non sono affari miei

Снег мягко захрустел под весом моего уставшего тела, отдаваясь приглушенным гулом по всей округе. Мертвая тишина лишь изредка прерывалась звуками тяжелых еле переставляющихся ног в дешевых, потрепанных жизнью ботинках. На ночном небе, что усердно старались прикрыть размашистые ветви старых деревьев, радовал глаз лишь один источник света — луна. Огромная, где-то там, вдалеке, она наверняка оставляла переливающийся след на гладкой речной поверхности, умиротворяя и заставляя ненадолго забывать о терзающих сердце мыслях. Нет, никогда я не был романтиком. Да и куда мне лезть в подобного рода вещи? Если закрыть глаза на возраст (который, как по мне, мало где имеет действительно значительную роль), то и мечтателем меня назвать трудно; так, с натяжкой, разве что. Можно, конечно, сидеть в каком-нибудь пропахнувшем падике и пиздеть с алкашами за жизнь-матушку, разбрасываясь «пацанскими» цитатами о смысле жизни, но… Воротит. Как же мерзко от одной лишь мысли о подобном времяпрепровождении. Никогда мне не хотелось стать таким, как они, ведь взрослые часто тычут на них пальцем и ставят своим спиногрызам в пример плохого образа жизни, мол, слушайте, ребятки, взрослых, да ешьте отвратную кашу с комками, а там все ваши проблемы в прах рассыпятся. Я никогда в это не верил. Разве может что-то столь незначительное, как манка на завтрак, искоренить все трудности, с коими рано или поздно придется столкнуться во взрослой жизни? Взрослой не в том плане, когда в паспорте наштамповали заветные один и восемь, и теперь можно не врать в интернете о подлинности заветных цифр. Взрослеет человек тогда, когда начинает полностью осознавать себя и ответственность за свои поступки; когда складывается собственное аргументированное мнение, за которое он сможет встать горой; когда появляется та самая мысль в голове: «А какого хуя я докапываюсь до него, если он просто живет своей жизнью, не причиняя никому вреда и никого не задевая? Схерали меня это должно касаться?». Я повзрослел недавно. Да я и не тороплюсь, мне всего-то тринадцать скоро будет. Вся жизнь, вроде как, впереди. Но именно в тот момент, когда вопрос «Отвечай, ты педик?» сошел с моих уст вслед за словесным поносом Семена, я на короткий миг замер. Краткое «И что?» — разнеслось по моему сознанию почти мгновенно, заглушая все остальные мысли. Но тогда я благополучно позабыл об этом, почуяв ложь в словах Антона про воевавшего в Афгане батю. Ярость окутала все мое тело, вытесняя здравые размышления из помутневшего рассудка. Сейчас же, решив за час до школы прогуляться по поселку до самого леса, я смотрю на луну и понимаю, что это действительно было не мое дело. И пусть не я начал заварушку с этим довольно обидным оскорблением, а хрюндель (черт его побрал), я подхватил, значит, принял в этом участие. Да еще и это чувство, которое резануло меня в тот миг, когда эта свинья смачно харкнула на маску Тохи, вроде отвращения и… Блять. Гадство. Я приложил холодную руку к своему бледному лицу и попытался привести мысли в порядок. Но мне не дало сделать это до конца нечто странное. Прямо рядом со мной, в нескольких метрах, вмиг материализовался белобрысый Тоха, помешав моим утренним философствованиям. Весь запыхавшийся и раскрасневшийся он уперся руками в колени, пытаясь, видимо, успокоить сбивчивое дыхание. Я чуть не подскочил, когда мальчишка поднял на меня свой взгляд испуганных глаз. — Тоха, ты ч- Не успел я закончить фразу, как почувствовал на губах касание небольшой дрожащей ладони, жестом закрывающей мне рот и отстраняя от попыток поинтересоваться, что же, мать твою, его так напугало. Невольно взор моих очей остановился на тех самых высоких деревьях, заполонивших собой все пространство, что шло после нашего небольшого поселка. Лес. Ну конечно, как я сразу не додумался до столь очевидных вещей? Этот очкарик хоть и строит из себя храбреца всея Руси, видно было сразу, что сам по себе он не столь смел, каким хочет показаться. Наверняка, идя по лесу, он испугался чего-то да напридумывал себе каких-нибудь лесных чудищ. А вообще, какого черта он один в школу через темный лес ходит? За него родители вообще не беспокоятся? Я неуверенно положил ладонь на Тохину спину, только сейчас осознавая, что вместе с рукой он, похоже, прилепился ко мне всем своим подрагивающим телом. Его грудь прерывисто вздымалась, дыхание все не хотело восстанавливаться, щеки нарумянились от быстрого бега. Его все время потряхивало, вероятно, от пережитого ужаса. Я давно заметил, что с ним что-то не так. «Может, он чем-то болен?» Сам того не замечая, я начал медленно поглаживать его по спине, дабы немного привести в чувства. А что еще мне прикажете делать? Я растерялся от такой близости и ситуации вообще, ведь единственное, что могло пролить свет на истину такого состояния Антона — это, как бы иронично не звучало, сам, мать его, Антон! Но так мало что расскажет, разве что какой-нибудь несвязный бред. Кадык его вздернулся, предвкушая слезы, а я, встрепенувшись, поспешил отвести его подальше от треклятого леса — истинного источника его страха. Это подействовало, и уже через несколько минут, когда тот был далеко позади нас, я наконец услышал что-то более-менее схожее с ответом на заданный мною вопрос. — Тох, че случилось-то с тобой? Ты удирал так, будто за тобой поебень какая-то гналась, — я остановился и, чуть отстранившись, но все еще придерживая рукой Антона за спину, попытался заглянуть в его глаза. — Гналась… гналась… — он быстро замотал головой. — Нет, я… Все в порядке. Все правда хорошо. Я просто… пробежаться решил… ну и вот… да. Мальчишка нервно озирался по сторонам, съеживался от каждого шороха, а лицо все прятал — стыдился, что ли, чего? Но понятно было и так, что слова его являются самой настоящей ложью. — На твоем месте я бы не выбирал для пробежек лес, — я не хотел усмехаться, но так, к сожалению, вышло; и только дав себе мысленный подзатылок, я смог выдавить что-то вроде извинения. — Прости. Тот покачал головой, мол, нет, ничего. Но я лишь вздохнул, осознав, что лучше из него ничего не вытягивать: он, поди, точно расплачется. И от одной лишь мысли о его слезах мне невольно сделалось дурно. Герой, что дал отпор чуть ли не главной задире школы, сейчас просто стоял, дрожа от страха и стресса и еле сдерживающий эту чертову соленую жидкость. «Еще и псину его пнул, идиотина!» Меня буквально съедали муки совести за эту собаку. Последние несколько дней я существовал только с помощью крепкого кофе, — уснуть было невозможно. Даже порывался в первом часу ночи идти через весь лес и по-геройски заявиться к Тохе, дабы подкинуть ему какой-нибудь еды для этой животины, ну или же денег, так сказать, за моральный ущерб. А еще очень долго распинаться, что он сильно виноват, и не знает, смогут ли его простить. Что только не придумает неспавший мозг… Меня воротило от того, на что пришлось пойти, чтобы поддержать этот блядский образ полнейшего мудилы перед Семеном, просто чтобы проверить Тоху. Я бы в жизни ни разу не тронул эту собаку, но, как говорится: «Сам заварил, сам и расхлебывай». Именно поэтому сейчас я стою, приобнимая недавно переведенного к нам одноклассника, и успокаивающе поглаживаю его по спине. Еды и денег с собой нет, а слова вдруг мигом испарились; разнеслись по ветру, улетая куда-то далеко и безвозвратно теряясь в ветвистых деревьях пугающего леса. Как потерялись однажды те самые дети и превратились в одни лишь воспоминания, уносящие с собой на другой конец света пролетающие в небе птицы. Нет, никогда я не был романтиком. Романтические мысли сами лезли мне в голову.