Без обязательств

                    Какаши не появляется. День, два, неделю и ещё одну — Сакура ждёт, скача от уныния к предвкушению, от страха к волнению. Её штормит, мысли, догадки, предположения сводят с ума. Она хочет быть с ним. И не хочет одновременно. Всё слишком сложно, хотя она сама решила усложнить. А может, наоборот, облегчить обоим задачу? Порой Сакура злится на то, что он пропал. Исчез с поля зрения, растворился. Как Саске. Это её судьба: постоянно ждать любимых мужчин? Любимых. Когда это определение стало подходить к Какаши? И подходит ли вообще? Что между ними, кроме секса, от которого подгибаются пальцы на ногах, а перед глазами пляшут звёзды? Сакура несколько раз порывается прийти к нему. И каждый раз себя останавливает. Если он не хочет, надо уважать его желание. А может, наоборот, он даёт ей право выбора? Или занят чем-то важным и попросту не думает о ней? К концу третьей недели она понимает, что начинает сходить с ума. Приближается праздник в честь вступления Наруто в должность Седьмого Хокаге. Коноха готовится, преображается, на улицах — лёгкое волнение вперемешку с предвкушением веселья.       Сакура возвращается домой, неся в руках пакеты: поход за платьем с лёгкой руки Ино превратился в безудержный шоппинг, и кошелёк изрядно похудел. Ноги гудят, хочется засунуть их в тазик с прохладной водой и просидеть так с час, не меньше. На улице зажигаются первые фонари, летний вечер дышит зноем, от камней и домов исходят волны жара. Сакура останавливается под деревом, ставит пакеты на землю, вытирает пот. Устала. Но сердце предательски ёкает, когда до слуха доносится знакомое, тихое «Йо».       Он стоит рядом. Подпирает стену дома. Руки в карманах, в глазах привычная насмешка. Словно и не прятался последние три недели. Хотя почему вообще должен был приходить каждый день? Она ведь сама выбрала путь, по которому идут их отношения. Если они вообще есть.       — Соскучилась? — Какаши не двигается, просто пронзает взглядом. Хочется крикнуть ему «Нет», но Сакура не может врать. Слишком много эмоций не успела спрятать. Он специально подкараулил её, и теперь наслаждается замешательством.       — Тебя долго не было, — наконец замечает она. Делает шаг навстречу, чтобы пропустить идущую домой женщину.       — Не так уж и долго, — пожимает плечами Какаши. Поднимает глаза к темнеющему небу.       — Что-то случилось? — осторожно спрашивает Сакура. Непривычная молчаливость настораживает.       — Нет, — новое движение плеч. — Надо было подумать.       Он переводит взгляд на неё, кивает на покупки.       — Хочешь, помогу донести.       — Это одежда, не тяжело. — Сакура вдруг смущается. Думает, что тогда придётся его пригласить домой. И от этой мысли становится жарко. Хочет ли она этого, или всё же злится на его продолжительное молчание? Понимает, что злиться глупо, и никто ничего никому не должен. Но успокоиться не может.       — Как скажешь. Рад был увидеть. — Какаши отлипает от стены, делает шаг, чтобы уйти, но она вдруг останавливает.       — Зайдёшь? — смущается, когда он оборачивается и ждёт продолжения. — Позже. Зайдёшь?       Один шаг, Какаши близко, почти вплотную. Смотрит сверху-вниз, тянет насмешливо:       — Всё ещё хочешь меня, Сакура? — Его голос завораживает, под коленями слабость. — Несмотря на то, что это был худший секс в твоей жизни?       Сакура раздражённо вздыхает. Знала — припомнит.       — Ты знаешь, что это не так.       — Правда? — Он склоняет голову набок, с небрежной ленцой тянет: — А как тогда?       — Я не буду этого говорить. — Сакура упрямо вздёргивает подбородок. Добавляет тише: — По крайней мере здесь.       — А что не так с этим местом? — Какаши обводит полупустую улицу взглядом. — Ну же, Сакура, никто не услышит. Или, может, затащить тебя в ближайший переулок и заставить кричать о том, как тебе хорошо, на всю улицу?       Сакура моментально вспыхивает. Следит за его взглядом — один подходящий переулок как раз рядом. Сглатывает, представляя, что и как он может сделать с ней там. И нервно переминается с ноги на ногу, когда возбуждение накрывает душной волной. Какаши шумно тянет воздух носом, смотрит насмешливо. Скрещивает руки на груди, всем своим видом говоря: я жду. Прикусив губу, Сакура пытается побороть стыд. Какаши всё ещё стоит непозволительно близко, хотя не делает ни малейшей попытки коснуться.       — Ты прекрасный любовник, — шепчет наконец сдавленно.       — Прекрасный? — по голосу слышно, как Какаши оскорблён. — И только?       Сакура скрипит зубами, осматривается, будто кто-то может услышать едва различимый шепот.       — Лучший.       — Лучший кто?       Она смотрит на него со всем возмущением, на которое сейчас способна. Смотрит прямо в глаза, с вызовом, и говорит отчётливо и громко:       — Какаши-сама, вы лучший любовник из всех, что я знала. — Потом добавляет с ехидной улыбкой: — А знала я всего одного, так что сравнивать особо не с кем.       Его глаза превращаются в две узкие щёлочки. С мстительной радостью Сакура думает, что всё же смогла вывести его из себя. Но вдруг из уголков глаз брызгают лучики-морщинки и Какаши начинает смеяться. Мягкий, бархатистый смех разносится по вечерней улице, заставляя редких прохожих оборачиваться и невольно улыбаться в ответ.       — Один — один, — отсмеявшись, говорит он. Потом склоняется к её уху и шепчет: — А ты ведь пока не знакома с моим языком.       Подмигивает и исчезает, оставляя Сакуру в полнейшем раздрае. Она не помнит, как добралась до дома, только включив свет и бросив пакеты на пол, приходит в себя. Летит в душ, на ходу сбрасывая одежду. Надо охладиться. Срочно. Потому что картинки, которые подбрасывает воспалённое сознание, невозможно игнорировать и не реагировать на них соответствующим образом. Охладив себя и разбушевавшееся воображение, она открывает окно, облокачивается о подоконник и задумчиво смотрит на пустую улицу. Он придёт? Или просто завёл многозначительными фразами и опять исчезнет на три недели? Тяжело вздохнув, Сакура отворачивается, проходит в спальню и испуганно вскрикивает, когда гаснет свет.       — Не включай. — Его голос в темноте бархатом проходится по натянутым нервам. Сакура прислоняется к стене у двери, смотрит на его силуэт в полумраке — из не зашторенного окна льётся слабый свет молодого месяца. Она слышит шорох, не сразу понимает, что это падает на пол его одежда. Горячая рука находит её руку, тянет на себя, и Сакура почти сразу утыкается носом в обнажённую шею. Поражённая догадкой, ведёт ладонями вверх, касается гладких щёк, мягких губ, носа. Его дыхание опаляет кончики пальцев, когда он целует их. Ток разносится по телу, моментально заставляя вспыхнуть. Какаши тянет узел её халата, спускает его с плеч, оставляя поцелуи на открывающейся коже.       Тихие влажные звуки, с которыми его губы касаются её, заставляют низ живота тянуть сладкой болью. Подхватив её, Какаши идёт к кровати, опускает Сакуру и ложится сверху. Руки по рёбрам, к груди, горячие губы смыкаются на соске, сильно втягивают, чтобы тут же выпустить и подуть. Сакура путается в его волосах, шумно дышит, выгибая спину. Сейчас он не спешит, мучительно медленно блуждает поцелуями по телу, словно стремится поцеловать каждый миллиметр. Колено разводит её ноги, губы Какаши спускаются вниз, к животу, обжигающие руки по внутренней стороне бёдер — неспешно, едва задевая кожу.       Он удобно устраивается между её ног, Сакура видит только серебристую макушку и тут же давится воздухом, когда его язык проходит по всей длине её губ, плавно их раздвигая. Насмешка согревает жаром дыхания, когда он шепчет:       — И правда сладкая.       Сакура вспыхивает. Пытается свести ноги, но он держит крепко, принимаясь неспешно, со вкусом вылизывать. Осторожно прихватывает клитор губами, мычит, и от вибрации под кожей дрожь. Сакура начинает тихо постанывать, и он чётко угадывает её желания, водит языком быстрее, изредка касаясь самым кончиком клитора. Томительное, сладкое предвкушение собирается между ног, концентрируется там. Она приподнимает бёдра, давая понять, как сильно хочет, чтобы он его облизал. Какаши хмыкает и вдруг втягивает клитор губами, присасывет и резко отпускает, оставляя задыхаться от острого, почти болезненного наслаждения. Кончик языка начинает плясать быстро-быстро, и Сакура уже не сдерживается, стонет громко, дышит шумно, двигая бёдрами навстречу. Застывает, распахивает рот в беззвучном крике, и несколько раз резко дёргается, прежде чем обессиленно рухнуть обратно.       Какаши скользит по ней, обводит губами соски, нависает на вытянутых руках, ловит блестящий в лунном свете взгляд. И резко входит, заставляя в очередной раз подавиться воздухом. Внутри слишком горячо, слишком чувствительно, и от каждого толчка по телу пробегает разряд. Сакура теряется, теряет себя, растворяется в этих движениях, не пытаясь поймать ритм. Отдаваясь ему целиком и полностью. Из горла рвутся невнятные, новые звуки — она даже не знала, что может так стонать. Так извиваться, пытаясь вобрать его глубже. Он тяжело дышит, перекидывая её ногу через себя, ставит на колени, прижимает рукой за плечи, заставляя прогнуться. И Сакура отлетает. Мычит в подушку, когда он жестко вколачивается в неё, входя с громким, влажным хлюпаньем. Его низкое «А-хх» напрочь уносит остатки сознания.       Сакура медленно вытягивает дрожащие ноги, поворачивает голову, надеясь разглядеть его лицо — он только что упал на подушку рядом, спиной к окну. Дышит хрипло, прерывисто, заполняя воздухом лёгкие. С трудом разлепляя пересохшие губы, Сакура насмешливо шепчет:       — Устали, Какаши-сама?       Он фыркает, не отвечая, сгребает в охапку, прижимая к груди. Голос почти не дрожит, когда Какаши тянет:       — Ненасытная девочка.       От обещания в его интонации Сакура прикрывает глаза, не найдясь с ответом. Лежит и слушает, как затихает бешеный стук его сердца. Никто никуда не спешит, можно просто лежать в темноте, обнявшись, чувствуя прикосновение чужой кожи к своей. Кончики пальцев Какаши по спине — неспешно, лениво.       — Останься, — шепчет Сакура. — Останься до утра.       — Это тоже слишком много для секса без обязательств, — тихо отвечает он, но привычная насмешка дрожит, растворяясь в глухой тоске. Он не хочет уходить, но и причины остаться она должна назвать сама. Сакура молчит, и Какаши уже не ждёт ответа, когда она застенчиво говорит:       — До рассвета не считается?