Страха больше нет

Ч а р л ь з       В этот раз никаких тайн между нами? Послушаем очередную старую как этот мир историю. Шарлотту Уилтшир, ты, я полагаю, уже встречал?

На устах Отца расцветает глумливая усмешка.

       Ее кипельно-белый гакуран пропитан подавляющей аурой превосходства. Она уникальна, хоть всем светом скидывайся – а вторую такую нарочно не придумаешь. Девочка с комплексом Бога. Настоятельно не рекомендую каждому встречному каждое утро марать своей кровью ее выглаженную униформу.       Девочка – умничка, спортсменка, активно преисполняется в познании этого холодного, грубого, черствого мира и не унывает. Ой, то есть я хотел сказать: маленькими величественными шажками та под себя оный прогибает. Самыми эффективными методами, стоит заметить. Не зря говорят: нет человека – нет проблем.       Ха-ха. Все вокруг – ее недруги, если не враги.       Может, Шарлотта и не человек вовсе. И тогда в ее теле заточено то самое божество из легенд. Свихнувшееся от собственного одиночества, выточенное собственной беспомощностью, и теперь его священная плоть ярится. Черты лица искажены яростно, ожесточенно, среди линий не найти ни намека на снисхождение.       А может, Шарлотта все же человек, что лишь пытается быть подобным богу. По ее пищеводу бежит живой огонь, но воздух перед губами лишь калится на выходе. В самых страшных кошмарах, когда и пот глаза застилает, и к пояснице простыня липнет. Когда дышать становится трудно, стыд чужими руками прижигает ситцевую кожу. Та Уилтшир все еще ничтожно слаба, и слабость ее губами клянет свет. Scher dich zum Teufel!       В этом мотыльке альбиносе пóлно пороков. Они-то из раза в раз и напоминают, что та не более, чем плоть от плоти Матери. Мертвые Боги согласно нашептывают с внутренней стороны черепа непристойности. И во тьме вод под ее кожей захлебываются мутной жижой эмбрионы. Обычный типичный непримечательный человек.       Тем временем я и сегодня с удовольствием смотрю трансляцию Белого Общества. Великая вещь, великолепная. На всех этих кадрах я читаю ее лицо как открытую книгу. Она не тонет в безумие, сумасшествие не для таких. Моя любимая книга. Читай со мной. За мной. По слогам.       Вот она думает, что кровь этого человека обязательно усладит язык. Она столь тщательно его выдерживает, с таким усердием придает тому нужный вкус. Но кровь — всегда кровь.       Умные люди говорят, это вкус металла, вина стремного молекулярного состава. Таракан за углом – попроще и не кичится своими энциклопедическими познаниями на каждом шагу, говорит, что кровь похожа на разведенную в стакане теплой воды соль. Ну, соль – тоже минерал.       Эта Шарлотта совсем не учится на своих ошибках. Каждый раз заблуждается с нуля. Она думает, что агония, затмевающая страх, – приправа. Пряность. Путь к неизведанным глубинам палитры вкусов. Но все ее усердия в ублажении страданиями в итоге порождают брак. Жесткое, безвкусное человеческое мясо. Как так?       Когда она скрупулезно наносит этому человеку тысячу порезов, не меньше, она – что – рассчитывает на озарение. На снисхождение. На понимание незримых процессов. В конце-концов, отчасти верно: она жаждет заглянуть за грань. Но даже саморегулирующееся мироздание против и вместо сокровенных познаний, та получает очередной щелчок по носу.       Я вот, что тебе скажу. Кровь во рту бьет вкусом горечи, липких сожалений и разбитых надежд. Кровь не то, что мы есть, и уж тем более не то, кем были они,– она это ты, всегда. Два шота с ней в составе и жить боле не так уж и хочется.       Она смотрит на кровь, и в ее глазах та теплится. Шарлотта грубо раскрывает плоть предплечья, но бережно сцеживает оную в глубокий стакан.       Лучший момент. Я хохочу, хлопаю в ладоши, в глотке сердце, а на щеках счастливые слезы. Одним словом — экстаз.       Быть может она заливает себе в рот топленый металл, быть может эта крашенная минеральная водица, чьи оттенки на внутренних поверхностях щек имеют вкус невысказанного, все равно, что «пока дышу – надеюсь».       Когда кровь течет по ее пищеводу на мгновение Уилтшир колеблется, задумывается: а не заразна ли была та кровь, не нуждалась ли в дополнительной обработке. Каждый чертов раз в глазах эти мысли, и хоть раз бы она извергла ту обратно, можно с желчью, нужно, больше мерзких жидкостей. И это самый трагичный момент. Он доводит меня под ручку заботливым санитаром до дверной ручки, и желание повесится на той самой дверной ручке посредством ремня-удавки кажется просто отличной идеей.       В таких случаях я всегда прошу Вайлтшайр подсобить мне. Ох, как в такие моменты горят мои любимые желтые топазы на лице супротив. Благоговейно шепчу «полымя праведного гнева» и также молитвенно завершаю «родная, только не пали все ведущие ко мне мосты».       Она достает из своих волос шнурок, но на деле это стальной канат, не иначе, и ее пушистые локоны собираются в столь позабытый образ. Мои веки мечтательно трепещут. Моя любимая Шарли, ни сколь не утомленная моим извечным нытьем, вновь заводит шнурок мне под челюсть, как можно ближе к глотке — и затягивает ровно настолько, чтобы позволить мне подохнуть да не совсем, шепчет на ушко заветное «никогда». У нас что-то типа семейной идиллии.       Она зажимает меня в угол, а я только и рад. Сестрица воркует и нежничает, и ластиться, и мурлычет. Если Я, Чарльз, Война, то Она, Шарли, Смерть. И мы оба причудливо на этот мир озлобленны.