Растущее счастье

      Лето в Инадзуме — жаркое, влажное. Фиалковые дыни горят самым ярким цветом.       Томо в лёгком прыжке подхватил одну и шутливо бросил её в ладони Кадзухи. Тот, крепко над чем-то задумавшийся, едва не пропустил брошенный в него фруктовый снаряд, но всё же поймал.       — Зачем?       — Кадзу, ты с утра ничего не ел. Ворчание твоего желудка я слышу даже отсюда.       — Сорванцы, — послышалось со стороны. — Даже не удосужились спросить, чьё это дерево.       Только теперь Томо заметил старика в шляпе сугэгаса, согнувшегося над грядкой неподалёку от тропы. Старик бурчал беззлобно, но Томо, спохватившись, торопливо сложил руки в жесте извинения.       — Простите! Я всё оплачу.       Старик рассмеялся, махнув рукой.       — Мне не нужно. Одна дыня не стоит почти ничего. В деревне идёт сбор урожая, и совсем не хватает рук. Может, вместо моры у молодых самураев найдётся пара свободных часов?       От палящего солнца хотелось скрыться любыми способами. Кадзуха надел одолженную соломенную шляпу и поднял корзину, полную ярких фиолетовых фруктов.       Если высокий Томо помогал непосредственно срывать плоды, то низенький Кадзуха уже относил полные плодов корзины к погребу. Работа кипит — эта деревня живёт за счёт урожая, и сейчас наступает самое важное время в их жизни. Кадзухе даже нравится быть причастным к этому важному делу.       — Физический труд очищает разум и душу, — шептал себе под нос выученные с детства слова. От самурайского клана осталась только фамилия, манеры и путь без какой-либо цели, но Кадзуха шёл по нему с тихой гордостью.       Работа окончилась только тогда, когда время близилось к закату. Кадзуха отдыхал на ступеньках одного из домов и играл на найденном неподалёку листке.       — Всегда поражался, как ты можешь извлекать звук из любой травинки, — Томо появился будто из неоткуда и потрепал его по белым волосам.       — Музыка есть везде, нужно только прислушаться, — Кадзуха улыбнулся мягко. — Староста обещал выделить нам комнату в своём доме. Кажется, сегодня ночью у нас будет крыша над головой.       Томо опустился рядом со своим другом на слишком низкий для него ящик, упёрся локтём одной руки в колено и посмотрел на Кадзуху долгим взглядом, полным какого-то невыраженного чувства.       Вот же маленький философ. Но Томо обожал это в нём.       Из-за вечерней духоты во время работы Томо закрутил волосы в какую-то хитроумную причёску, чтобы они не липли к шее и сейчас, спохватившись, он распустил длинные волосы и собирал их заново в высокий, пушистый хвост.       — Так тот старик и есть староста деревни? Вот отчего он так бодро взял нас в оборот. Я так понял, ночевать будем у него?       Томо мягко отбирал из пальцев Кадзу листик, беззаботно положил его черенком в уголок своего рта и улыбнулся.       Он устроен очень просто: есть крыша над головой — отлично; нет — тоже хорошо. Куда важнее, что урожай выдался в этом году просто отличный, и теперь деревенским будет не о чем переживать зимой.       — Скоро уже стемнеет. Мне сказали, тут недалеко есть маленький пресноводный источник для купания. Я думаю сходить. Ты со мной?       — Да, с тобой.       Выйдя из деревни, юноши спустились к истоку небольшой реки, который уже облюбовали деревенские — здесь уже стояли табуретка и небольшое ведро, в котором, очевидно, стирали вещи.       Кадзуха коснулся рукой водной глади — прохладная вода, бьющая из-под земли, никак не успевающая нагреться даже за такой жаркий день, идеально подходит для того, чтобы смыть с себя пыль, пот и усталость.       Пока Кадзуха медленно снимал кимоно, аккуратно складывая ткань, Томо уже плюхнулся в воду. Наверно, есть что-то такое в розовых бликах заката в пшеничных волосах, в крепком теле, по которому стекают тонкие струйки воды, в шрамах, полученных в многочисленных сражениях, в фиалковых, точно те самые дыни, которые они сегодня собирали, глазах, будто заглядывающих в прямо душу и видящих все даже самые скрытые желания — всё это застывает в моменте, отпечатывается в сознании Кадзухи ярчайшей картиной, от которой невозможно оторвать взгляд.       — Кадзу, ты чего застыл? — смеётся Томо. — Неужели настолько понравился?       Пойманный с поличным, Кадзуха внезапно вернулся в реальность и смущённо отвернулся:       — Нет, ничего такого, — ответил он, но покрасневшие уши, прямо в тон его алой пряди, говорили совсем об обратном.       Томо долгим взглядом проводил погружающегося в воду Кадзуху и вдруг тихо, почти неразличимо хмыкнул:       — А жаль.       — А?       Кадзуха обернулся, но Томо уже скрылся под водой, оставив вместо себя несколько пузырей и расходящиеся по водной глади круги.       Настроение после работы у него было приподнятым и несколько шаловливым. Томо дождался, пока Кадзу расслабится и привыкнет к прохладе, а потом поднырнул снизу и под водой прикоснулся к его голой ноге.       Кадзуха от неожиданности резко обернулся и, оступившись, ушёл с головой под воду. Но даже нахмуриться не получается, стоит взглянуть на чужое смеющееся лицо.       — Томо, — улыбается Кадзу и убирает со лба налипшие волосы. — У тебя хорошее настроение, да?       — А с чего ему быть плохим? — Томо широко улыбнулся, довольный своей шуткой. — Таких спокойных дней, как сегодня, у нас уже давно не было.       Солнце уже почти закатилось за горизонт, и даже от легкого ветерка по влажной коже забегали мурашки.       — Уже темнеет. Думаю, нам пора идти, — Кадзуха первым выбрался из воды.       Томо последовал его примеру. Начало темнеть, и воздух, такой жаркий днем, сейчас стал прохладным, напоминая о приближающейся осени. Он неприятно холодил влажную кожу, вызывая волны липких мурашек. Томо скорее запахнул кимоно и даже шарф обмотал ближе к коже.       — Ты готов? — он обернулся к Кадзухе. — Надеюсь, та милая бабушка, что обещала нам по большой порции горячего мисо-супа, не передумала.       Мокрые волосы Кадзухи казались темнее, чем обычно. Одна прядь прилипла к щеке, пересекая её, и в полутьме казалось, будто это старая рана. Ассоциация была столь неприятной, что Томо вдруг протянул руку и торопливо заправил эту прядь за ухо Кадзу, касаясь его кожи ледяными пальцами.       Кадзуха неожиданно накрыл ладонь Томо своей, прижимая её плотнее к щеке. Согреть ледяные пальцы при всём желании бы не получилось, поэтому Кадзу только слегка потёрся щекой о шершавую от меча ладонь.       — Я бы сейчас не отказался от чего угодно, лишь бы горячего, — и, будто в подтверждение этих слов, живот Кадзухи звучно заурчал. Кадзу отпустил руку Томо и поспешил вперёд, обратно к деревне.       Томо посмотрел на собственную ладонь так, словно видел её впервые, а потом сжал, будто пытаясь удержать в ней тепло и мягкость кожи Кадзухи.       После стольких дней, когда им приходилось питаться только тем, что удавалось найти или поймать, мисо-суп и горячий рис ощущались как настоящий деликатес. Хотелось жмуриться от удовольствия, но Кадзуха, следуя давней привычке, сидел невозмутимо и неподвижно, подобрав под себя ноги и держа спину прямо.       — Иногда я скучаю по такой домашней еде, — всё же признался Кадзу. У них, странников, дома нет — они постоянно в пути, и такие остановки в деревнях скорее приятная редкость. Но уюта иногда всё же хочется.       Томо согласно кивнул. Такой домашний ужин, простой и обычный для любого селянина, казался роскошью для вечных путников вроде них. Старик-староста с чрезмерным радушием предложил Томо вина.       Томо бросил быстрый взгляд на Кадзуху, которому, в виду юного возраста, старик вина не предложил.       — Спасибо, не стоит. Я не пью, — вежливо отказался Томо.       У Кадзухи от такого заявления чуть дернулся в улыбке уголок губ, едва заметно, словно игра теней от подрагивающего пламени свечи. Не пьёт он, как же...       Староста настаивал:       — Отчего же? Очень хорошее вино, местное. Мы настраиваем его весной на цветках фиалковой дыни по старинному рецепту.       — Вы слишком добры, не нужно! Лучше чая.       — Между прочим, — старик понизил голос, — у нашего вина есть маленький секрет. Говорят, оно очень благоприятно сказывается на мужской силе. Бывало, по десять мальчиков рождалось в семьях в нашей деревне, и все доживали до совершеннолетия!       Томо слегка растерялся, не зная, чем ещё мотивировать отказ. Кадзуха тихо кашлянул в кулак, привлекая внимание.       Нацепив на лицо каменное выражение, он важно произнёс:       — Господин староста, мой друг не пьёт. Его путь самурая полностью исключает алкоголь и женщин.       У старика в изумлении немного вытянулось лицо. У Томо, впрочем, тоже. Через мгновение, спохватившись, он несколько раз согласно кивнул.       — Это действительно так. Прошу прощения, но я вынужден отказаться.       — Что ж, — староста наконец вновь обрёл дар речи. — Если так, пожалуй, я действительно принесу вам чай.       На улицу неслышно опустилась ночь. За окном стихли почти все голоса, а цикады только начали петь. Кадзуха вдруг встал из-за стола:       — Ты пойдёшь со мной на улицу? Я хочу послушать ночь.       — Конечно, пойду.       Томо отставил в сторону чашку, на дне которой в мутноватой лужице чая плавал одинокий стебелёк, и встал, осторожно потянувшись. Томо высокий, и, как оказалось, без труда может потрогать потолок деревенского домика.       Выйдя за порог, он замер позади Кадзухи так близко, что мог почувствовать тонкий, цветочный запах его волос.       Вечерняя деревня встретила их уютной тишиной. Крошечные домики, освещенные изнутри живым огнём, издалека могли показаться игрушечными. Томо слышал, как внутри них возятся дети, гремит посуда, поскрипывает пол, а в чьём-то дворе похрапывает собака. И совсем близко отчётливо слышал, как ровно и глубоко дышит Кадзуха. В то же время, на улице не было ни души, и, казалось, лишь боги могли бы подглядывать сейчас за ними.       — Кадзу...       Томо помнил, что друг хотел «послушать ночь», но и молчать не мог. Искусав губы от едва сдерживаемого смеха, он все же решил тихо спросить:       — Я всё понимаю насчёт вина, но почему ты сказал про женщин?       Кадзуха любил ночь — только в это время суток тишина могла почти звенеть и можно было услышать каждый шорох. Кадзу, полуприкрыв глаза, будто медитируя, среди возни готовящихся ко сну людей, отлавливал мирное жужжание оникабуто на деревьях, взмахи крыльев мотыльков, бьющихся о стекло ближайшего фонаря, шёпот травы, которую нежно колышет небольшой ветерок. Тихий голос Томо в эту картину вписывался идеально. Кадзуха немного помолчал, прежде чем дать ответ:       — Ну, если бы я не сказал это, то господин староста точно нашёл бы, кому тебя сосватать, чтобы ты лично проверил чудодейственные свойства их вина, — обычно спокойный голос Кадзу звучал немного странно. Казалось, ему самому совсем не хотелось, чтобы это вдруг случилось.       Томо, отвернувшись, невольно прыснул от смеха.       — Эй, ты считаешь, что, выпив, я поддамся на чьи-то уговоры также легко, как обычно поддаюсь на твои?       Кадзуха поднял взгляд наверх. Сегодня небо было чистым, без единого облачка, что было большой удачей для земли, где рождаются грозы. Звёзды, плотно примкнувшие друг другу, будто им тесно на небосводе, формировали причудливые фигуры. Говорят, по созвездию, под которым родился человек, можно определить его судьбу. Но Кадзуха всё же думал, что люди сами вольны сами выбирать свою жизнь, не обращая внимания на замысел богов.       — Знаешь, Томо, — вдруг тихо выдохнул Кадзу, всё так же не отрывая взгляда от звёздного неба. — Луна сегодня красивая, правда?       Томо долго молчал в ответ. Он стоял позади Кадзухи, не шелохнувшись, смотрел, как лёгкий ветерок колышет выбившиеся из причёски Каэдехары волоски, и дышал так медленно и глубоко, будто внутри его груди находились кузнечные мехи, планомерно раздувающие неугасимое пламя.       Через время он наконец заговорил, и в его голосе не было ни малейшего удивления, ни отторжения, ничего такого, чего Кадзуха в глубине души мог бы бояться. Напротив, этот голос вибрировал бесконечным спокойствием и затаённой радостью.       — Да, Кадзу. Такая красивая, что я без раздумий умру за неё.       Кадзуха обернулся к Томо — больше не нужно было прятать свой взгляд в звёздном небе, сейчас ему важнее было заглянуть в чужие фиалковые глаза. Томо был намного выше, Кадзу приходилось поднимать голову, чтобы заглянуть в его лицо, но зато это никак не помешало вдруг прижаться совсем близко, услышать, как ровно бьётся сердце в груди, в такт его собственному. Кадзуха надеялся, что Томо простит ему такую вольность.       — Я бы написал о ней хокку, вот только строки что-то совсем не складываются, — в голове было пусто-пусто, будто он и правда выпил вина, и единственное, чего Кадзу хотелось — держать в руках грубую ткань чужого кимоно, ощущать щекой тепло чужой кожи. И чтобы это мгновение продлилось если не вечность, то хотя бы ещё немного.       Томо выдохнул и, тихо рассмеявшись, заключил своего друга в объятия. Архонты знают, чего стоило Кадзухе это скромное завуалированное признание, но Томо был счастлив его слышать. Волна тепла поднималась в его груди, словно сама его душа тянулась к душе Кадзухи, желая слиться с ней воедино.       Томо довольно легкомысленно бросил «умер бы», но, если честно, за Кадзуху ему было бы в самом деле не жаль умереть.       — Быть может, вдохновение вернётся к тебе в комнате? — легко покачивая Кадзуху в объятиях, предложил Томо. — Пойдём, староста принёс нам футон. Всего один, правда.       — Ничего страшного, — Кадзуха немного неохотно отстранился от Томо, всё же разрывая тёплые объятия. — Нам и не так приходилось спать, да?       После моментов, когда им приходилось жаться к друг другу от холода, когда они пережидали внезапно начавшуюся грозу в первой попавшейся пещере, или когда они и вовсе спали, где пришлось, прямо под открытым небом, потесниться на футоне будет только в радость. И пусть он всего один — Кадзухе не было неловко. Рядом с Томо никогда не было неловко — и пусть они странствовали вместе не так долго, Кадзу казалось, будто они знают друг друга всю жизнь.       Теперь комнату освещала лишь одна небольшая настольная лампа. Кадзуха распустил свой низкий хвостик, и белые мягкие локоны упали на плечи.       Томо неприкрыто любовался приготовлениями Кадзухи.       Вокруг настольной лампы порхал залётный крошечный мотылёк. Он то бесстрашно бросался на мерцающее пламя, то вдруг в последний момент отступал и, хаотично хлопая тонкими крылышками, отлетал в сторону, чтобы через мгновение, будучи не в силах бороться с искушением, ринуться на свет вновь.       — Скоротечно мгновение счастья, но стоит ли страх потери вечных сомнений? — нараспев протянул Томо, стягивая с шеи любимый шарф.       Тот упал поверх прочей одежды, свернувшись на вершине стопке, как фиолетовая змея на теплом камне.       Кадзуха улыбнулся. Многие из его недолгих спутников редко поддерживали его стремление к прекрасному, качали головой и снисходительно называли его «литератором». Томо же обычно с мягкой улыбкой ждал, пока Кадзу не подберёт лучший эпитет для встреченной на пути цветущей сакуры.       — Мотылёк сгорел? Но важнее, что он решился лететь на свет, — продолжил Каздуха вслед за Томо, скидывая верхние одеяния.       К футону, который уже был разложен прямо по середине комнаты, прилагалось две подушки и одно стёганное одеяло.       В этот раз Кадзуха не стал поворачиваться к Томо спиной, в надежде посреди ночи коснуться чужой спины, думая, что этого не заметят. Теперь же можно было не боятся попросить объятий — и получить их в ответ даже больше, чем нужно.       Томо оглянулся, убеждаясь, что Кадзуха уже занял свою половину футона, и потушил лампу, погрузив комнату в сумрак.       Хотя ночь была лунной, света, льющегося в проем крошечного окошка сельского домика было недостаточно. За два шага, которые отделяли столик от футона, Томо успел споткнуться и приземлился на футон немного неловко, задев Кадзуху рукой. Ойкнув, он провел ладонью немного в сторону, пытаясь понять, какая часть тела могла пострадать.       Кадзуха под его прикосновениями сначала будто бы напрягся, а затем, в одну секунду расслабившись, подался вперёд и вверх, вливаясь в объятия Томо.       Они свалились на футон, держа друг друга в объятиях так осторожно и крепко, словно для каждого из них другой был величайшим сокровищем.       От волос Кадзухи пахло прохладным морским бризом и ранней осенью. Томо зарылся в них носом, вслепую ощупал пересохшими губами ушную раковину и от неё провёл ниже.       — Извини, — глухо прошептал Томо и только потом позволил себе поцеловать Кадзуху в изгиб между шеей и плечом.       Лишь только после Томо слегка отстранился и растянулся на своей половине футона.       Кадзуха уютно устроился под его боком, уткнулся носом в изгиб его ключицы, выдохнул горячо и шумно. Неискушённый нежностью и лаской, он тянулся к Томо, к его теплу, совершенно не желая отпускать ни на секунду. Подумалось вдруг, что даже если бы им пришлось расстаться в своих странствиях, они бы обязательно встретились вновь.       Лето в Инадзуме — жаркое, влажное. Нужно насладиться им сполна, пока не пришла холодная осень.