтра и обожгла пальцы.       Когда Хината решился вернуться обратно, из-за двери слышались сдавленные всхлипывания и кашель. Он постучал. Ответа не было, он помялся на пороге и решился войти.       Кейко сидела у стены, упираясь лбом в колени, с опухшим красным лицом, а кофточка и даже светлые брюки стали темными от влаги. Хината сел рядом, и ему до жути хотелось обнять ее, но он только сказал:       — Что случилось?       Он ожидал услышать «ничего», но она сказала в нос:       — Я провалилась.       Хината не знал, что сказать и что сказать, но она сама сказала, утирая сопли нижней частью ладони:       — Два дня назад мне хватало сорок три в день.       И она сказала:       — А теперь — сорок пять. И мне не хватило. Именно сегодня, когда все решалось.       Он сказал:       — Сколько ты весишь?       — Пятьдесят два. Именно сегодня.       — А должна?       — Пятьдесят.       Так вот, что значили цифры в блокноте. Пятьдесят один и семьсот. Пятьдесят один и двести. Пятьдесят один и четыреста. А сегодня, вместо привычных с утра двадцати двух таблеток-диуретиков, выводящих из организма всю воду, она выпила две пачки нурофена.       У Хинаты похолодела спина, и он, решившись, сказал:       — Какой у тебя рост?       Она уткнулась в колени, пряча глаза.       — Сто восемьдесят восемь.       Хинату передернуло и он с усилием провел рукой по лицу. Он весил пятьдесят в средней школе. А Бокуто, при росте метр девяносто, весит почти сотку.       Они сидели молча.       — Следующие пробы еще нескоро.       Она сказала, закрывая лицо руками:       — Сколько? Сколько мне надо теперь? Пятьдесят? Шестьдесят? Сто?       И Хината сказал то, что назойливо крутилось у него в голове.       — Ты же помрешь так.       Она шмыгнула носом и посмотрела на него, и она открыла рот и сказала:       — Ты думаешь, я об этом не знаю? Посмотри на меня. Ты думаешь — я не знаю?       Приплюснутые плечи с непропорциональной головой, выпирающие ключицы и косточки между ребер. У Хинаты кольнуло где-то глубоко в груди.       Он хотел промолчать, или хотя бы соврать, или попытаться утешить, но он открыл рот и сказал, что все из-за него. Что подложил ей фальшивые таблетки. Он уверен и готов был поклясться чем угодно, что если бы Кейко могла, именно она бы сломала ему шею. И именно она бы пробила насквозь и раскрошила бы в пыль его череп и размазала кровавым месивом его лицо по полу. Но она только заплакала снова и сказала:       — Ты все испортил. Ты просто разрушил все.       И она сказала севшим голосом, качая головой вправо-влево, словно удивляясь чему-то:       — Триллион галактик, четыре миллиарда лет с образования Земли, зарождение жизни в архее. Эволюция человека, тысячи лет поколений. Семь миллиардов людей. Километры и дни. И все равно я оказалась здесь с тобой.       Она повернула голову. Светлые косички. Круглые очки. Карие опухшие глаза.       — Ты — худшее, что случалось в моей жизни.       Хината не мог выдавить из себя ни слова. Тут не поможет простое «прости». И даже «все будет хорошо». Он молча дошел до своей комнаты и рухнул лицом в кровать. Все мысли испарились, и перед глазами стояла только чернота, беспросветная, бесконечная.       А когда он проснулся, то первой мыслью было, что надо посрать. А второй — что плевать он хотел на эту гребаную суку. Плевать он хотел на ее рыдания. Пусть она сдохнет со своими годами эволюции и поколениями и прочим дерьмом. Он не будет ее утешать. Он не будет винить себя из-за того, что какая-то стерва решила заморить себя голодом. И уж тем более просить прощения.       Он не лезет в ее жизнь, она — в его.       Все просто. Все так, как должно было быть.       Они даже не друзья.       Они соседи.       Прохожие.       Никто.       Когда Хината почти поверил, что они могут стать приятелями, и когда он просто хотел спасти ее, все началось сначала.       Насрать на эту стерву. Насрать на боль в лодыжке.       Похуй.       Он забросил форму в сумку, покрепче перевязал эластичный бинт и уехал на первом же автобусе.       — ОАААААО, кто пришел, — заорал Бокуто и побежал давать пятюню. — А тренер говорил, что ты все еще болеешь.       Яростно кудахтал про брата Ацуму, зажав Кагеяму в углу, что тот почти плакал, ворчал сидящий на скамейке Ойкава, тейпируя пальцы Ушиджиме, Куро подкатывал к какому-то менеджеру, Бокуто шлепал Хинату по спине так, что тот испугался, что останутся вмятины.       Наконец-то Хината снова здесь. Никаких истерик. Никаких разбитых сердец. Никаких слез. Никаких обезболивающих.       Кроссовки на первое время ему одолжил Хошиуми; и они вдолбили такую дикую тренировку, что команда, обливаясь потом, из зала просто выползала на бровях, оставляя за собой мокрые полосы пота, а может, и крови.       За ужином Ацуму сел рядом и дул Хинате в ухо, пока они с Кагеямой усердно пинали друг друга под столом, а чем-то недовольный Куро бросил в Бокуто фрикаделькой, а когда тот поймал ее ртом и попросил еще, Куро закатил глаза.       Хината с Бокуто сыграли в кто больше съест, и Хината, плохо евший в последние несколько дней, наконец-то одержал первую победу в таком нечеловечески сложном испытании. Бокуто поплакал и обиженно бросил в Хинату картофельной долькой, которая в него уже не влезла.       Потом Ацуму встал, поднял палец и максимально серьезно сказал:       — Парни.       Они четверо уставились на него. У Ацуму было такое вдумчивое лицо, будто у него кто-то умер.       — Что? — сказал Бокуто, моментально посерьезнев. — Говори, Ацуму. Мы поможем.       Ацуму сосредоточенно посмотрел на них и сказал:       — Я уже рассказывал вам, как шесть лет назад забыл выключить огонь и Осамины котлеты превратились в угли, сковородка поплавилась и пригорела к плите, и рядом загорелась занавеска?       Куро закатил глаза, а Кагеяма гневно швырнул в Ацуму огурцом:       — Потому что вместо котлет ты выключил картошку, и она осталась сырая, а потом Осаму, когда отодрал сковородку, гонялся за тобой с целью избить до смерти, и когда ручка отвалилась, то сковородка ударила Осаму в лицо и разбила нос! Ты мне вчера рассказал об этом восемнадцать раз!       — Не придирайся! Ребята, например, об этом не слышали! А вот тебе, Кагеяма, стоит послушать, как в прошлом августе я отравился сливами с огорода, и тогда блевал и срал одновременно во время кубка мира, а Осаму поддерживал меня за плечи и держал телефон, чтобы я не пропустил трансляцию…       Кагеяма предложил сразу его убить, проткнув сонную артерию вилкой.       У Хинаты потекли слезы от хохота, а когда Бокуто с Куро начали играть в камень-ножницы-бумагу на щелбаны, и Кагеяма с суровостью настоящего воина захотел присоединиться к ним, Бокуто подмигнул Куро, и все щелбаны получил Кагеяма, что у него вздулась бровь, у Хинаты просто свело живот и скулы от ржаки.       Кагеяма попытался пнуть его, но случайно попал в Ацуму, и тогда Ацуму вооружился вилкой, встал, и принялся со всей яростью рассказывать, как тупой Осаму клеил обои в зале и случайно заклеил плазменный телик. Хината был готов поклясться, что у Кагеямы выступили слезы безысходности и он решил притвориться мертвым, упав лицом в картофельный салат.       На сердце было так хорошо и легко, что после душа Хината покрепче перебинтовал ногу, перебросил ручку сумки через плечо и побежал пятнадцать километров до дома, вдыхая свежий запах мокрого асфальта.       Он впорхнул на свой этаж, перепрыгивая по три ступеньки, и, только сунув ключ в скважину, остановился и, закрыв глаза, беспомощно вжался лбом в холодный металл двери.       Снова возвращаться сюда. Снова возвращаться в это. Снова возвращаться к ней.       Какие такие грехи он совершил, чтобы через все эти годы эволюции, тысячи километров и прочие бла-бла-бла оказаться с ней, вечно злой и печальной. Как будто Кейко когда-то встретилась с дементорами. Как будто у нее больше нет никого, кому бы она могла трахать мозги и мотать нервы.       Время было уже половина второго — звонить Ацуму или Куро с Бокуто, ждать такси и ехать как минимум минут двадцать, чтобы проспать три-четыре часа, — слишком поздно.       Хината безысходно отворил дверь, а надежде, что Кейко уже спит, и он прокрадется в свою комнату, сбросит штаны вместе с носками прямо на пол и спокойно ляжет в постель.       Надежды пошли прахом, когда он увидел, что из кухни горит свет.       Свет.       Из кухни.       Из кухни.       Из гребаной кухни, куда эта дура никогда не заходит больше чем на сорок секунд.       Хината понадеялся, что, раз она не спит, она повесилась. Или вскрылась ножом для чистки фруктов — во второй раз, удачно.       Он буквально молился найти в кухне труп, но Кейко, слишком живая, сидела на стульчике у холодильника, положив руки на колени, а на столе стояли две чашки с давно остывшим зеленым чаем.       Хината бросил сумку на пороге в кухню и сел на свободный стул.       Светлые косички. Круглые очки.       Он ожидал чего угодно. Обвинений в домогательствах. Истерики насчет таблеток. Просьбы починить дверь или прибить полку. Чего угодно, кроме одного.       — Спасибо.       Хината выпучил глаза и хотел спросить, не закинулась ли она в этот раз вместо фуросемида парой-тройкой пачек лизергиновой кислоты, но он сказал:       — Ты чего?       Он сказал: ты умираешь?       Он сказал: тебе плохо?       Он сказал: тебе вызвать скорую?       И она такая:       — У меня такая гребаная мозаика в голове… Которую я не могу собрать.       Хината заткнулся на месте.       — После того как ты это сделал, я хотела пробить тебе череп вазочкой для цветов и скормить тебе твои кишки.       Близко, близко.       Хината уставился в свою чашку с ледяным чаем.       — Почему их две?       — А у тебя почему их было всегда две?       — Я хотел помочь.       — Я знаю. Поэтому и две.       И тогда, в тот вечер, бахнувшись на кровать с разбегу и пялясь в темный светильник на потолке, он подумал, что, возможно, они не никто.       Не прохожие.       Соседи.       Может, даже друзья.       Или просто пара идиотов с башкой, набитой дерьмом.       На следующий день на обеде, когда они впятером дожрали свою еду, Бокуто оставил на столе только стаканы. Ацуму с Куро переглянулись и сразу же заулыбались, и даже Кагеяма скосил лицо в оскале, в попытке сделать то же самое. Бокуто разлил всем минералку «эвиан», и они вчетвером встали со своих мест, держа стаканы.       — Что происходит? — сказал Хината с каким-то нехорошим предчувствием, и у него сжался желудок.       — Итак, — начал Бокуто. — Сегодня прекрасный, замечательный, важный день, и я счастлив, что мы все сегодня тут. Спасибо, что ты есть, Хината, без тебя моя жизнь была бы неполной и не такой счастливой, и теперь, стоя здесь, я бы от всей души хотел…       — Бо, давай лучше я, — мягко попросил Куро, положив ему руку на плечо.       Бокуто не возражал.       Куро выпрямился, поднял перед лицом стакан с минералкой, глубоко вдохнул и торжественно провозгласил, глядя на Хинату:       — За тебя, сын шлюхи!       И они все завопили:       ВУУУУУУУ! С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!       Хината как будто приклеился к стулу со стаканом эвиана в руке, пораженно переводя взгляд с одного на другого, и у него пересохло в горле. Охренеть. Он и думать забыл.       Куро и Ацуму чокнулись между собой, Кагеямин стакан со всем сердцем грохнул Бокуто, отчего стакан треснул и из него полилось, и потом они все дружно вдолбили в стакан Хинаты, плеснув ему водой в лицо.       — Мы сегодня все к тебе придем, — сообщил Ацуму.       — Я тоже приду, — пробубнил Кагеяма.       У Хинаты пересохли губы, и он почувствовал, как у него побледнело лицо, и он сказал, тихо выдавливая слова:       — Не-не-не. Ребят. Ко мне нельзя.       — Отлично! После тренировки сразу и поедем! — сказал Бокуто, обнимая Кагеяму за спину и расплескивая всю воду вокруг.       — Да у меня места нет, — безнадежно проблеял Хината.       — Значит мы все будем рядом, бок о бок, — погладил его по голове Ацуму.       Хината аж чуть не разревелся от благодарности. Но стоило уладить кое-какие дела, поэтому он чуть ли не на коленях просил тренера отпустить его пораньше. Тренер сказал, что на следующей тренировке три шкуры с него сдерет, тоже поздравил и отпустил с богом.       Рейсовый автобус должен был быть только через полтора часа, поэтому Хината проехал на метро, потом пересел на автобус, и оставшиеся два километра пробежал пешком.       Он ворвался в квартиру и истерично принялся прибираться в комнате. Не то, чтобы его друзьям было глубоко не похрен на срач, но хотя бы барахло надо раскидать по шкафам, чтобы не спотыкаться об него. Несколько пар кроссовок он распихал по тумбочкам, раскиданнные толстовки и футболки запихнул шкаф, так что его нельзя было открыть, чтобы все не попадало, а остальное мелкое барахло закинул под кровать.       В комнату, приоткрыв дверь, заглянула Кейко. Она побелела и сказала:       — Ты уходишь?       — Что? Нет. А почему ты здесь? А не на работе?       И она сказала:       — Дали выходной.       Хината пожевал губы и сказал:       — А ты не хочешь сегодня вечером погулять с подружкой?       Она отвела взгляд и сказала:       — У меня нет подружек. Ты что, хочешь, чтобы я ушла?       — Нет. Я просто предупреждаю — сегодня ко мне придут друзья. Ты, наверно, подумаешь, что они больные на голову бабуины…       Хината подумал, что, наверно, это прозвучало грубо. Она сказала:       — Я посижу в комнате.       — Так ты не против?       — Я посижу в комнате, — раздраженно сказала она. — Я же сказала.       Она громыхнула дверью.       Входную дверь открыли с пинка, и если бы она была закрыта, то ее точно бы выбили. В доме сразу раздался хохот Бокуто, несшего под мышкой какой-то объемный ящик, а Куро, роняя коробки с пиццей, со слёзами от смеха пытался разнять Кагеяму с Ацуму, которые вцепились в какую-то коробку, и они все дружно ввалились в коридор, и Хината, наверно, впервые за много-много времени действительно ощутил себя дома.       Тихонько закрылась дверь, щелкнул замок — Кейко незаметно шмыгнула в комнату.       Ребята сняли куртки, побросав их кто куда и совершенно не парясь об этом, кроссовки полетели в разные стороны, Кагеяма прошел в комнату Хинаты по-хозяйски вломившись туда, как обычно, без стука, и Хинату пронзила такая ностальгия, что он моментально и на всю жизнь забыл про их бесконечные полные ненависти ругательства вплоть до сломанных стульев и швыряния друг в друга посудой.       Куро бросил пиццу на кровать, что некоторые куски вылетели наружу, покрывая плед сыром и копчеными колбасками, Бокуто швырнул свой ящик в угол и побежал обратно ко входной двери и, запнувшись об полочку для обуви и чьи-то кроссовки, затащил в комнату кальян.       Хината понял, что стол с этими четырьмя будет только мешаться, и они с Кагеямой подняли его, и выбросили на балкон, пока Ацуму держал дверь.       Они немного успокоились, и Бокуто торжественно и величественно преподнес свой ящик, оказавшийся коробкой с тортом, с теми же отвратительно кремовыми кривыми розами, как и в прошлый раз, и выложенными в середине вишнями цифрами «26», гордо сообщив, что пёк сам, Ацуму подарил сертификат на прыжок с парашютом, и потом они собрались все вместе, и Куро сказал:       — А это от всех нас.       И они вручили ему праздничную коробку. И Хината открыл ее и остолбенел на месте, увидев внутри фиолетово-синие, как космос, эйр джорданы.       — Они же дорогие, как моя жизнь, — хриплым голосом сказал он.       — Ты тоже дорогой как моя жизнь, — наперебой закричали они, и даже Кагеяма пробубнил что-то похожее, и они сдавили Хинату до скрипа в ребрах, особенно старался Бокуто, чуть не сломав ему шею.       Они разложились на полу, Ацуму с Кагеямой уже успели что-то не поделить, и Ацуму бросил в того оливкой с пиццы, но тут Бокуто очень серьезным тоном сказал:       — Кого-то не хватает.       Кагеяма на пальцах посчитал головы (Хината удивился, как он справляется даже без калькулятора) и сказал:       — Вроде все.       — Ща, — сказал Бокуто и вышел.       Из соседней комнаты послышался звук сломанного дерева — кажется, дверь выбили, — какая-то возня, женские вопли, и секунд через тридцать Бокуто притащил на плече уже успевшую сдаться Кейко, и уверенно грохнул ее между собой и Куро, видимо, чтоб точно не сбежала.       Одна светлая косичка — вторая развязалась, съехавшие с переносицы очки, сидящие на одном ухе, размазанная по щеке красная помада и что-то среднее между удивлением и ужасом на бледном лице, а может, все сразу.       Несколько секунд тишины, и чтобы, видимо, разрядить обстановку, Куро галантно взял Кейко за руку и томно сказал:       — Миледи, разрешите вас трахнуть. Я думаю, мы созданы друг для друга. Вы такая худенькая, а у меня как раз мелкий-мелкий член.       — Эээээ, нет-нет-нет, — тут же несогласно заорал Бокуто, — у меня меньше!       Напряжение спало и снова поднялся гомон. Ацуму забил кальян, Кагеяма тут же отобрал у него шланг и вдохнул прямо без мундштука и потом кашлял, как ненормальный, и Хината с лютым удовольствием со всей силы забарабанил его по спине.       Хината видел, как Кейко удивленно переводит взгляд от одного ко второму, а когда она посмотрела на Ацуму, то спрятала в ладонях лицо и заплакала — как в прошлый раз. Бокуто перестал вырывать у Куро изо рта последний кусок пиццы с халапеньо, а Кагеяма вытирать сопли.       У Кейко затряслись плечи и сжался живот, и Хината стал серьезным. Видимо, сборище орущих мужиков ее и правда напугало.       Но потом она отняла руки от лица: на глазах и правда стояли слезы, но она расхохоталась так, что свалилась на спину на пол.       — Че это? — растерянно сказал Куро.       Она поднялась с пола, и, утирая слезы, залезая пальцами под очки, сказала:       — Это ты тот мальчик, размахивающий разделочной доской. Я в прошлый раз чуть не убилась со смеху.       Хината тоже заржал, как ненормальный, вспоминая серьезное лицо Ацуму в тот момент, и все они снова расшумелись, Бокуто попытался кинуть в Кагеяму кремовой розой, но она прилипла к его руке, а Ацуму донимал Кейко вопросами «чего?» и «когда?», «а что смешного» и вообще, «не было такого», а она хохотала и никак не могла успокоиться. Только когда закрывала глаза, пытаясь отдышаться, но потом, снова бросая взгляд на Ацуму, держалась за живот в порыве смеха. Потом тот обиженно согласился, что это было забавно, и когда Бокуто удивлял всех своим умением держать на голове целых четыре коробки из-под пиццы, Хината услышал краем уха, как Ацуму пытается рассказать Кейко ту самую грустную историю, которую все слышали уже пять тысяч раз, как когда он был маленький и родители ему с братом-близнецом подарили двух кроликов на день рождения, а через полгода, когда Ацуму и Осаму за обедом уплетали самые вкусные котлеты в своей жизни, родители сказали, что кролики убежали в лес. Кейко важно и сочувственно кивала, делая серьезное и грустное лицо, а потом снова сминалась со смеха — до конвульсий и спазмов.       В какой-то момент Бокуто встал и сказал своим зычным голосом:       — Всё! Играем в крокодила!       Раз Бокуто сказал всё, значит всё.       Они чуть отодвинулись к краям комнаты, и Бокуто начал как-то странно дрыгаться спиной назад, раскидывая колени.       — Это эпилептик, — сказал Куро.       — Может, аллюзия на «министерство странных походок»? — сказала Кейко.       Хината засомневался, что Бокуто знает слово аллюзия, или хотя бы министерство, но тот сам сказал:       — Да ну нет! — и продолжил дрыгаться.       — Это сто процентов бешеный страус, — сказал Ацуму.       — Это Майкл Джексон, — пробубнил Кагеяма.       — В точку! — заорал Бокуто.       Как победитель, вышел Кагеяма, постоял, помялся, и встал в мостик.       Они замолчали.       — Это водопад, — сказал Ацуму.       — Это слон, — сказал Куро.       — Это упавший пингвин, — сказал Хината.       Кагеяма молчал, и они тоже задумчиво замолкли, теряясь в догадках. И тут, в полной тишине, Кейко сказала:       — Это мостик?       Кагеяма с крайней суровостью на лице поднялся, кивнул и сел на место, они расхохотались снова, Бокуто грохнул по его спине, что тот чуть не упал лицом в пол, и когда Кейко вышла вместо него, она, немного подумав, сказала:       — А разговаривать можно?       — Хрен с ним, давай, — азартно сказал Бокуто.       Кейко сделала крайне страдающую физиономию, пафосно накрыла пальцами половину лица и голосом мученика сказала:       — Восемь лет назад, я украл жвачку в магазине…       Они все взорвались от ржаки, у Кагеямы сок пузырями пошел носом, а Хината даже как-то немного приревновал к Ацуму.       Соседи трижды стучали по стенам, разорался ребенок сверху, но Бокуто, высунув голову в окно, громко посылал всех в задницу.       Парни разошлись только в третьем часу, оставили после себя помятые коробки из-под пиццы и сока, полностью продымленную кальяном комнату и разбросанную и размазанную по всему полу еду.       Вставать на тренировку через три с копейками часа, и если Хината будет убираться, то проспит в лучшем случае час. Кейко задумчиво смотрела на этот разгром, и потом сказала:       — Ты можешь поспать у меня в комнате, если хочешь. Там есть диван.       Хината сказал:       — Да пофиг. Кровать-то чистая.       Он поднял одеяло, но вся простынь была мокрая и красная от разлитого вишневого сока.       — Ладно, ты права.       Дверь в комнату Кейко клочья выбита с щепками, замок вылетел, прихватив с собой дверную коробку. Они переглянулись и, наклоняясь, чтобы не удариться о повисшую на нижней петле дверь, вошли внутрь.       Кейко вытащила из своего шифоньера постельное белье, и когда они улеглись, Хината закинул руки под голову, и они долго молчали, глядя в фиолетовый от волшебной ночной дымки потолок с пробегающими по нему светлыми полосками фар, она вдруг сказала:       — Твои друзья — первобытные бабуины. Дикие неотесанные варвары.       — Тебе понравилось?       — Нет, — сказала она. — Да.       Хината повернул голову к соседней кровати, то Кейко смотрела на него, близоруко щуря глаза. Круглые очки отблескивали стеклышками на подоконнике. В пять тридцать зазвенел чужой будильник. Через полчаса — его, и Хината почувствовал, что у него такой бешеный стояк и так ноют яйца, что сводит зубы. Дверь в ванную была открыта, и он залез под ледяной душ, но в висках кровь стучала так сильно, и в глазах темнело, что оказалось достаточно пары движений — и он всё.       В кухне чайник остывал на своем месте. Две чашки чая на столе. Спиной к двери, сгорбившись, сидела на стульчике Кейко. Хината сел напротив. На столе перед ней — кучка белых таблеток. У Хинаты упало сердце: после вчерашнего он совсем забыл про то, что происходит. Ему даже показалось в какой-то момент, что они тысячу лет были друзьями, и завтра все будет хорошо.       Она сказала:       — Я так не хочу этого делать.       Она сказала:       — Вчера мне показалось, как будто у меня есть друзья. Никаких разбитых сердец. Никаких слез. Никаких обезболивающих. Мне впервые показалось, что я дома.       По щекам потекли тихие слезы безнадеги, смазывая тушь и тональный крем.       Они помолчали, и, собравшись с духом, Хината сказал:       — Почему ты не уйдешь оттуда?       — Откуда?       — Из джапан янг дженерейшн, — сказал он и посмотрел на красные ранки на пальцах. Свежие. Кровоточащие.       Она удивленно посмотрела на него, замолчала на несколько секунд, и Хината ожидал услышать что-то вроде «ты за мной следил?» или «ты гребаный сталкер» или «ты худшее в моей жизни» или еще что-нибудь. Но она сказала:       — Я в ловушке. Я не могу уйти.       И она сказала:       — Или сбежать.       И она:       — Или умереть.       Она замолчала, прикрыв глаза, а потом, подняв голову, она сказала:       — Хината.       Она сказала:       — Забери меня отсюда.       Она закрыла ладонями глаза, и рассказала, что в пятнадцать ее отдали в джапан янг дженерейшн. Это такая структура, в которой тренируют звезд. Типа битиэс. Или блэкпинк. Группа никогда не набирается из друзей, никогда не формируется, как когда ребята после школы зависают у кого-то на квартире и бряцают на гитаре. Никогда. Только лучшие. Только самые талантливые. Конкуренты. Даже враги. Она сказала, что конкуренция такая сильная, что не обходится без насилия. Клея в шампуне. Надломленных каблуков. И когда Кейко насыпали в туфли битого стекла, она забрала свои вещи и ушла жить в комнату для электрогенераторов. И дверь там закрывалась только когда шарахнешь ей со всей силой. И предприятие в тебя вкладывает столько денег, что, разорвав контракт, ты никогда не выплатишь неустойку. Без шансов. На обычной работе придется работать лет двести, полностью отдавая зарплату. До копейки.       — Если бы я прошла в тот день, меня перевели бы в другую организацию. Там требования пониже.       У Хинаты перевернулся желудок.       — Почему они сами тебя не выгонят? Ты же полсотни правил нарушила.       — Я им нравлюсь. Из-за роста.       И она выпила свои таблетки. До единой. Шестьдесят шесть штук. И ушла. Грохнула и задребезжала входная дверь. Хината выскочил на тренировку на сорок минут раньше, пробежал до зала пешком и даже пропустил обеденный перерыв. И тренировался без остановки до глубокого вечера, пока не почувствовал, что его будто выебали, и выдрочили.       Когда он затащился в автобус, и, обессиленно падая лицом на стекло, подумал о разрушенной комнате, ему аж плохо стало. Однако, вернувшись домой, в комнате было до стерильности чисто. Настолько, будто в ней никто никогда не жил.       Свет не горел нигде — только заботливо включенный ночник слабо мерцал на прикроватном столике у Хинаты, видимо, чтобы тот не сломал себе ноги в темноте к чертовой матери.       В доме было так тихо, что Хинате сделалось не по себе. Он снял кроссовки, прошел по коридору, наклонился под сломанной дверью и вошел внутрь. Кейко лежала в кровати, но у Хинаты так сжались все внутренности, что он не мог не подойти и не наклониться ниже.       В его нос врезалось что-то твердое, и Кейко села на кровати. На ее лбу осталась кровь Хинаты.       — Проверяешь, что я не умерла?       Хината замялся на секунду и сказал:       — Да.       Из его носа надулся и лопнул кровавый пузырь, и что-то капнуло на одеяло.       — Это не входит в мои планы.       Хината проглотил кровь и сказал:       — Что, не отругаешь меня за испачканное белье?       — Ты бы лед приложил. Распизделся тут.       Всю ночь, пока не уснул, с ледяной переносицей и заткнутыми ватой ноздрями, он лежал с открытыми глазами и потрясенно думал, что Кейко, которая даже слово «жопа» не произнесла ни разу, сказала «распизделся».       А утром к нему в комнату зашла Кейко и отсосала ему.       Ну как. Светлые косички. Круглые очки. Зашла и сбросила с плеч на пол голубую ночнушку. Встала на колени, глядя Хинате прямо в глаза, и взяла в рот. А потом легла на кровать и развела ноги. И Хината, забросив на одно плечо ее худую ногу, а вторую поддерживая рукой, драл Кейко, а она стонала, как последняя сука.       В затылок ударилось что-то жесткое, и Хината резко открыл глаза. Дернулся, и снова глухо ударился о спинку кровати.       За окном разбивался красный рассвет, а Хината, впервые за лет десять, проснулся с мокрыми насквозь трусами и простыней.       А зайдя на кухню и увидев эти самые белые косички и круглые очки, сделал полицейский разворот и снова ушел в ванную.       Охренеть. Как подросток.       Ну блядь.       Ну ёб твою мать.       — Ты чего? — сказала Кейко, когда он вернулся и сел за стол.       — Ничего, — сказал он. И почувствовал себя так глупо, вспонив, когда несколько дней назад Кейко говорила «ничего» тысячу раз.       И он сказал:       — Мне обычно редко сны снятся. Но сегодня приснилась ты.       — Голая?       — Ну… В первой половине — нет.       Она хмыкнула, подняв один уголок рта, и ушла.       В автобусе, на всех рекламных столбах и даже на стенах центра волейбола, везде — баннеры с рекламой. У них чемпионат — завтра.       Хината так и остался стоять на месте, будто его приклеили к полу.       А когда он зашел в зал, и на него сразу же накинулся Бокуто:       — Ну что? Как дела? Готов всех порвать?       — В смысле — завтра? — пораженно сказал Хината. — Почему я не в курсе?       — Так плакаты уже месяц висят, — сказал Бокуто. — Ты чего?       — Ууу, дружок, — сказал, подкравшись с другой стороны, Куро. — Ты нормально?       — Да что-то голова забита не тем.       — А вы уже потрахались с этим «не тем»?       И Бокуто заорал:       — Серьезно?!       — Да блин, — закатил глаза Хината. — Нет.       — Пора, пора, — сказал Куро, по-отцовски хлопая его по плечу. — А то так и помрете девственниками.       Кагеяма где-то у стены собачился с Ойкавой, что-то там за роль связующего, Ацуму набрасывал Ушиджиме один за одним, и он выглядел таким вымученным, что даже не мог ничего рассказать, и между атаками Ушиджимы только тяжко пытался отдышаться; где-то в конце зала Хошиуми прыгал через преграды.       Когда Хината разминал голеностоп, лодыжка совсем не болела.       Просто забыть обо всем. Просто бегать, прыгать и отрабатывать технику, но где-то внутри все как-то закручивалось в тугой узел, и первую половину он никак не мог сосредоточиться, пропускал все мячи и слушал недовольные оры Кагеямы, но где-то через час втянулся, и тренер сказал, что завтра Хината выходит на площадку основным диагональным, потому что Хошиуми болит плечо.       Их отпустили пораньше, чтобы отдохнули перед матчем, и Хината вернулся домой около шести.       Впервые за столько времени он в квартире один. В смысле, вот так. В смысле, когда не радовался, как раньше, когда не хотел даже видеть «злобную стерву».       Он послонялся по квартире, попинал мебель, но потом, ближе к десяти, не выдержал.       Достал покрытый пылью ноутбук. Надел наушники.       Первая страница. Вторая. Шестая. Восемнадцатая. Тридцать четвертая, шестьдесят первая, семьдесят четвертая, восемьдесят девятая.       Сто десятая.       Не совсем то, но если прищуриться, то пойдет.       Только вместо косичек — хвостики. И очки не круглые, а квадратные.       И вот, когда уже почти все, он слышит громкое:       — Хината, а ты не видел моё…       И звук вышибаемой с ноги двери, как когда-то вышибал ее Кагеяма.       Хината еле штаны успел подтянуть.       Кейко зашла в комнату:       — Полотенце…       Она бросила взгляд на экран, и, не двинув бровью, вышла, сказав только:       — Мило.       И тут же стало мокро.       Бля, бля, бля, бля.       Хината, через ванну, все же набрался мужества и решился войти в кухню, но уши все еще горели. Кейко сидела напротив, но поднять глаза было выше его сил, и, помолчав, он сказал:       — Ты придешь завтра на матч?       — А там будет этот, с разделочной доской?       — Да.       — А с вороньим гнездом на голове?       — Ага.       — А тот ненормальный?       — И Бокуто будет. И Кагеяма. Все будут.       Она сказала:       — А ты?       — И я.       — Тогда приду.       Стало как-то даже легче дышать. И она сказала:       — А у меня пробы послезавтра.       — Мне прийти?       — Тебя все равно не пустят. — Она махнула рукой. — Забей.       Уже поздним вечером, когда Хината уже почти уснул, постучали в дверь. Даже не постучали, а скромно поскребли.       — Заходи, — сказал Хината.       Кейко опасливо заглянула. Сто процентов, она постучала только потому, что боялась, что Хината там сидит и наяривает.       — У тебя есть еще одеяло?       Хината нарыл его в шкафу:       — А что такое?       — Просто холодно.       Хината уже почти провалился в сон опять, но в дверь опять поскреблись. Если раньше бы Хината недовольно выплюнул «ну что опять?», то сейчас он сказал, садясь на постели:       — Что случилось?       — Я не могу спать. Мне снятся кошмары.       Хината помялся и пожевал губы, и он сказал: ладно.       И он перетащил из комнаты Кейко, мысленно покрывая поломанную дверь, из-за которой было тяжело протащить, ее кровать в свою комнату.       Ставить было особо некуда, поэтому пришлось ставить впритык к его кровати.       И когда они легли, и неловко уставились в фиолетовый потолок, и Хината вспоминал и прокручивал в голове раз за разом тот кошмар, который рассказала про себя Кейко, он вдруг сказал:       — Эй, Кейко.       Она ничего не ответила, но Хината знал, что она слушает.       — А у тебя вообще в жизни было хоть что-то хорошее?       И она сказала:       — Ты.       И когда на следующий день они пришли в центр волейбола, и Хината забивал, как проклятый, с эффективностью под девяносто процентов, и они вынесли сборную Франции три-ноль, и когда после рукопожатия и награждения они, потные и выжатые, вышли с площадки, и Хината, с мокрыми после душа волосами, вытряхнулся из раздевалки, у выхода за дверью стояла Кейко с ветровкой в руках.       И она сказала:       — Классный съём. В третьей партии, в конце.       Хината поперхнулся:       — Прости, что?       Она закатила глаза:       — Ты что, глухой? Я сказала: классный съем.       — Ты что, ты играла в волейбол? Откуда ты знаешь?       — В средней школе. Но это был просто клуб.       Хината забросил ручку сумки через плечо, и они пошли к выходу.       — А если бы тебя не забрали, ты бы играла дальше?       — Наверное. Это было весело.       — А сейчас тебе весело?       И она нахмурилась и сказала:       — А сейчас я худею.       Назавтра тренер собрал всех в зале на разбор полетов, сказав, что тот, кто не придет, отправится на гильотину. Они проторчали там до самого вечера, и Хината благодарил всех богов, что сегодня не надо тренироваться, потому что у него точно отвалились бы ноги после вчерашнего.       Когда он уже ехал домой, то решил позвонить Кейко, чтобы узнать, что там с ее пробами. Но остановился, когда понял, что даже номера ее не взял. До сих пор.       За тебя, сын шлюхи.       Домой он зашел около десяти вечера. Света нигде не было. Так и висела на нижней петле раздолбанная в щепки дверь в комнату Кейко.       Когда она пришла домой, то тихо сняла босоножки, прошла мимо Хинаты и легла поперек их соединенных кроватей, свесив ноги вниз. Он прошел в комнату и лег рядом. И она сказала:       — Я провалилась.       А Хината сказал:       — Теперь ты меня опять ненавидишь?       И она сказала:       — Нет.       И Хината сказал:       — И что ты будешь теперь делать?       — Не знаю. Может, начну жить.       — А что с твоим контрактом?       — Я сбегу. Уеду куда-нибудь в Иорданию. Или Аргентину.       Хината помолчал и сказал:       — Не надо.       И он сказал:       — Я отдам тебе все призовые.       И она сказала:       — Я знаю.       И она сказала:       — А говорят, в этом году в Аргентине и вообще в Южной Америке будет видна квадратная Луна.       — Это как?       И она рассказала, что такое бывает раз в много миллионов лет. Ну, может и чаще, но шанс очень-очень маленький. Это когда происходит частичное Лунное затмение. А потом, когда Луна наполовину скроется в тень, мимо Земли пролетят два огромных метеорита. Тоже отбрасывая тень на Луну. И получается почти квадрат.       Они смотрели на потолок, на фиолетовый от уличной волшебной дымки потолок и на яркие бегущие полоски — свет фар от проезжающих машин.       Хината сказал:       — Я обещаю показать тебе квадратную Луну, Кейко Цукишима. Но взамен ты пообещаешь мне, что выздоровеешь.       Она вздохнула — но не так, как обычно, с грустной натугой, а легко, как будто уже вдыхала свежий воздух гор Аргентины.       — Обещаю.       Она сказала:       — Знаешь что?       — Что?       — Я даже рада, что провалилась.       — Ты что, глупая? Ты же десять лет к этому шла. Ты бы уехала и стала всемирно известной. Я знаю, что ты бы стала лучшей. Даже лучше, чем все битиэс и блэкпинк, вместе взятые.       Она сказала:       — Знаешь что?       — Что?       — Легко любить белых и пушистых.       — Некоторым извращенцам нравятся черные и колючие.       Хината заерзал на кроватях, пытаясь лечь поудобней, и опустил одну руку вдоль тела. Кейко коснулась ее своими холодными пальцами, немного помолчала и сказала:       — Знаешь что?       — Что?       — Триллион галактик, — сказала она. — Четыре миллиарда лет с образования Земли, зарождение жизни в архее, эволюция человека, тысячи лет поколений, семь миллиардов людей. Километры и дни. И все равно я оказалась здесь с тобой.       Они молчали и слушали, как за окном проезжают машины, как стрекочут сверчки, как тихонько тикают часы на прикроватном столике и как легкий дождь барабанит по карнизу. И тогда Хината сказал:       — Эй, Кейко.       Она ничего не ответила, но он знал, что она точно слушает. И он сказал:       — Ты будешь моей?       Она повернула голову, и он повернул.       Светлые косички. Круглые очки. Все так, как было при их первой встрече. Все так, как должно было быть.       — Буду.       Кейко уснула, и он уснул.       А когда утром он проснулся, Кейко умерла.       Пронеслись перед глазами машина скорой помощи и мигалки полицейских. Пронеслись похороны в Сендае и возвращение в пустую холодную квартиру.       Ночью, лежа в темноте, он вдруг услышал.       Хлоп. Хлоп. Хлоп.       В голове стало жарко, и он бросился на кухню. Пусто и темно.       Когда он вернулся обратно и хлопнулся на подушки, ему послышался звук душа. А потом — кашель.       Хината вскочил с постели, и, стоя на пороге своей комнаты, он умолял эту вселенную, чтобы Кейко была там.       Но дверь ванной была открытой, а внутри никого не было.       Он лег обратно и услышал запах чжень ло. Шарахнула яростно дверь.       Форточка.       Сил вставать уже не было. Он свернулся на кровати, обнял подушку а в углу стояла темная высокая тень.       И на следующую ночь тоже.       И на послеслеследующую.       Даже когда он вынес с балкона все вещи, которые могли затемнять угол, даже когда он передвинул шкаф, даже когда убрал напольную вешалку и снял шторы, в углу всегда стояла темная тень, и Хината был готов поклясться чем угодно, что из угла отблескивают фиолетовым стеклышки очков.       Даже когда он отдал ключи хозяйке и съехал к Бокуто и Куро. Когда ночевал у Ацуму.       И только когда он остался на ночь в доме Кагеямы, и тень все еще стояла в углу, он решился и подошел к ней. И он сказал шепотом:       — Это ты?       Он протянул руку, но она прошла насквозь и уперлась только в стену.       Сто тринадцать шагов вперед, поворот направо, снова вперед - двадцать два шага, четыре влево, четыре вперед: стобы обойти обелиск, и снова вправо, и семнадцать шагов вперед.       Он, наверное, миллион раз сходил к ней на могилу с оградкой и круглым надгробным камнем, что мог дойти да нее вслепую.       Наверное, с какой-то тайной надеждой, что Кейко выпрыгнет из-под земли, как Беатрикс Киддо, и расхохочется над Хинатой и скажет: ты что, поверил?       Но она не выпрыгивала.       А потом время ускорилось в тысячу раз.       Даже когда Хината стал лучшим диагональным, и они выиграли кубок мира, даже когда он закончил карьеру на самом пике и стал тренером молодежной сборной, даже когда он женился, развелся и женился второй раз, даже когда он сказал жене, что его первая девушка умерла через шесть часов, как согласилась, а она рассмеялась, даже когда он стал отцом в первый раз, во второй, в третий, даже когда похоронил Ацуму и когда Кагеяме диагностировали рак и Хината оставался в больнице на круглые сутки, по ночам в углу всегда стояла тень с отблескивающими в темноте стеклышками круглых очков. Кейко Цукишима.       Которая родилась, выросла и умерла.       И только когда во время очередного семейного ужина, ускоренного в тысячу раз, его старший сын сказал:       — Какую только херню по телику не скажут. Квадратная Луна. Ну что за чушь.       Хината резко встал, впрыгнул в свои кроссовки и понесся вниз по ступенькам своего дома, не обращая внимания на удивленные возгласы семьи, поймал такси и доехал до аэропорта. Где-то на подкорке сознания он понимал, где она будет. Взял билет из Шанхая в Сеул на семнадцать тридцать. Из Сеула в Бангкок, на девятнадцать пятьдесят, а из Бангкока до Токио на двадцать два сорок, запрыгнул в автобус до Сендая в двадцать три двадцать. Ни один автобус уже не ходил, поэтому Хината подошел к ближайшему севен-элевен и без зазрения совести угнал чужой велик, и, как тысячу лет назад, как в школе, поехал под гору.       Даже спустя столько времени, он все еще помнил тысячу раз пройденный путь до могилы, и в двадцать три пятьдесят девять, переводя дыхание, перепрыгнул через оградку, обошел холмик и сел сзади, прислонившись спиной к могильному камню.       Круглая тень Земли уже поглотила Луну на четверть, через несколько секунд на сияющий круг сверху опустилась тень от метеорита, а потом и второго — снизу.       Квардат Луны засиял кроваво-красным.       Хината сказал:       — Эй, Кейко.       Она ничего не ответила, но он знал, что она точно слушает.       Он сказал:       — Ты видишь?       И она сказала:       — Да.