романтика серого севера.

            В северном поселке стояла глухая тишина. Наверное, потому что самая шумная и громко кричащая компания была в Дашиной комнате, ее уютной небольшой квартирки. По мерзлой земле тащился густой-густой туман, небо темным навесом давило на небольшие дома, на перекошенную облезлую новогоднюю елку, установленную у поселкового Дома Культуры. Сугробы лежали мягкими пушистыми кучками, местами даже огромными кучами. Снег валил крупными хлопьями, они были словно маленькие бабочки с пушистыми крыльями-перьями. Такие густые снегопады бывали тут нечасто, но если и "заглядывали на огонёк", то всё вокруг превращали в волшебную сказку. Совсем как в детстве.       В комнате же был приглушен свет, в темноте красочно переливались гирлянды, одна - на окне, вторая – на стене. Среди стен и окон гулял терпкий запах чабреца, мандаринов и одеколона Дашиного брата, - Кирилла – которым он надушился давно, когда еще только уходил гулять. С того момента, к слову, прошло около двух с половиной часов. Девочки втроём, Саша, Даша и Лиза, развалились на диване, что стоит около холодильника, на котором стоят памятные вещички Даши. Она никогда не понимала, зачем родители оставили в её комнате старый холодильник; но они хранили там алкоголь, какие-то большие кастрюли и холодец. Старший брат по-хозяйски развалился в кресле, Даня сидел на столе, совсем близко к Кире, и практически задевал ступнёй его коленку. Он чувствовал себя неловко, сам даже не зная почему. Юра сидел на офисном стуле подруги, вытянув ноги почти до середины комнаты, и Костя расселся на полу, подпирая спиной дверь и держа в руках уже вторую за этот вечер кружку чая.       Раздавались тихие голоса, ведущие непринужденную беседу о том, кто как планирует отметить новый год, но тут раздается гулкий голос Кирилла, который беспрестанно треплется о своей поездке на Родину, в Калининград, и переезде в общагу.       Данил, неожиданно даже для себя, вздрагивает, когда слышит голос Кирилла. На самом деле, ему было грустно, что "Кирька", так его звала сестра, уедет на новогодние каникулы, и что после переезда в общагу из города в посёлок он будет приезжать на выходных, и то, если получится. Даня и сам не понял, в какой момент дружба с Кириллом стала самым важным событием за последние месяцы. Да, он знает его недолго, примерно месяца три, а крепкая дружба завязалась чуть позже трепетного знакомства. Если это, конечно, вообще можно назвать дружбой. По крайней мере, Даня называл это так. - Но иногда и вы ко мне приезжать можете, м? – Кирилл громко отпивает чая, нарушая всю спокойную-мирную-семейную атмосферу. – Почему нет? - Ой, да кому ты сдался, а.. – устало бормочет Лиза, перекатываясь с Сашиных коленей на мягкую поверхность расправленного дивана. - Тя не спрашивали вообще, - осекает русую Киря и недовольно ворочается в осточертевшем кресле. - Харош уже, - вклинивает в перепалку свое слово Юра. - Вас вообще в одной комнате оставлять нельзя! - с толикой злости произносит, пытаясь удобней усесться на стуле. В итоге, подминает ноги-шпалы под себя и усаживается в позу лотоса прямо на том же офисном стуле. - Все чай допили? – Даша делает попытку разрядить «немного» накалившуюся обстановку. Лиза, Саша и Даша уходят на кухню вместе с Костей, который требует еще чая, следуя за хозяйкой комнаты, за которой еще тащился и ее любимый кот Маркиз, которого она коротко звала Марк.       Вдруг по квартире разносится громкий короткий звук, отчего Даня снова вздрагивает, а Саша чуть не наворачивает все кружки, стоящие на кухонной столешнице. Но это всего лишь звук оповещения, выкрученный на всю громкость, доносящийся от телефона Юрия, который лежал в его куртке, висящей в темном коридоре все той же квартиры. Он быстро поднялся на ноги и, тихонько хлопнув дверью в Дашину комнату, занёс на кухню кружку и отправился в противоположную от комнаты сторону коридора.       Они остаются вдвоем. Совсем вдвоем. Наедине. Один на один. Тет-а-тет. Нет, вы не поняли. Даня и Киря. Совсем одни в комнате с приглушенным светом, запахом чая, мандаринов и уже ослабшего одеколона последнего. - Кирь, - вдруг подает свой голос Даня, - ты правда так просто переедешь от нас в город? - Ну, знаешь, - Кирилл поднимается на ноги, - с кем-то мне будет просто расстаться, с Дашиной противной подружкой, например. С Лизой этой. Она всегда такая противная? - Он поднимает руки, старательно тянет их к потоку - раздаётся характерный звук хруста - и разминает плечи. - Только ты думаешь, что Лиза противная, - Даня криво лыбится и опускает глаза в пол. - Проехали, - Кирилл мотает головой, отчего его чёлка, отросшая не так давно, разлетелась по воздуху. - Но вот кого-то отпускать совсем не хочется, - руками он опирается о холодную поверхность стола по обе стороны Даниных бедер. Стол холодный, руки горячие, в комнате – духота, а по коже обоих - табунами мурашки.       Когда они успели потеряться в этом душном и бесконечном шкафу-лабиринте? Когда так сильно привязались друг к другу? Когда появилось режущее чувство нежелания отпускать от себя хотя бы на метр? Никто не помнит, да и зачем уже? - Кирь, я, - Данил медленно мотает головой, еще гуще краснея. В горле держится тяжёлый ком, а сам он захлебывается этими бьющими, словно вулкан, чувствами. С ним такое впервые. Впервые он любит кого-то по-настоящему. Впервые ему нравится не кто-то с длинными волосами и накрашенными ресницами. Впервые он понимает, что именно в данный момент действует правило «или сейчас, или никогда». - Дань, - Кирины руки касаются мальчишеских бёдер, отчего младший перестаёт дышать. Руки начинают ползти вверх по бедрам и, достигая талии, они сжимают ее, такую, совсем Данину, крепкую и одновременно тонкую. – Посмотри на меня, - требовательно просит Кирилл, правой рукой касаясь красных пятен на Даниной щеке.       Мальчишка поднимает бездонные голубые глаза с серебристым отливом, в них отражается оконная гирлянда, и они как-то не естественно блестят, будто он вот-вот расплачется. Киря опускает правую руку на спину Данила, а левой, поправив его челку, касается щеки, проводя большим пальцем по скуле.       Кирилл своим коленом раздвигает Данины и, притянув его ближе к себе за бедра, опершись руками о деревянный стол сестры, наконец-то делает то, что хотел сделать так давно. Он мягко касается обветренными губами мягких губ напротив и сам начинает краснеть. Это все так непривычно, но до покалывания за ребрами приятно.       Возникает истерично-детское желание вытворить что-нибудь эдакое. И Кирилл решается. Осторожно прикусив нижнюю губу младшего, оттягивает ее и отстраняется. Слышится тихий всхлип, и брюнет замечает, что в глазах Дани застыли слезы. Уже хочет спросить что-то, а-ля «не сделал ли я больно?», но русый быстро мотает головой, обвивая ногами бедра старшего и притягивая к себе за шею. Кирилл, поцеловав осторожненько в уголок губ, проводит языком по месту укуса. И секунда. Он уже пересчитывает языком Данины зубы, а пальцами – разгоряченные ребра, следом проходится по нёбу и плавно отстраняется.       Приподнимая большим пальцем правой руки подбородок девятиклассника, начинает вести дорожку поцелуев по шее, оставляя мокрые розоватые следы, а Даня льнёт к нему, как кот, цепляется непослушными руками за плечи, ключицы.       У Дани, кажется, крыша съехала окончательно, и звезды на небе стало видно так хорошо, что у него в глазах рябит. Дане кажется, будто воздух стал летним, спертым, таким, что и вздох сделать сложно, таким, какой он бывал в их посёлке в июле месяце, в самый разгар жары. Дане кажется, что он бежал марафон без единой передышки и остановки, но он вымотан не километрами, а тем, что дорвался, получил то, чего так яростно желал (хотя сам того и не понимал). Поцелуй в ключицу пускает по телу особый разряд чего-то приятно тёплого, даже горячего, и с его губ слетает сладостный стон.       За плотно закрытой дверью комнаты слышится громкий, отрезвляющий смех. Это выводит их из состояния эйфории, заставляет бурлящую лаву-кровь, текущую по венам сильными толчками, успокоится и вернуться к привычному ритму. Заставляет крышу вернуться на место с оглушительным грохотом и загородить обзор на приводящие их обоих в восторг звёзды. Заставляет Кирилла взять с кресла телефон и пачку сигарет и, поцеловав Даню в последний раз в рвано бьющуюся венку под ухом, быстро смыться со стояком на балкон.       Даня смотрит на его плечи и спину, понимая, что минуты две назад хватался за эти самые плечи, будто ища спасения. Отчетливо осознает, что пропал в карих глазах и негустых, приятных на ощупь волосах. Думает, что теперь был бы точно не прочь спионерить у «старшего брата одной из лучших подруг» ту самую толстовку, которую ему в шутку предлагали пару недель назад, чтобы с головой утонуть в ней. В толстовке, пропахшей самым приятным для него теперь одеколоном и не самыми дешевыми сигаретами. В толстовке, пропахшей его Кирей. Чего уж там, если и тонуть, то только в Кирилле, то только целиком и полностью. Хотя... Он уже тонул.       В комнату возвращаются ребята, смеются и что-то задорно обсуждают, опять припоминая Даше прошлую их тусовку. Данил подхватывает разговор, наблюдая за тем, как на балконе Кирилл закурил, выпуская крупные белесые клубы дыма в темноту ночного неба. И в следующую секунду Даня видит на своем телефоне сообщение от него:

«Будешь мои парнем? Попробуем?»

      У Дани спирает дыхание, он отвлекается от разговора, тупо улыбаясь и уставившись в телефон. Сердце забилось в бешеном ритме.

«Буду».