Пенсия

      Особенности жизни фактически бессмертного — ты можешь попробовать всё.       Конечно, обычно многие включают в понятие «всё»: тяжелые наркотические вещества, секс и иные не слишком безопасные развлечения. Сложно винить за такой выбор, но лично Союз предпочёл нечто более приземлённое. А именно — караоке.       После развала государства, уставший коммунист смиренно ждал смерти на диване в белых тапочках. Но через два дня понял: ещё повоюет. Придётся, по крайней мере. Скинув с себя саван, одевшись на ход ноги, накинув на плечи повидавшую жизнь кожанку — отправился покорять дороги мира, которые перед ним были открыты.       Многие представляли СССР, как сурового мужчину-шкафа обязательно с густой бородой и лысой макушкой. Несомненно, ему это льстило. Но реакция тихого (или громкого) недоумения возвращала с небес на землю. Выглядел он непростительно молодо и безнаказанно «не по-славянски». Кудри медового оттенка, голубые выразительные глаза, не борода, а бородка «якорь» и смуглая кожа с мягким оливковым отливом — чистокровный итальянец или румын, но никак не представитель русской сверхдержавы. Люди не учитывали, что всё же Союз был потомком многонациональных браков и не обязан был выглядеть как перворожденный русич или вятич. Да и в конце-концов, Советское государство — многонациональное. Но это было в прошлом, теперь он пользовался своёй неприметной (точнее, не соответствующей) внешностью в новой жизни, представляясь обычным человеком.       Схема заработка у него была простой, как пять копеек: он заходил в любой караоке-бар, брал себе самое дешёвое пиво или что покрепче, тихо сидел до момента когда публика будет достаточно пьяной и отправлялся к микрофону.       Раньше, в юношестве, Союз ненавидел отца до скрежета зубов именно из-за уроков вокала. Раз за разом брать ненавистные октавы, угадывать ноты стоя спиной к пианино и попадать в такт метронома — каждодневный кошмар молодого политического воплощения. Российская империя говорил, что он глупец и не ценит своего дара. Тогда СССР считал, что заставит петь отца псалмы в Аду. Но сейчас испытывал лёгкие муки совести, что не поблагодарил его. Природный дар, мощный голос (немного неправильный прикус) и уроки — создали идеального вокального исполнителя. Дальше было дело техники и намеченного взгляда: пел он и «Батарейку», и легендарные песни группы «Кино», порой даже исполнял блатные хиты. Люди сами просили его спеть ещё и ещё, СССР с удовольствием исполнял их прихоти, лишь прося «сколько не жалко» в приоткрытый рюкзак. Да, Советы был коммунистом, но не дураком. В современном мире властвовал капитализм, и он не гнушался его механизмами себе во благо. И на голодный желудок Карлом Марксом сыт не будешь.       Так от бара к бару, от города до города, добрался до Европы. Ему было невероятно приятно пройти этот путь мирной дорогой, если и пел военные песни — лишь потому что хотел. Порой Советы ловил себя на мысли, что грустно и одиноко так скитаться. Парнем он всегда был компанейским. Сидя на вокзале в ожидании поезда в Германию, думал, как оно так обернулось? Отцом он был не самым лучшим, что греха таить, но почему тот же Россия больше льнул к деду и матери, а родного папашу сторонился? Кто знает, что у этих подростков на уме. Сам СССР думал, что просто надо было почаще быть дома. Может и не завёлся бы в их с РСФСР супружеской постели один паразит с безупречной голливудской улыбкой. Коммунист зло сплюнул: воспоминания ещё жгли раны на душе. Вот так живёшь, работаешь, жилы рвёшь — а тебе изменяют. Да ещё с врагом, как специально. Советы никогда этого не поймёт, но пытался хотя бы простить. Но как назло, раз за разом всплывало лицо любимой и глаза полные раскаянья. Понимала, что они вдвоём прошли огромный путь и чего стоила эта ошибка. Только не остановили её воспоминания о былом, родном, как они вдвоём против целого мира шли по грязным дорогам вперёд, к светлому социалистическому будущему. РСФСР не была дурой, не была легкомысленной. Милая девушка, рыжая как лиса-плутовка, умная как сказочная Василиса. А нет, всё равно свернула с проверенной дорожки в объятия улыбчивого американца. Вот что в нём было того, что не было в надежном как «Урал» муже? Чёрт их женщин разберёшь.

***

      У Союза было поганое настроение. Лил дождь, погода в немецком городке стояла мерзкая, да ещё из двух мест его любезно выпроводили. Мол, пейте-пойте, но коммерция — на выход. «Сами себя притока гостей лишили!», — зло думалось коммунисту.       Время близилось к семи. На улице мягко загорались уличные фонари, окна ресторанов и баров наполнялись тьмой. Союз и позабыл, что в европейских городах не в ходу гулянки до утра. Ему пришлось смириться, что сегодня он будет голодный. Ко всему добавилось, что ни в одном отеле его не приняли без задатка. А денег не было. Стучаться в дома Союз не хотел и подумал, что тоже как не крути — опыт. В парке ему ночевать ещё не приходилось.       Постелив себе где-то найденную газету, Союз вздрогнул усаживаясь на скамейку. Бумага быстро напиталась влагой и теперь та просачивалась под потёртые временем джинсы. Запрокинув голову, коммунист тяжко вздохнул. Глядя на небо укутанное тяжелыми свинцовыми облаками, темневшими под красками ночи — слегка улыбнулся. — Машина смерти сошла с ума, — тихо напел он и глубоко вдохнув, пропел громче: — Она летит, сметая всех!       Конечно, «Ария» была не совсем советской группой. Но услышав этот голос, эти непривычные гитарные рифы и агрессивную в целом мелодию, СССР проникся. Пускай «плагиаторы», пускай «солист — мудак», ему нравилась эта музыка и каждая песня. Будь то «Возьми моё сердце» от которой горестно горчит на нёбе или «Я свободен» которую подпевали даже некоторые иностранцы — знал каждую наизусть и пел с огромным удовольствием. — Мы будем драться до конца! — чуть яростнее и громче, чем хотелось пропел Союз. — Матерь Божья, в какую службу позвонить, чтобы прекратить мучения бедного животного?       Коммунист замер, кажется даже кровь внутри организма обледенела и сердце вмёрзло в рёбра. Он знал этот голос. Слишком хорошо. — Ты… — прошипел Союз, резко поднимаясь. — Я, — говоривший пожал плечами. — И что?       СССР немного стушевался. Действительно, а что ещё прикажешь делать с бывшим врагом?       Третий Рейх скучающе смотрел на него, сжимая в обтянутой кожаной перчаткой руке открытый зонт. Коммунист внутри зловредно подметил, что как был «пе...педантом» так и остался. Правда, помнил он его в первую очередь русым, а сейчас — разве что не светился от ненатуральности своего блонда. Да и стригся до того на военный манер, а сейчас была современная неопрятность на не сильно короткой стрижке. — Так что? — немец ухмыльнулся, отчего водянистые, почти прозрачные зрачки, хитро сверкнули: — Какими ветрами занесло? — Пенсия, — Советы развёл руками.       Рейх покивал, осмотрев бывшего военного врага. — Смотрю, жизнь помотала героя войны, — он елейно протянул: — Куртка и та драная. — Сам ты — драный! — совершенно по-детски отреагировал коммунист.       Ситуация была абсурдная. Но он и не знал, что делать. Это было сродне жизни двух бойцовских псов: без команды, какой им смысл друг другу глотки рвать? А тут же оба давно вне поля ринга. — Слушай, — Рейх безразлично рассматривал свою обувь, будто она была важнее собеседника. — Ты всю округу своими песнопениями перебудишь. Я живу рядом и предпочитаю ночью спать. Предлагаю ночлег в замен на тишину. Договорились?       СССР опешил. Почесал себя за ухом, дёрнул усом. Думалось ему не очень, мокрый зад сильно холодил ветер. — Ещё и думаешь? — Третий Рейх высокомерно фыркнул, разворачиваясь спиной. — Хорошо, смотри сам. Допоешься до участка полиции. Там, конечно, тепло, но кормят не очень. — По личному опыту вещаешь? — не удержался от колкости Союз. — Тем более, тебе стоит быстрее принять решение.       Коммунист нахмурился, но сделал шаг следом. Как ни крути, ему хотелось дойти до Испании. Просто, как цель да и не бывал он ни разу в той стране. А с депортацией или воспалением лёгких — не легкое было бы занятие.       Дом у Рейха оказался… уютным. Чего-чего, а такого СССР не ожидал. Ему казалось, что этот «зловредный педант» должен жить в чём-то напоминающем склеп или обитель вампира из дешевых фэнтези романов. Но в небольшом домике преобладал шарм далеких европейских деревенек: обилие светлых тонов, дерева и мягкости. Никаких флагов, военных трофеев и прочего. В уютной гостиной почти на каждом свободном сантиметре располагались кадки, кашпо и горшки со всевозможными домашними растениями. Но оно смотрелось не загромождено, красиво даже. Коммунист неловко топтался по центру комнаты, помня, что у него насквозь мокрые джинсы и как-то не хотелось прелестный диван с стёганными подушками оскорблять пятнами. — Твоя жена-то не против? — крикнул в сторону кухни СССР. — Мы с Австрией развелись лет… пять? Да, пять назад.       От такой новости, почему-то коммунист взбодрился. Даже ощутил какую-то братственность с бывшим нацистом. — Чего стоишь? — немец огладил вязанный свитер. — Да это, портки грязные.       Рейх кивнул, пройдя вдоль комнаты к двери немного дальше от входа. Скрывшись там, оставил Союза со странными рассуждениями. Когда он последний раз видел эту белоснежную, как сибирский снег, морду тот был… острым, как охотничий нож. А сейчас так посмотрев на него, создавалось ощущение будто тот стал мягким ботаником (буквально, судя по количеству растений) и глубоко-глубоко похоронил свой хищный образ. Советы задумался, ведь в прошлом он тоже выглядел не как бард-рокер без определённого места жительства, а как приличный советский семьянин. Наверное, Рейх испытывал отвращение глядя на него. — Держи, — хозяин дома всучил ему в руки спортивные штаны и футболку. — У нас вроде одна комплекция, плюс-минус. — Плюс у меня в штанах при том.       Третий Рейх вздрогнул, как-то по-мальчишески покраснел. СССР не ожидал такой реакции от самоуверенного и наглого «пса» Нацисткой Германии. — Извините, было грубо, — по инерции оправдался коммунист. — С чего вдруг на «вы»? — удивился Рейх. — А ты чего вдруг… того. — Того? — Краснеешь. — Хочу и краснею у себя в доме, — немец раздражённо дёрнул тёмной бровью.       Повисла неловкая тишина, разбавляемая тиканьем часов и стука капель дождя по крыше. — Переодевайся, — Рейх отвернулся, направляясь вновь на кухню. — Чай с булочками тебя устроит? — Вполне… — коммунист совсем растерялся.       Может он ошибся? Может это… Швейцария? Или кто там ещё есть в прусском семействе. Хотя, сказал — Австрия, а всем известно чья это была женушка. Но никак не вязался образ этого Рейха с прошлым Рейхом! Люди, политические воплощения тоже, конечно, имеют свойство меняться, но не настолько. Груз совести проломил стальной позвоночник? И не поймешь, не спросив напрямую.       Кухня была совсем маленькой, но благодаря правильной расстановке и большому центральному окну пространство ощущалось комфортным. Потягивая черный чай из фарфоровой чашки, у Союза на уме вертелись тысяча и один вопрос. — Хочешь спросить, — вдруг заговорил Рейх, смотря как бегут капли дождя по стеклу снаружи. — Как я таким стал?       СССР подавился чаем. Пытаясь откашлялся, ему на ум пришли «желтушные» статьи о немецкой армии и тайных разработках супер-солдат. — У тебя на лице всё написано, — тот фыркнул, уперевшись локтями в столешницу, уложил подбородок на сложенные ладони. — Такое особенное удивление в глазах и ступор, как у оленя перед фарами. — Скажешь тоже, — коммунист смахнул с усов сладкие капли. — Но угадал? — Угадал. — Видишь ли, — он устало вздохнул, будто рассказывал это не раз и не два. — Когда в тебе горит идея, и ты ведом определёнными настроениями — море по колено, кажется так у вас говорят? Но когда в один момент перед тобой рушится всё… это как смерть. Сложно объяснить, но я будто посмотрел фильм про себя. И концовка мне не понравилась. Мне не хотелось дальше играть роль того, кого в конце герой побеждает и отправляет в тюрьму или на тот свет. Роль очаровательного злодея в целом кажется соблазнительной только в текстах или на экранах. По факту, многим приходится иметь дело с последствиями. В тюрьме я ещё больше удостоверился, что такая жизнь не по мне. Она лишена красоты, счастья и прочего. Жаль, Австрии не пришёлся мой новый вид по душе. Не могу её винить, сам бы от такого ушёл. Хочется же ощущать себя, как за каменной стеной, а не под вялым тёплым одеялом.       «Нихуя себе тут охуенные истории пошли», — подумал коммунист восторженно слушая и громко сёрбая чаем. — А ты, — Рейх хмыкнул. — Как до жизни такой дошёл?       Союз не хотел откровенничать, но подумал, что тот то душу ему открыл. Некрасиво отмалчиваться, надо хоть поверхностно ответить: — Пенсия, как и сказал. Не хотелось сидеть в четырёх стенах. — И ты отправился в путь, так? С пустым рюкзаком и без плана? — А что? — СССР пожал плечами. — Не ожидал подобного от… тебя. Видишь ли, ты в своё время создал о себе впечатление человека, как сказать, увлеченного семьёй. Тем более жена у тебя — красавица. — Э, глаз на неё положил, морда? — Как грубо.       Рейх отвернулся и замолчал. Коммунист почувствовал укол совести, но тему решительно сменил: — Смотрю, растениями увлекся? — Да.       Снова тишина. Союз начал немного злиться, что ещё за показные обиды? Да и главное на что? Что не дал слюной капать на свою, пускай бывшую, но жену? — Ты пел, — Рейх, будто радио, уловил нехорошие волнения в коммунисте и заговорил. — Довольно красиво. Просто не к месту. — Благодарю, хули, — буркнул СССР, зло надкусив пышную булку.       Вкусную. Интересно, покупная? Или этот домосед-садовод и печёт теперь? Так глянуть: идеальная жёнушка. — Накормил, одел, похвалил, — промурлыкал Советы. — Ещё в постель поведёшь, вообще сказка считай. — А почему нет?       Коммунист как ни в чём не бывало рассматривал декоративные тарелки на стене. Ему показалось, точно ему показалось, что тот хотел… — Что молчишь?       СССР кинул косой взгляд в его сторону. — Я не по мужикам, — после раздумий произнёс Советы. — Я тоже.       Мысли в голове коммуниста сходились и разбегались, как тараканы в тёмной комнате. Чай что ли был насыщенным не от заварки? С чего вдруг такие предложения, ещё и с не пойми чего! Да как он, морда нацистская безбородая, смел ему предлагать такое? — Я неплохо сплю на диване, — Рейх поднялся со стула и смешливо взглянул на сложное выражение лица коммуниста. — Как гостю предлагаю тебе кровать. А при чём тут предпочтения в партнёрах?       Советы вспыхнул до самых корней волос. Вот же гад, нет, козлина! А он то подумал, что тот хочет с ним! — Ты бы видел своё лицо! — немец залился хохотом.       СССР лишь раздражённо проворчал что-то грозное, неодобрительное и обиженное. — Так о чём подумал? — Рейх вдруг упёрся ему ладонями в колени и оказался очень близко.       Так близко, что в полупрозрачных зрачках отражались голубые, почти васильковые, зрачки. — Что в постель зовёшь не спать в обнимку, — неуверенно ответил Советы. — Ты такого высокого мнения о себе? — он чуть наклонил голову к своему плечу. — Ещё как, я собой хорош. — Правда ли? — Рейх чуть скривил губу, опустив взгляд отчего коммунист мог разглядеть короткие ресницы.       Союза обуяла злость, сам не знает почему. Конечно, судить о себе со стороны сложно, когда всю жизнь смотрел лишь на одну. Лебединая верность была у него в крови, жаль в одну сторону. Интересно, а вот Рейх, был так же верен своей супруге? — Извини, — немец отстранился, вновь краснея.       СССР поймал себя на мысли, что РСФСР краснела красивее. Нежно, будто по фарфоровым щекам прошла кисть умелого художника. А этот, краснел как школьник: пунцовыми неровными пятнами, до самых ушей. — Ты там хорошо про растения читал? — Советы уперся щекой о кулак. — Может у тебя токсичное что-то растёт, что тебя так кроет? — Мне просто скучно, — Рейх обхватил свои локти.       Союз поймал себя ещё на одной мысли: раньше ему Третий Рейх виделся очень тощим, прям болезненно худым. Об этом говорили острые скулы, форма слегка провисавшая на животе и бёдрах. А сейчас присмотревшись, подумал что не так уютно большой свитер висел на плечах, а хорошо сидел на обычном, без эстетики, теле. — Вот, смешная штука жизнь, — немец прошёл немного, стал тоже рассматривать тарелки. — Раньше, я был таким… особенным? Пускай не красавец, но полный шарма и харизмы. Австрия всегда так смотрела на меня, будто скромная овечка перед волком. Напускное, конечно, она сама та ещё хищница. Может, не знаю, видела меня таким плохим, думала: исправлю его, приучу. Будет моим, с остальными зубы скалить, а мне подлизывать.       Союз хрюкнул, подавившись смехом. Скорей всего Рейх имел в виду услужливость, а не то о чём подумалось коммунисту. Тот бросил через плечо неодобрительный взгляд. — Только, — продолжил своё душеизлияние Рейх. — Не по вкусу оказался я такой. Укрощенный. И жизнь знаешь, ощущается другой. В принципе, казалось, что такого? Убрал из жизни военщину, едкие фразочки, грубость, должен же был стать лучше. А стал… скучным.       Советы смотрел на его спину, еле-еле слышно напев: — У любви, как у пташки, крылья, её нельзя никак поймать. — Тщетны были бы все усилья, но крыльев ей нам не связать. — пропел Рейх.       Между лопаток коммуниста прошли искры, кожа на руках покрылась «гусиными лапками». Спел не глубоким баритоном, скорее тенором. Но что-то было в этой секунде пения потрясающие, звонкое и искристое. Чистое. То чего многим современным исполнителям не хватало, ведь гнались они за уникальностью и экспериментами. А ведь песня — это голос души. Не просто красивое сотрясение воздуха, а эмоции. Умелое сплетение нот и слов в прекраснейшем проявлении человеческого гения. Искусство в том и искусство, что можно бесконечно точно и правдоподобно рисовать натюрморты, но в душу людям заселяются неправдоподобные подсолнухи. — Продолжай, — прошептал Советы. — С каких пор, — немец развернулся. — Ты стал ценителем музыки? — Я в своё время прошёл все круги мук и тягот освоения оперного пения. Только… только сейчас понял, зачем мне нужен этот идеальный слух. Как ты спел, это потрясающе.       Вновь покраснел. Теперь коммунист поймал себя на том, что это было… очаровательно? Искренне. Как же он это не рассмотрел?       Может, Союз просто забыл, что такое искренность? Ведь живя на цепи у правительства быстро привыкаешь делать и жить как надо, а не как хочется. Поступать как научили, а не по голосу сердца. Почему он вообще женился на РСФСР? Потому что хорошая из их «породы», славянская, будто специально подкинутая судьбой, как идеальная деталька в пазле.       Но по-настоящему хотелось бродить по миру. Стирая подошву, покрываясь пылью и запахами мест, о которых даже в книжках не читал.       А ей хотелось вон того, улыбчивого американца. В объятиях которого, она была настоящей. А не рядом с тем, с кем просто должна.       Чего же хотел сейчас Союз? По-настоящему? — Прошу, ещё хоть строчку! — прошептал СССР, поднимаясь.       Интересно, этот Рейх так же чисто и эмоционально может быть… — Думал ты — пташка уж поймалась, — Рейх попытался, но от волнения сфальшивил и совершенно стушевавшись больше прошептал, чем пропел: — Но взмах крыла — и в облака.       Советы обхватил его плечи и осторожно спросил: — Так чего ты хочешь? — Немного, — немец закусил нижнюю губу. — Развеять скуку. На одну ночь. — Почему со мной? — Союз усмехнулся. — Не знаю, — он чуть приблизился, осторожно. — Так осточертела эта пенсионная жизнь. Увидел тебя и вскипело, веришь ли? Разозлился правда с чего-то, по-привычке. А теперь думаю, почему не дать случиться этой ночью какому-нибудь безумству. Тем более, м-мм, я знаю: ты уйдешь. С другими так бы и не получилось. — Довольно расчётливо, — коммунист играючи подстегнул его. — А с чего взял, что захочу с тобой? — Скажешь «нет» и ладно. Не теряю ничего.       Советы думал, но мысли отмёл в сторону, рассудив: вот сейчас поцелует. Если не встанет желчь поперёк горла, не захочется оттолкнуть: пускай. Он приблизился, подметив, что когда одного роста с партнёром лишаешься какого-то ощущения властности над ним. Рейх поднял голову и первым толкнулся губами в чужие губы. СССР замер вслушиваясь. Ни трепета, ни отвращения. Хорошо, но и нежности он не ощущал. — Как-то пусто, — уныло прокомментировал немец.       Союз обхватил одной рукой его шею, другой уперся в стену. Поцеловал первым, пытаясь распробовать. Обхватил, толкнулся, чуть отстранился. Смочил мокрым языком губы, чтобы поцелуй не ощущался таким сухим. Поцеловал уже глубже, ближе. Двинул головой, пальцами чуть взъерошив жесткие крашенные волосы. Рейх ответил вздохом внутрь, обхватив ладонями широкую спину. Коммунист поймал себя на смешной мысли, что оба были не юношами, но вели себя сейчас как неопытные школьники. Просто пытаясь делать что-то, как видели у других. В кино, к примеру. Там целовались эффектно, громко, нутро сводило от чужих чувств. Хотелось потом так же, с похабным чмоком, чтобы у партнёрши сексуально изгибалась спина и лицо отражало высшее наслаждение. Но Союзу никогда не нравилось «толкание губ» перед сексом. Долго, стоишь ещё как дурак губами шевелишь прикидывая, как ещё долго надо? Когда достаточно? Хоть кодовое постукивание по плечу придумывай. — Слушай, — вдруг прошептал Рейх, прижавшись щекой к его щеке. — Никогда не нравились долгие поцелуи. Может в спальню уже пойдём?       СССР ощутил особое чувство: среднее между восторгом и благодарностью. Только как пойти в спальню? Вот так же мокро и рассеяно целуясь? Может на руки взять? А не надорвётся ли он? Немец явно не пушинка. Просто пойти бок о бок, как на прогулке? Как же всё-таки много неловкости в жизни, в которой ни в книжках не напишут, ни в кино не покажут!       Рейх взял его ладонь в свою и уверенно повёл за собой. Молча и без кокетливых повиливаний задом. Хотя с чего вдруг? Кого, кого, а секс-бомбу из себя он никогда не строил, шлюху — и подавно. Советы почесал затылок: а каким он вообще был? Он то его видел, раза три всего. И то — в зале, на деловых совещаниях. Коммунист силился вспомнить, может он как-нибудь изгибался над бумагами перед ним? Нет, смотрел на него как все смотрели друг на друга: безразлично. Парой фраз может перебросились ни о чём. Хотя о чём, о женах! Точно, Рейх выглядел таким человечным, когда в первую встречу достал кулон, такой с местом для фото, и показал Австрию. У него была тихая улыбка на лице, какая-то приемлемая гордость. Вежливо произнёс комплимент на фото РСФСР, которое показал Союз.       С чего вдруг они возненавидели друг друга?       Война? Да, приходилось убивать. Много немцев полегло от руки Союза, но как иначе? Они стреляли. Они напали. Что ему ещё делать оставалось? Жить хотелось, хотелось чтобы соотечественники жили. Чтобы сын рос свободным. Но войну не он хотел.       И Рейх не хотел. — Ты о чём задумался?       СССР выпрямился, часто моргая. С удивлением обнаружил что уже сидел голый на кровати, напротив стоял обнажённый немец. На рефлексе что ли разделся… — Странный вопрос, — коммунист развёл руки. — Вот когда человека спрашивают: «о чём задумался?», чего ждут? Какого ответа? Вот он может миллисекунду назад думал о глобальном потеплении, но именно на момент самого вопроса: занесло на размышления о пенисах дельфинов. Вот что ему отвечать? — Ты думал о пенисах дельфинов? — Рейх задумчиво прижал палец к губам. — Хотя признаться честно, они довольно странные. Есть о чём подумать. — Так, блять, — Союз указал рукой на себя. — Подумай лучше о обычном члене и точнее о том, как пользоваться. Точнее, как нам с тобой трахаться. — А как? — Действительно.       Блондин сел рядом, прижимаясь плечом к плечу. Советы скосил взгляд: спортом что ли занимается? Тело рельефное, сухое. Обманул уютный свитер. Сам коммунист у себя с досадой отметил складку пуза и полное отсутствие бугристых мышц. Без жирка, да, с пешим образом жизни такое не наешь, но и без атлетических красот. Так же отметил, что член у немца был интересный: прямой, как стрела с прожилкой от аккуратной головки и на половину в тон кожи тела, а другая темнее, будто загорелая. У него-то было всё стандартно, без роскошной длины или ширины, кривоты или расцветки. Член как член. — Кто-то должен принимать, — Рейх положил ладонь на колено Союза. — Даже не пытайся, — зло прошипел Союз. — Какой злой сразу. Камень-ножницы-бумага? — Одна попытка. — А если ничья? — Значит — спина к спине и в ладошку.       Рейх двинул бровями вверх, но смолчал, поднимая сжатую в кулак руку. Пара движений под всем известное «камень-ножницы-бумага» и он выбросил ножницы.       Союз кулак не разжал. — Будь нежен, — немец покорно лёг на спину и добавил: — По-началу. — Любишь жестко? — поинтересовался коммунист, решительно нависнув. — Раз уж развлекаемся, то по полной.       Советы подумал, что вот дела: утром выходя из вагона он планировал вкусно поесть и хорошо отоспаться. А вон как всё вышло. — Мне кажется, вот так просто нельзя, — произнёс Рейх, раздвигая ноги. — Мне постучаться что ли? — Всё настроение портишь, — немец вздохнул. — Поёшь красиво, а вот разговариваешь… — Идеал не без изъянов, — Союз осмотрелся. — Может у тебя крем какой есть? Вроде так надо, как с подшипником. — Крайне лестное сравнение, спасибо. — И всё же?       Рейх встал с кровати, уперевшись руками в бока осмотрелся. Решительно направился в ванную, позволив коммунисту лучше рассмотреть себя со спины. Союз покивал своим мыслям, приняв что зад у немца очень даже ничего. Держать будет приятно. — Сойдёт?       Он держал в руке светло-коричневую баночку, с прозаичной надписью «Вазелин». — Скуку до того разгонял морковкой или огурцом? — ехидно поинтересовался Союз. — Защита от трения, — немец показал рукой себе на ноги. — На велосипеде иногда натирает. — Весьма по-немецки, — коммунист закатил глаза.       Когда Рейх вновь оказался лежащим на спине, с раздвинутыми ногами, Советы открыл баночку и окунул два пальца внутрь. Подумав, осторожно поставил предмет на пол и опустил руку к промежности немца. Неспешно обвёл кольцо мышц, мягко надавил. Рейх зажмурился, кажется задержал дыхание. Союз неторопливо протолкнул пальцы глубже. — Ты горячий, — коммунист с интересном рассматривал как пальцы туго погружаются внутрь.       Коснулся большим пальцем небольшого участка кожи. Гладкий, будто ребёнок. Бывают же такие. Хотя присмотревшись, увидел на пахе блондина тёмные очень редкие завитки. Союз повинуясь порыву наклонился, цепляя губами кожу на рёбрах. Еле ощутимо куснул, одновременно двинув рукой. Горячие стенки плотно обхватывали фаланги, ощущалось движение мышц, в попытке вытолкнуть инородное из себя. Он двинул рукой глубже, агрессивнее. Чуть достал и вновь с силой толкнул внутрь. Рейх застонал, но бедрами двинул назад. — Неприятно? — поинтересовался СССР, приподнявшись. — Нет, — с придыханием ответил тот. — Странно. Не знаю, как.       Союз снова двинул рукой. Короче, медленнее. Чуть повернул кисть, изгибая пальцы внутри. Надавил подушечками, с интересом услышав больше не стон, а всхлипывание. Рейх зажмурился, выгнулся в пояснице.       Коммунисту это понравилось. Он двинул пальцами резче, ещё, с каждым разом ощущая меньше сопротивления. Двигая рукой, немного возвысился над партнёром наблюдая эмоции на лице: брови заломились, лицо покраснело до самой шеи. Он чуть открывал глаза и тут же, как судорожно, зажмуривался. Союз убрал руку, замерев. Выжидал, сам не знал чего. — В-вставь свой, — Рейх покашлял, подогнул ноги, рассеяно сжал мокрыми ладонями покрывало.       Советы понял, что хотел. Навис над ним, носом прикоснулся к горячей коже щеки немца. Шумно выдохнул, отметив приятную, даже лестную дрожь, под собой: — Чётче. — Трудно. — Пересиль. — Это слишком, — прошептал немец, взглянув глаза в глаза. — Уж постарайся.       Рейх облизнулся, двинулся вправо-влево, продолжая крепко сжимать в ладонях ткань. Внутри у него явно стоял порог, который переступать не хотелось. Но желание перебило все запреты и установки: — Хочу ощутить т-твой член, — он с вызовом взглянул в васильковые зрачки.       Союз улыбнулся, впервые за всё время здесь. До того, то ухмылка, то усмешка. Просто именно сейчас мышцы расслабились, и уголки губ сами поднялись в приятной эмоции. Он закрыл глаза, мягко наклонившись к губам Рейха. Поцеловал, потому что захотелось именно сейчас. Ласкал легко, игрался будто. Пальцы Рейха огладили его спину, мягко очертя перешли к животу. Неумело обхватил двумя руками его член, чуть щекотнув у основания. Советы фыркнул, немец изогнулся подняв плечи, спокойно произнёс: — Стараюсь же. — Щекотно. Я не смеюсь над тобой. — Тебе так нравится? — немец легко чуть прикусил его нижнюю губу, с нажимом двигая руками. — М-мм, чуть крепче, я не фарфоровый. — Я тоже хочу.       Союз покорно обхватил чистой рукой его член, крепко и уверенно двинув нежную кожицу. Мгновенно ощутил, как и без того упруго стоявший орган дёрнулся в его ладони. Рейх вздохнул, попытался отвернуться. Коммунист прижался к его шее, широко лизнул, тут же сладко прихватив кожу. Ощутил ртом как похабные поскуливания прошли откуда-то снизу к приоткрытым губам немца. Тот открыл их шире, соблазнительно округлив и вытолкнув более длинный звук. Его руки рассеяно пытались сжать член Союза, но только неловко массировал. Советам нравился звук, будто ловя его слухом осязаемо впитывал в себя. Внутри пекло. Он мягко гладил член Рейха, продолжая терзать кожу шеи губами. — Ты з-з-… а-абожемойкакхорошо… забыл. — Сейчас, — коммунист несильно укусил его и тут же шумно выдохнул тому в ухо, бархатным рыком: — Хочешь чтобы я вставил свой член? — Даах.       Тело Рейха было уже горячим, но сейчас на коже выступила крошечная россыпь влаги. — Хочешь кончить с моим членом в тебе? — не унимался коммунист, покусывая мочку и медленнее лаская рукой.       Пока и вовсе не сжал у основания. Немец часто задышал, попытался толкнуться, чтобы стряхнуть крепкую хватку. Но лишь усугубил ощущения давящего мучения. Руки безвольно опустились, он сжал собственную грудь, оставляя алеющие полосы. — Да, хочу-хочу-хочу, — как в горячке быстро зашептал он.       Союз отпустил его. Щедро смазав себя, тут же пристроился. Вошёл мягко, крепко одной рукой придерживая себя, другой ногу Рейха, что так и норовил выскользнуть из-под него. Он мычал, кусая свои губы, изгибался в пояснице и неловко уперся ладонью в чужой живот. Метался между желанием послать и взмолиться в громком крике.       Союз вжался до конца, яростно выдохнув. Дрожь внутри смешанная с естественным теплом растекалась по его члену, впуская в нервные окончания волны чистого экстаза. Позвонки сжало от острого желания вдалбливаться до хруста собственных костей. — Пожалуйста, — всхлипнул Рейх и открыл глаза.       Он посмотрел в его лицо. Его взгляд был влажный от пробивных чувств, которые он не знал как выразить. Кусал губы, постанывая, но не в силах подобрать слов. Союз вновь наклонился, обхватив мокрыми ладонями его лицо. Коротко поцеловал, с чувством сделав первый толчок. Рейх благодарно толкнулся губами в ответ. Союз повторил, только уже крепче целуя, языком скользнув по чужому языку в нежно расслабленном рте. Он толкался бёдрами коротко, но с силой, до звучных шлепков. Ощущал животом, дрожь, губами — бесстыдные звуки удовольствия. От макушки до поясницы росло колющее нервное возбуждение, невольно усиливал толчки. Но тут же замедлялся, беря глубже, спешно ловя поскуливание и обессиленные движения бедер на встречу. — Скучные так не стонут, — зашептал Союз, вылизывая, целуя подвижные губы под собой. — Нет, они так чисто, так красиво стонать не могут. Тебе нравится? — Прошу. — Рейх стыдливо сжался в его руках. — Брось, скажи, скажи как думаешь! Что думаешь, сейчас, ощущая, как я до самого конца вхожу тебя? Как мой член касается тебя там, где никто бы никогда не коснулся? А?       Голос Союза из шёпота срывался на утробный рык. Поясницу начало сводить от постоянных поступательных движений. — М-мхм, точно не о дельфинах.       Он замер. Двинул бровью, пристально всматривался в глаза немца. Тот поджал губу, пытаясь сжать вытягивающиеся улыбку. Коммунист фыркнул. Уперевшись лбом в его лоб, сдавленно засмеялся. Жмурясь, позволил себе более мягкий темп, вслушиваясь в тело под собой. С удивлением ощутил, как Рейх обнял его шею. Союз посмотрел в его глаза, мягко очертив пальцами подбородок, выше. Смял нежно блондинистые волосы. — Делай как хочется, — немец улыбнулся.       СССР закрыл глаза, вжимаясь в его плечо. Он чередовал мягкие и длинные толчки с короткими и очень быстрыми, пытаясь уловить тонкую грань удовольствия и предела. Рейх глубоко стонал, слишком крепко хватаясь за него. Союз ничего не сказал против, лишь сильнее обхватив мокрую талию под собой и уже бесстыдно, по-звериному мощно, может до боли, вколачиваясь в обессиленное тело.       Советы задумчиво следил, как скользит секундная стрелка по кругу циферблата. Когда они пили чай, там часы показывали девять вечера. Эти с издевательской ленью показывали, будто прошло минут десять, не больше. Но ему то казалось, что прошла вся ночь. По привычке почесав затылок, чуть повернул голову. Рейх лежал на боку, спиной к нему. Хоть коммунист и не видел, но был уверен, что тот не спит. СССР взглянул на будто подтаявшие мышцы под бледной кожей, на дрожащую ногу. Подумал, что это лестнее, чем слова восторга после бурной ночи. Впервые он ощутил себя… способным в кровати. Что это не просто «супружеский долг», а нечто особенное. Правда в какую категорию отнести? Развлечения? Грубо. Романтические? Не с ним же. — Спать охота, — прохрипел Рейх. — А сна не в одном глазу. Как так?       СССР пожал плечами. — Спой, пожалуйста, — его голос становился тише. — Не хочу запомнить только потрясающий секс и молчание под боком. Можно ещё монетку в копилку безумств этой ночи?       Союз хмыкнул: мир в этой комнате ощущался другим. Может потому что спальня напиталась запахом пота и страсти двух тел? Или дело было в том, что они вот так спонтанно, но без страсти и прочего взяли и занялись сексом? В ночном сумраке виднелось что-то осязаемое, пластичное и легкое, как мимолетное касание шёлка. Только не кожи, а внутри. Не органов, нет, незримого и неизученного. — От края до края… — СССР прокашлялся, устроился поудобнее на спине. — Небо в огне сгорает.       Он пел. Хотя казалось в потолок, сам с себе. Но звук не расходился эхом по комнате, он лился водой из наклонённого кувшина. К ушам того, кто очень трепетно его слушал. — Засыпай, на руках у меня засыпай. Засыпай под пенье дождя.       Почему бывает так, что текст и песня тебе сначала просто нравятся. Банально, попадают в ритм твоего сердцебиения, резонируя. Но стоит чему-то случился в жизни, даже не сильно значимому, но удачно услышанная или вовремя совпавшая песня обретает особый смысл в твоей душе. Начинает казаться, будто исполнитель и его группа, как ненормальные следят за тобой, тщательно записывая каждый шаг и в один момент выстреливают своим произведением, попадая в самую пылающую или ноющую холодом точку. Загадка. Вот и сейчас простая песня, вдруг в душе Союза обрела смысл. Как простой осколок зеркала вдруг напитался гранями блеска бриллианта. -…Ты найдешь — потеряный рай.       Последнюю строчку он прошептал, мягко поднимаясь с кровати. Рейх спал, спрятав лицо в подушке, крепко одной рукой её сжимая. Советы приподнял плед с другой стороны и укрыл его. Ненадолго замер, осторожно всматриваясь в безмятежное лицо. Ждал. Но хмыкнув своим мыслям, бесшумно покинул спальню. Немного погодя и дом.       Куда его поведёт дорога? Как далеко. Пойдёт ли он по тем же дорожками, возвращаясь в пройденные места или так и будет вольным путником до той ночи, пока не откроет глаза? Он не знал. Не хотел знать.       Но верил: сколько не будет городов, сколько взглядов и улыбок не будет ловить в лицах случайных слушателей, ему всегда будет казаться…       Где-то в Германии искренне, самым чистым голосом напевают ему в ответ.