Два шага — и гаснет свет

В его мире дождь идёт нечасто, срываясь с неба крупными каплями только в особые, очень нужные кому-то свыше, моменты. Антон дождь не любит. Ему он кажется противным напоминанием о том, что мир их неидеален и скверен, наполнен зависимостями и страхом. Ведь для чего на самом деле нужен дождь? Конечно же, не для того, чтобы сидеть красиво на парковой лавочке и наблюдать за мокнущими кронами деревьев. Этот слащавый и слишком пафосный для их никчёмного существования смысл, придуманный оптимистами, по мнению Антона, развращён до невозможности и романтизирован в край. А дождь ведь, на самом деле, если не падать в раздражающие сантименты и не пытаться найти хорошее там, где его нет, — та ещё зазнавшаяся особа. Ведь как же это мерзко и надменно с его стороны: приходить лишь раз за долгие дни, хлюпая стекающей в лужи влагой, и снисходительно продлевать жизнь увядающим росточкам, деревцам и траве, иногда пополняя заодно и водные запасы человека. Тяжело и сладко быть звеном в бесконечном и странном круговороте. Если бы дождь не был явлением неодушевленным, Антон бы сказал, что у него комплекс Бога, не меньше, однако и без того вся концепция природных явлений, управляющая жизнью, определяет такой диагноз как минимум для того, кто её создавал. В том, что делал это Бог, Антон конечно сильно сомневается, но иначе объяснить ничего не может – к чёрту физику, в ней правды нет, только очередная попытка дать всему название и разложить по полкам. Но весь их мир, которому ученые приписывают непонятные законы, работает точно на каком-то магическом топливе, на чём-то большем, чем факты, чем наука. Это кажется невероятно странным, потому что всего в кажущихся нескольких метрах, хотя на деле за миллиарды световых лет, если не веков, от него, за барьером, где прячется что-то иное, более примитивное, никакого дождя не существует в помине. Там люди просто не думают о том, как бы подвести всё к логике, упереться в неё носом, чтобы не бояться и не трястись. Они, сверкая рогами и чешуей, читая чужие мысли или просто сливаясь с пространством, живут так, что никакие природные законы им указывать не могут. И это более честно, потому что и не должны. Пахнет ужасной несправедливостью, но Бог, видимо, закладывает в это чудовищное разделение какой-то свой, особый смысл, который слишком тяжело понять. Иначе всё это не больше, чем насмешка над разумом. Тогда, быть может, разум и не управляет всем остальным? Антону кажется, что тот другой, параллельный мир, совершенно точно лучше его мира. Он словно сказочный, придуманный чьим-то воспалённым фантазией мозгом и реализовавшийся исключительно на страницах книги, максимум фильма с дорогими спецэффектами. Но он существует на самом деле, как существует сам Антон, для которого тайна, оберегаемая ото всех остальных людей, вовсе не тайна. И для него это знание – пытка, потому что там, в более простом, ярком мире, он видит что-то лучшее, чем в пейзажах вокруг. Города, страны за барьером манящие и такие до боли в мыслях недостижимые, что плакать хочется и биться головой о бетон. Выпархивающие из-за завесы люди, звери, птицы – все говорят, что здесь, в реальности, гораздо лучше. Только переступая порог, они сразу заходятся в восторге и чуть не взрываются от счастья, оттого, что им выдалась возможность побывать здесь – в нормальном, не загрязненном свободой месте. И Антон этот восторг считает полностью ошибочным, потому что все существа со светящимися радостью глазами, отказываясь от собственных особенностей, по его мнению, совершают ужасную глупость. Они покидают место, в котором палитра более красочная, чем когда-либо может быть здесь, и перешагивают разделяющий миры барьер по доброй воле, ничего здесь не имея. Что ещё более странно – без сомнений. И они верят почему-то, что попадают куда-то, где лучше, чем дома. Но так же, как каждый посетитель восторгается, Антон ненавидит место, в котором родился, потому что каждый его закон, даже законы природы, выглядит жалко, глупо и неправильно. Дождь ужасен по своей натуре, как и солнце, потому что вместо простого издевательства над всё теми же несчастными, он даёт надежду, прячась под маской лжи и лицемерия. Антон недолюбливает море, которое и видит-то всего лишь раз, но сразу же отрицает как явление, потому что то, беззаботно выходя из берегов, затапливает всех, на ком нет ни оплошностей, ни грехов, и сочувствия в нём при этом нет ни капли. Он ненавидит звезды, слепящие глаза, и луну ненавидит, которая не даёт скрыться под покровом ночи. Это всё невероятно глупо, потому что ничто из всех этих вещей на самом деле не может изменить природу своих действий, и требовать от камня не быть камнем, а от солнца так ярко не светить – по меньшей мере идиотизм. Но Антон оправдывает себя тем, что ненавидит он и людей тоже. Вполне себе реальных таких, дышащих, живущих. За это больше всего обидно, потому что в детстве он их любит, почти всех, безусловно и искренне. Антон помнит ещё, как впервые слышит чьи-то тихие разговоры из своей кроватки, как ощущает тепло, будто бы от чужой кожи, но глубже – от чувств. Помнит, как в самом начале жизни его манит непосредственность и нежность во взглядах. И снова больно становится, потому что и тут выявляется лицемерие позже. Поглощающее, зияющее, всеобъемлющее. Людей Антон оправдать не может – не хочет, не планирует. И ненавидеть становится легче. Как и отрицать их существование. Жестокость, открывающаяся ему немного раньше, чем он успевает укорениться в любви и радости, не может не оставить след. И в итоге Антон закрывается так глубоко в собственном коконе страха, что даже начинает забывать постепенно, чего боится на самом деле. Работа помогает, хлопая по плечам с уверенным «всё верно, всё правильно», и ему незачем даже пытаться распутывать нити, которыми он сам себя пришивает к палящему отрицанию, к отговоркам. В какой момент для Антона его собственный мир перестает существовать, он не запоминает, зато запоминает точно, как однажды просто встаёт, перекидывая взгляд через десятки раскинувшихся крыш, и понимает: не его это. Совершенно. Не его люди, вечно плюющие ядом и моргающие на любое честно произнесенное слово, не его природа, такая по-больному зависимая от самой себя, и не его выбор – где родиться, когда и для чего. Даже стоять на крыше, ощущая щеками исходящий от всегда приоткрытого портала жар – не его желание. Ему просто говорят однажды, что он должен, а сопротивляться как-то… лень. Да и не представляет он, что так можно, если честно, совсем юный ведь, ведомый. А потом минута тянет час, день, годы, и становится так привычно, что противное, вязкое чувство обмана не справляется, уступая место такому никчёмному – «пусть уже будет так» – смирению. И Антон с каждым днём, в который грезит о мире по ту сторону манящего барьера, ненавидит себя всё сильнее. За смирение ненавидит, за беспечность, за ненависть ненавидит даже. Он просто кричит на камни, заставляя их камнями больше не быть, стоит на крыше невероятно высокого здания и смотрит на мир под собой, чтобы окончательно не сойти с ума. Осознание бесполезности, а ещё жалость к самому себе, ничем, правда, не подкреплённая, растекающаяся бесформенной кляксой по организму, подпитывает почву к прокрастинации, и Антон уже даже гостей встречает без дежурной улыбки, с сухим только «Здравствуйте, как чувствуете себя?», согласованным с протоколом. Он не двигается в мире, где был рождён, спускаясь иногда в своё тёмное, тусклое жилище, чтобы хоть коротко переспать с роящимися мыслями в голове и вернуться обратно, на крышу, чтобы болванчиком кивать пустоте вокруг и рычажку портала, распахивающему и без того всегда приоткрытую дверь. Чтобы через неё впустить в новую жизнь кого-то вдохновлённого, переродившегося – дарит эту возможность всем, кроме себя. И всё это кажется Антону краем, верхом проблемы, дальше которого только смерть, несущая за собой подобие освобождения, такого, правда, жалкого, что единственно хочется сказать «не надо, оставьте себе». Но на деле оказывается хуже. Оказывается, что чувствовать что-то, кроме ненависти и тоски, сложно, и это понимание обрушивается на неподготовленного Антона слишком внезапно, слишком тяжело. Когда он видит Арсения впервые, в его, настоящем мире идёт даже не дождь – снег валит хлопьями, и каждая снежинка светится своей чистотой в контрасте с ярко-красным сиянием портала, полупрозрачно намекающего на то, что за ним изменилось нечто поважнее, чем вид, открывающийся на узкий коридор, приводящий всех желающих в пространство, похожее на пещеру. Не с тупиком, правда, а со входом в новый мир. За пеленой виднеется совершенно незнакомая, новая фигура, ровно замершая спиной ко всему, и Антону в том числе, и изменение в чём-то таком устоявшемся, как невольный напарник по другую сторону, кажется даже слишком интересным. Потому что, насколько известно Антону, хранителей сменять нельзя. Ещё в далёком детстве ему говорят, что он рождён и выращен одновременно с другим, невероятно далеким и загадочным человеком, для миссии важной, но до зевоты скучной. И вот теперь с другой стороны стоит почему-то кто-то ещё, совсем не тот привычный парень с тугими дредами и татуированной шеей, а кто-то мягче, легче, проще. А видимой причины такой перемены нет и вдалеке даже не виднеется. Как обычно, всё приходится принимать как данность, самому разгадывать загадки и ни на один свой вопрос, направленный в пустоту, не получать ответа. Антон бесконечно долго всматривается в портал, и, когда незнакомый человек оборачивается, всё, включая красный цвет, мир вокруг и снег, обжигающий холодом кожу – всё это приобретает совершенно иной смысл. Ему улыбаются так тепло, что даже снежинки, заторможено падающие на поверхность крыши, удивляются, как у них получается не таять. И этот взгляд – открытый, добрый как будто, честный – направлен прямо на Антона, и это первый раз, когда кто-то смотрит на него так – заинтересованно по-настоящему. Смущает отчего-то даже сильнее, чем вскользь брошенные гостями другого мира комплименты. Зацепиться за одну единственную улыбку кажется глупостью, но Антон признает, что он глупец. А ещё мальчик глубоко несчастный, брошенный под поезд одиночества без права на спасение и быстро всеми забытый, как будто не нужный ни для чего больше, кроме как открывать дурацкий портал. Поэтому он хватается за молчаливое приветствие, впивается в него пальцами, прокатывает по сознанию несколько раз подряд и чувствует, что всё ещё путается во всем этом и боится. Чего конкретно – не знает. Через какое-то время у незнакомца за барьером лицо принимает чуть более чёткие черты, образ его, какой-то утончённый, вычурный даже, отпечатывается в памяти на всякий случай, а ещё Антон уверяется, что глаза у него – светлые. Через призму карминового радужки не видно, но чужие глаза отчего-то так ярко блестят, что перепутать невозможно – они точно светлые. С тех пор всё становится немного другим. Понять, почему небо кажется чуть более голубым, солнце чуть более жёлтым, а портал насыщается красным, Антон не может. Он вообще не понимает, если честно, почему так зацикливается на цветах и почему ему так важно внезапно становится узнать, какого именно оттенка глаза нового знакомца. Возможно, свою роль играет надоевшее за годы чувство ненужности, притупляемое только сменяющимися на выходе людьми, что иногда придерживаются за Антоново предплечье и слушают приветственную речь. Но каждому ведь ясно, что это совсем не то, и хочется подпустить кого-нибудь ближе, а мелькающим в потоке незнакомцам это не нужно. У них впереди новая жизнь, свет, долгожданная реальность, и поэтому привязываться к ним нельзя. Им, хранителям, вообще ничего нельзя: нельзя общаться, нельзя брать выходных, нельзя отказываться от работы или делать что-то сверх меры. Им можно только солдатиком стоять по стойке смирно на одинокой высокой крыше и ждать, пока кто-нибудь пройдет мимо, чтобы помочь и направить. Антону его работа кажется бесполезной на самом-то деле, потому что все эти существа могут и без пресловутой поддержки пережить переход. Конечно, тяжело держаться на ногах, когда у тебя слезы из глаз вымывают черноту или жабры на горле зарастают, скрываясь от мира. Но нет в этом ничего смертельного, по крайне мере, раньше не бывало – и без хранителя справились бы, если портал не надо было бы закрывать. Бесит невыносимо, потому что смысл этого всего Антон до конца никак не может понять, но почему-то следует всем инструкциям беспрекословно – сотрудник месяца, будь у них такое звание. И чем дольше длится рабочая пытка, чем чаще люди уходят вдаль, навстречу большому приключению, тем более несчастным себя чувствует парень, обречённый на вечное страдание, тем труднее ему с каждым днём монотонно дергать рычаг на двери меж двух миров и убеждать себя в том, что всё не напрасно. А потом, в какой-то очень размытый временными рамками момент, в жизни его появляются чужие взгляды, неожиданно приятные, долгие, изучающие как будто. Взгляды, принадлежащие хранителю из такого желанного Антоном мира. Им друг друга никогда не слышно. Они не знают даже имён. Но новый человек по другую сторону барьера смотрит своими светлыми глазами постоянно, улыбаясь, помахивая, завлекая в странное невербальное общение. Кто-то, кого там быть не должно по одному из многочисленных правил, вбитых в голову, смотрит на Антона со смесью жалости и беспокойства и иногда заламывает пальцы, бубня бесполезные слова себе же под нос. В таком негодовании Антон необъяснимо чувствует поддержку и отправляет в ответ улыбку более откровенную, чем та, которую дарит обеспокоенным гостям другого мира. Их игра в гляделки затягивается на часы, которых становится в сутках слишком мало. Они отвлекаются, двигаются заторможено, забывают, что у них вообще-то есть куда большая цель. Но Антон всему находит оправдание, решая дать себе поблажку на убивающей работе хоть раз в жизни и послать правила не совсем к чёрту, но на дорогу, по которой он иногда ходит. Вскрыться хочется уже не так сильно. У Антона внутри что-то распускается слегка, когда он подходит к барьеру почти вплотную и машет ладонью в знак приветствия. А потом лопается, разрушается и умирает, когда в ответ он получает точно такой же взмах руки. Им нельзя разговаривать, но Антон всё чаще задумываться начинает, что, будь у него возможность, он нарушил бы запрет – хоть узнал бы чужое имя. Но это оказывается не нужно, потому что в один из солнечных дней, отличающихся своей обыкновенностью, выходящая из портала женщина с отливающей ярко-розовым кожей и глазами, такими чёрными, что не сравнимы они ни с одной ночью в их мире, говорит, мягко улыбаясь: — Здравствуйте, — она придерживается за чужое плечо после выматывающего перехода, и кожа её белеет слишком стремительно, — вам просили передать, что человека с той стороны зовут Арсений. Сердце сжимается, и когда Антон оборачивается на расходящийся волнами портал, у обретшего теперь имя хранителя на лице светится такое счастливое выражение, что не улыбнуться в ответ на хитрость не получается. Хотя эмоции, разбредающиеся в голове хаотичным вальсом, захлестывают такие, что улыбка едва ли подходит им. В Антоне кипит растерянность, смущение и даже страх. Снова. Ведь вряд ли ему с Арсением можно даже так контактировать. Наверное, им даже махать друг другу нельзя. Но правила нарушает в итоге не Антон, поэтому становится как-то проще, и вскоре постоянно сопровождающий хранителя страх сменяется на благодарность. С течением дней жить становится всё легче. Пропадает куда-то депрессия, заставляющая устало хмуриться каждые пару часов, появляется улыбка, очень похожая на счастливую, а ещё какое-то странное чувство подъема наполняет всё тело. Конечности утром уже не такие тяжелые, в горле нет мешающего комка, и голова не болит практически, свободно пропуская мысли, до этого стоящие в плотном заторе. Антон каждое из внутренних изменений чувствует остро, отмечает в отдельный воображаемый блокнот и следит, чтобы те не прекращались, не отстаивались в сторонке, пока жизнь проходит мимо него. Для этого он светит своими зелёными глазами, которых Арсению наверняка тоже не видно сквозь насыщенно-красную пелену, и притаскивает на крышу тонюсенький детский альбом с чёрным маркером. Оказывается, что в одном из подвальных помещений продают канцтовары, в малом ассортименте, правда, но открытие всё равно неплохое. Антон долго думает, что такого хочет написать, потому что листов у него в запасе всего двенадцать, а выводить буквы придется крупно, потому что маленькие будет сложно разобрать с другой стороны, с его почерком точно. В итоге на всю страницу растягивается только банальное и немного корявое из-за подрагивающих пальцев «Привет», но, когда Арсений, долго всматриваясь в написанное, наконец, беззвучно для Антона, но точно очень заливисто для себя самого, смеется, решение это нарекается самым верным решением в жизни. Больше в тот день Антон написать ничего не решается, но они гораздо чаще, чем делают это раньше, переглядываются друг с другом и шлют ухмылки, немного игриво даже. А на следующий день Арсений приносит с собой толстую, в противовес альбому, тетрадь и улыбается уже по-доброму как-то. Спокойно. Доброту, на самом деле, Антон замечает нечасто, поэтому в её искренности у него уверенности нет. Он не знает даже, так ли она выглядит. Но ему хочется думать, что Арсений, хвастающий ямочками с другой стороны портала, честен, когда пишет на листе горизонтально: «Теперь мы наравне». То, что Арсений и потом, ещё день спустя, приносит с собой ту же тетрадь, удивляет не сильно. Антон не сразу, но признаётся себе в том, что нечто подобное даже ждёт. Для него продолжать неловкие переписки – важно, и он надеется, что это не выглядит совсем безнадёжно, когда приносит сразу два альбома вместо одного. Про запас. Хочется верить, что ему не мерещатся все те намеки и сигналы, что подаются с другой стороны, и чистая бумага им двоим ещё пригодится. Стеснение постепенно отступает с каждым исписанным листом, и в конце третьего дня они уже оба смеются над ошибкой Антона во фразе «до свидания», которую тот второпях пишет как будто бы слитно. В совокупности всего за несколько часов Арсений рассказывает о себе больше, чем предыдущий коллега за годы. Он дарит так много необходимого общения, не говоря ни слова, и спасает от одиночества одними только взмахами рук. Постепенно единственным смыслом приходить на крышу становится именно это общение. Кто бы узнал, как Антон влюбился в разговоры через альбомные листы, в приветственные жесты, в слегка размытый силуэт, в глаза, цвета которых ни разу не видел… Он и Арсения-то по-настоящему не видел ни разу, но это и не нужно – хватает ощущения, появившегося на крыше и плотно там обосновавшегося. Ощущения любви. Раньше у Антона – ничего. Ему всучивают в хлипкие ручонки жалкую и непонятную цель «охранять переход миров» и оставляют в одиночестве. Ему запрещают говорить, запрещают привязываться, запрещают жить. И он, как самый послушный мальчик, не знающий, что может быть как-то ещё, просто существует в этом большом запрете, едва ли не на дыхание, мечтая однажды слететь с злосчастной крыши прямо вниз. А потом в чётком дневном распорядке появляется нечёткий Арсений, которого, видимо, забыли натаскать в правилах и законах. Которому забыли расписать в красках все эти «нельзя». Такой общительный, участливый, простой, играющий бровями. Он волшебный, когда качает снисходительно головой на каждую Антонову ошибку и ещё когда танцует… Это странно, потому что музыки, под которую он это делает, никогда не слышно, но каждое движение его завораживает само собой – он сам музыка. И Антон смотрит на него в эти моменты так открыто заинтересованно, так бесстрашно, что никакие правила не мешают ему, не могут остановить. На самом деле, чем дольше продолжается их странное общение, тем сильнее Антон недоумевает: зачем вообще нужны правила. Кто придумал, что им нельзя друг друга услышать, увидеть, почувствовать?.. Арсений будит желание жить, вытаскивает из глубин сознания, показывает, что одиночество – это не выжженное на судьбе клеймо, а просто трудность, к тому же временная, и что бывает по-другому, по-хорошему. Антон влюбляется в то, каким он становится: открытым, радостным, счастливым. Влюбляется в плавные движения кистей, в почерк, аккуратный и небрежный одновременно, в их веселые игры, заключающиеся в чтении по губам. В футболки с разными надписями, в родинки, в почти всегда открытые щиколотки. В какой-то момент, когда вещей, на которые можно отвлекаться, просто не остаётся, когда Антон признаёт, что облюбил уже каждую часть человека, скрытого злосчастным порталом, когда чужое имя в голове становится первым перед сном и после сна, он понимает, что влюбляется не просто в смех, глаза и ощущения – он влюбляется в самого Арсения. Целиком. Осознание мягенько ударяет его маленьким молоточком, ставя мысли на нужные полки в голове, и Антон принимает это с максимальным героизмом, без отрицаний, отговорок и объяснений, просто как факт. В их разговорах после этого ничего не меняется, но смотрит Антон слишком по-другому. Дольше, глубже, с нежностью. У Антона внутри ураганы разрывают легкие, и дышать становится тяжелее, когда он стоит напротив Арсения, показывающего какую-то странную миниатюру без единого звука. Впервые от чего-то хорошего ему хочется плакать. Потому что Арсений выглядит таким красивым с растрепавшейся челкой и безумными глазами, пародируя Шляпника, что это кажется просто незаконным. Так оно и есть на самом деле. Если бы их только видел кто-то из устанавливающих правила людей, уже арестовали бы. Но за ними не следят, по всей видимости, и поэтому Антон просто наслаждается, впитывая каждое движение, цепляя каждую эмоцию на чужом лице. Между ними, если не вдумываться, всего каких-то жалких пара шагов – левой, правой. Так мало, отчего Арсений выглядит таким близким, родным. Кажется, что нужно просто протянуть руку, и пальцы почувствуют тепло кожи, рельеф родинок, мягкость волос. Эта иллюзия обманывает искусно, оплетает руками-лианами и убаюкивает ложью так приятно и хорошо, что верить ей не просто хочется – нельзя не верить. И в этом плескаться так радостно, что Антон забывается совершенно и делает шаг. Обычный, но слишком безбашенный. Перечеркивает в голове работу, дом, собственный мир и ступает уверенно, бездумно так, легко, как будто в этом нет ничего особенного. Он просто идёт вперёд, глядя на замершего в непонимании Арсения. Идет, протягивая руку, и касается пальцами, кончиками, места, за которым виднеется чужое лицо. Он пробует коснуться самого Арсения, хочет ощутить его тепло на себе физически, а не ментально, но спустя всего пару шагов упирается ладонью в поверхность портала, становящуюся в миг бордовой, более тёмной, чем до этого, и резко твердеющей. Она дальше Антона не пускает. Никак. Он честно старается навалиться телом посильнее, чтобы пройти преграду насквозь, преодолеть жалкое расстояние между собой и человеком, ставшим единственно важным, но натыкается только на расходящуюся разводами стену. Обе его ладони трогают тёплый и неожиданно липкий портал, и он замирает в позе мима за стеклом, такого, как те, кого часто демонстрирует заведённый Арсений – его чёртова любимая шутка – а потом ловит невероятно болезненный, печальный взгляд. Арсений разочарованный какой-то и удивленный, хотя в его случае ничего нельзя утверждать наверняка. У него в светлых глазах тоска и разбитые стекла, и скрыть это не получается даже упавшей челкой, опущенной головой, прикрытыми веками, потому что всё равно просвечивает, прожигает. Антон наверняка ничем не лучше. Они смотрят друг на друга через толщу переливающегося красным портала и только теперь, кажется, впервые осознают, что между ними далеко не жалкие шаги. Между ними целый мир, два мира, если точнее, которые не пересечь просто так, которые очень далеки друг от друга, которые просто не могут допустить столкновения хранителей. Которые отчего-то делят их пополам и разводят, как мосты на ночь. Жаль только, что утро в их сказке наступать не планирует. Арсений сглатывает медленно и тяжело, подходит вплотную к порталу точно так же, как Антон, ещё секунду назад готовый оставить всего себя позади и шагнуть в неизвестность. Это поражает, напрягает немного и тяжелит, потому что сам Арсений не смог бы сделать что-то подобное, слишком многое держит. Он неуверенно, что очень не свойственно ему самому, тянется к тому месту, куда упирается ладонь Антона, и мгновение, в которое их руки непреодолимо приближаются друг к другу, растягивается, кажется, на целую вечность. Антон успевает за это время прикрыть глаза, потому что ему страшно даже просто смотреть перед собой. Ему больно. Он чувствует легкую вибрацию в руке и пытается представить, насколько тепло будет ощущаться настоящая ладонь Арсения, а потом его словно током прошибает и он чувствует, как слишком реальное, физическое тепло охватывает кончики пальцев. По телу пробегают мурашки, не давая сосредоточиться, и, как только Антон распахивает глаза, он видит, что рука Арсения дергается и, словно обожжённая чем-то, прижимается к часто вздымающейся груди. Понять смысл произошедшего получается не сразу, поэтому они расходятся в задумчивости и всё той же растерянности, что и пришли. Шестерёнки в голове Антона крутятся с невероятной скоростью всю ночь напролёт, но полноценная картинка складывается только под утро. Пропущенный сон никак не мешает думать, и разрозненные факты в голове становятся одним целым как-то неожиданно просто, получая вполне логичные объяснения. С такого ракурса всё оказывается просто: вот почему Антон только принимает гостей, а не провожает их, вот почему никто не возвращается в другой мир и всегда вдохновлённо нахваливает мир настоящий, вот почему существуют все те дурацкие правила. Портал, рычаг которого Антон лично тянет вниз каждое утро, оказывается, пропускает только в одну сторону, и никак иначе. Невероятное открытие, сделанное в утренней прохладе тусклой квартиры, бьёт почему-то невероятно сильно, и единственным чувством, которое получается вычленить из разрастающегося сумбура, становится отчаянная обреченность. Выхода у Антона нет. И входа нет тоже. Сплошная безысходность. Забытое было одиночество ударяет с новой силой, заставляя прятаться от внимательного взгляда из-за красноватой пелены. Мир снова теряет краски, тускнеет со скоростью, практически равной световой, и всё, что остаётся у Антона – это вид, открывающийся на ненавистный и всё такой же жестокий мир. Антон с Арсением не разговаривает больше, чтобы не расплакаться ненароком от переполняющих чувств, принимает гостей с особой отстраненностью, даже ненавистью, обидой. Он отмахивается безразлично от исписанных Арсением листов, не реагирует на рожицы, которые он корчит, и старается не смотреть в сторону идиотского неисправного портала, разделяющего два таких далеких мира. Но несмотря на всё это, в коротких улыбках, наполненных печалью, в рефлекторном взмахе рукой при приветствии и прощании, в нём самом, в каждой клеточке, сквозит непритупляемая влюбленность. Обречённая, раздавленная, безнадёжная, но всё ещё упорно трепыхающаяся из последних сил. И это замечают иногда даже гости, хихикающие рядом с Антоном, передающие короткие послания от «парня с другой стороны» всезнающим тоном, хлопающие высокого парня по плечу как-то слишком сочувственно. Наверняка замечает и Арсений, слишком сбитый с толку такой резкой сменой настроения, смущённый, задумчивый. Он не прекращает попыток вернуть Антона с его забавной неграмотностью и периодически потирает ладонь, в которой всё ещё, слишком долго, ощущается фантомный жар прикосновения. Им обоим тяжело, обоим страшно. Но если Арсений делает вид, что всего этого нет и ничего не поменялось, то Антон, не уверенный теперь ни в чём, просто сдаётся под натиском очередного знания. Начинает казаться, что неведение – благодетель. Фоновой мыслью Антон иногда думает, почему был готов пройти через портал в чужой, совершенно неизведанный, далёкий мир к одному единственному человеку навстречу, и только спустя две бутылки самокопания понимает – из-за того, что пропал. Медленно растворяясь в общении, в сигналах, знаках, он, и без того никогда не любивший вещи, что его окружают, просто решается на перемену, на то, чтобы сломать привычное и разрушить устоявшееся. Глобальный, но мимолётный порыв, заключающийся всего в паре шагов, в нескольких выдохах, в одном только взгляде, захлестнувший его с головой, как ненавистные океаны, играющий с жизнью, как дожди, издевающийся, как солнце, в итоге приводит только к удручению. Камень перестаёт быть камнем, и, когда Антон понимает, что хранитель с другой стороны портала значит для него гораздо больше, чем целый мир, от которого, оказывается, так легко отказаться, он сдаётся во власть мрака. Потому что всё это, каждое испытываемое чувство – лишь результат ужасной, одинокой жизни. Арсений не обязан разделять его, не обязан делать такие же два шага, не обязан даже продолжать с ним говорить через дурацкие альбомы. Он обязан улыбаться только гостям, переполненным переживаниями с той стороны, и подавать только им руку. Но вместо этого он почему-то продолжает тянуть уголки губ вверх, каждый раз случайно перехватывая взгляд Антона. Улыбается совсем не гостям, вернее, не только, и продолжает привлекать к себе слишком много внимания, путает и заставляет сердце трепыхаться в надежде на счастливое завтра. Но каждое новое завтра отзывается только разрушительной тишиной, прерываемой мерзким жужжанием красной завесы, и чужим взглядом, медленно потухающим в бесполезной борьбе. Со временем они превращаются в таких хранителей, какими им предписано быть, несмотря на душевные муки. Взгляды прекращаются, лишь иногда цепляясь при очередном переводе, прекращаются переписки, смех, даже взмахи рукой. Всё прекращается. И возникший было внутри Антона смысл прекращается тоже. Он, чернее тучи, возвращается к краю высокой крыши, чтобы часами смотреть на ненавистный мир сверху вниз, возвращается ко снам, совершенно обычным, крепким, правильным, возвращается к дежурному «здравствуйте» для гостей и одиночеству. Ещё месяц проходит туманно, тяжело, как будто с капканом на горле, когда, казалось бы, впору сдохнуть скорее, но тиски сжимают так, чтобы до прихода охотника ты не скончался. Но никакой охотник не приходит к Антону. Он стоит там, за стеной, и только грустно смотрит, во что медленно превращается некогда смешной и восторженный парень. А в нём и нет ничего, что помогло бы превратиться. Перерождение на самом деле – бред. Поэтому он погибает медленно, предпочитая не поворачивать голову в сторону несбыточной мечты, и просто пялится на опущенный рычаг каждое утро перед тем, как увидеть покрытое особенно сильной рябью лицо Арсения с другой стороны. Иногда перед сном он молится, не до конца веря в свои молитвы, о том, чтобы преграда, вставшая между ними, перестала быть преградой, но потом вспоминает: портал не единственное, что мешает им. В глазах Арсения только жалость, сочувствие, может быть, желание помочь, но он не делает больше, чем нужно, не шагает вперед, не рискует, и Антон старается убедить себя, что так и должно быть, что он не может требовать ещё что-то. Но обида не позволяет. Она давит, висит тучей, закрывая даже лицемерное солнце, которое могло бы, хоть и обманом, но прикрыть это дурацкое ощущение внутри. А потом, в один прекрасный день, всё это заканчивается, отступает, даря невероятную легкость, и Антон честно благодарит судьбу за такой исход, хотя он и нечестный для одного из хранителей. Однажды они перестают страдать. Однажды Бог слышит, видимо. Но как-то извращённо, неправильно, больно. В тот день идёт дождь, не такой уж и частый в настоящем мире. А ещё в тот день Арсений опаздывает перед открытием портала. Впервые. Всего на пару минут, на несколько мгновений, но опаздывает. И эти судьбоносные минуты не остаются без особого внимания уставших неизвестных глаз. Без внимания чьего-то тяжелого желания выбраться, которое Антон, если бы узнал, понял. Нечто очень важное решается в судьбе хранителей, и никто не знает до конца, почему их история заканчивается так: сумбурно, случайно, скомканно. Антон опускает рычаг настолько привычным движением руки, что даже не задумывается о том, что что-то может пойти не так. Он со скучающим видом следит за тем, как расползается по едва заметной раме красный оттенок, как успокаиваются колебания на поверхности портала, как с другой стороны неожиданно не светится лицо Арсения… Только потом, несколько секунд спустя он осознаёт: что-то не так. Но поздновато как-то. Пара шагов назад, совершённых на автомате, спасают его от столконовения с незнакомой и очень резвой фигурой в чёрном обмундировании, и Антон старательно выискивает в памяти дни, в которые переход осуществлялся настолько рано. Ничего подобного, конечно, в архиве воспоминаний не находится, и поэтому паника, подкрепляемая отсутствием Арсения с другой стороны, сковывает все конечности разом. Понять, что к чему, вроде бы и не сложно совсем, но времени не хватает абсолютно, и Антон пятится назад, к краю крыши, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с беглецом. Разумом он понимает, что должен сделать больше, чем отодвинуться, потому что просто так никто из другого мира сломя голову не бежит. Люди вообще не бегут от чего-то просто так, без веской причины. Но кровь бурлит в венах, обжигая, и Антон, отвлекаясь на это, не предпринимает ничего дельного, глупо стоя у самого края. Он чувствует себя беспомощным и виноватым. Как хранитель, он должен, обязан предотвратить побег, но что он может в этом случае? Вернуть человека назад не выйдет, а протокол, гласящий, что нужно «убить», отзывается леденящим душу страхом. Антон, раньше не понимающий таких радикальных мер по отношению к скрывающимся в настоящем мире преступникам, не понимающий, почему существуют подразделения солдат, переходящих границу и никогда не возвращающихся, не думает до этого момента, предпочитая оставить организацию режима людям осведомленным, знающим. Но это раньше, до того, как он узнает о том, что в настоящий мир есть только одна дорога и обратно она, к сожалению, не отпускает никого. И вот прямое доказательство: фигура в чёрном, опасно озирающаяся по сторонам, ошеломлённая, сбитая с толку. Антон прекрасно знает, что переход даётся некоторым людям тяжело, и прямо сейчас он видит, как человек из другого мира дышит часто, хватаясь за голову, и пошатывается слегка. Он замечает его прикрытые глаза, напряжённые пальцы, вену на лбу и решает, что может этим воспользоваться. Даже не из героизма, а скорее в противовес больно колющей совести, он подскакивает к беглецу, чтобы ухватить его покрепче, но тот неожиданно резво дергается вперёд, сильно задевая хранителя плечом. Пальцы Антона хватают воздух в бесполезном порыве не потерять равновесие, но дождь делает крышу скользкой, и ноги, не находя опоры, разъезжаются, оставляя провальными любые попытки хоть за что-то зацепиться. На автомате делая ещё несколько шагов назад, Антон чувствует, как бортик крыши оказывается ближе, чем ожидается, и это выбивает из колеи, заставляя более опасно перевеситься через него спиной. Беглец в чёрной одежде смотрит на него со смятением, как будто не может решить что-то в своей голове. А потом слышится громкий оклик со стороны портала, адресованный то ли Антону, то ли беглецу, то ли небу. И чёрный балахон, за секунду оказываясь рядом, толкает Антона в грудь с всё той же непонятно откуда взявшейся силой и спешит скрыться за массивной дверью, ведущей к лестнице. Антон на внезапные звуки не реагирует, не анализирует ситуацию и просто закрывает глаза, чувствуя заранее, что впивающихся в бетон ногтей не хватит для того, чтобы удержаться. Он, как в замедленной съёмке, неумолимо клонится назад и чувствует, как дождь барабанит по услужливо подставленному к небу лицу. Ветер подталкивает сильным порывом, и становится невозможно справиться со смиренным желанием расставить руки в стороны, чтобы в последние секунды почувствовать что-то, кроме ненависти к миру. Птиц на такой высоте никогда не слышно, а ещё лицемерного солнца не видно за тучами, но Антон судорожно ищет хоть что-то хорошее в окружающей его реальности и в какой-то момент вспоминает о том, что скоро должен прийти опаздывающий Арсений. Он надеется, что его коллеге скажут о том, что произошло, но чутьё подсказывает, что вряд ли. Ему же ничего не сказали о человеке, которого он с самого начала видел и чувствовал, как кого-то такого же несчастного. С предыдущим хранителем они не общались, но чувствовалось в пространстве между порталами какое-то общее горе, одинаковая разбитость, которая неизбежно сближала. И Антон искренне хотел бы знать, что стало с тем, предыдущим человеком. А ведь тот, возможно, тоже погиб как-то примерно так же или ещё болезненнее, может, сам спрыгнул с крыши в порыве депрессии, или его перевели куда-то ещё, кто знает? Полетать хочется неимоверно, и вся эта медлительность грозит нарастающим в груди страхом. А бояться в последние свои мгновения Антон не хочет совершенно, он и без того тратит на это всю жизнь-существование. Так хотя бы теперь хочется насладиться возможностью, открывшейся ему. Ожидание падения становится волнительнее самого падения, но когда время всё же восстанавливает ход, отрывая его от пола, в рубашку неожиданно крепко вцепляются чужие руки, дёргая со всей силы на себя. Антон чувствует, что движение ни к чему не приводит, и слышит треск плохо сшитых рукавов. Он распахивает глаза так резко, как только может, и теперь по-настоящему боится. Оклик, ещё несколько мгновений назад его совсем не волновавший, теперь приобретает вид более осознанный, важный, а невероятно знакомое, но совсем не такое, каким помнится Антону, лицо смотрит почти с истерикой. — Ты здесь… Он говорит это на грани шепота, и осознание того, что его голос теперь слышат наконец-то, разливает по телу медовую настойку, согревающую весь организм, до этого всегда мерзлявый. Это невероятное очередное знание не даёт нормально размышлять. Антон мечет взгляд на намокший альбом у подножия портала, который таскает с собой каждый новый день в какой-то смутной надежде, смотрит на Арсения, напуганного, напряжённого, сильного, и снова закрывает глаза, улыбаясь. Ему хочется заплакать, когда он осознаёт всю несправедливость ситуации, и засмеяться тоже, но времени на это не хватает, потому что рукава рвутся, а времени на то, чтобы подать нормально руку или что-нибудь покрепче, не остаётся. Точнее, Антон не успевает понять, что это нужно вообще, так сильно поглощенный открытием: Арсений здесь. Рубашка разрывается, делая тело легче на несколько секунд, и Арсений с ужасом хватается за талию Антона, за его ладонь, за него, хоть как-нибудь, за что-нибудь. Но силы у него банально не хватает, и он, чувствуя, что и сам клонится опасно низко, рефлекторно отпускает разом, ставя точку в сцене этой мелодрамы. Антон срывается вниз. Впервые в жизни он чувствует себя по-настоящему счастливым даже в своём мире, без мечт о несбыточном, без злости, без усталости. Но ещё он чувствует вину, потому что Арсений пришёл за ним в его реальность… Потому что Арсений потерял свою жизнь, скрытую теперь навсегда красной пеленой, так близко и далеко одновременно. А ещё Арсений не смог его спасти, обрекая себя на одиночество в совершенно незнакомом для себя мире. И это больно, но эгоистично приятно, поэтому Антон улыбается сочувственно, когда с закрытыми глазами пролетает ещё пару этажей, а потом снова, уже ближе и крепче, чувствует неожиданное тепло чужих рук. Оно, знакомое ему ещё с того самого момента, когда кончики пальцев почти невесомо касаются ладони через барьер, с момента влюблённости, момента истины и откровений, уже не греет – поджигает, но всегда ледяному Антону не жалко. И не жарко. Ему хорошо. Он не знает, как реагировать, поэтому, пересиливая мощный поток ветра, ответно обхватывает руками чужую грудь. Он утыкается носом во впадину ключицы и чувствует, что жар от Арсеньевского тела исходит вовсе не метафорично-романтичный. А потом до рецепторов доходит паленый запах. Распахивая глаза, он видит перед собой горящие крылья, раскинутые в стороны, согнутые неестественно и будто задеревеневшие. Перья сыпятся пеплом, уносимым ветром куда-то вверх, и вся эта картина такая болезненно-красивая, что у Антона самого спина болит, словно так же ощущает, как от неё отрывают важный кусочек. Конечно, наличие именно крыльев становится неожиданностью, но Антон поклясться готов, что ничто другое так бы Арсению не подошло. В догадках, которые он строил, у Арсения была телепатия, была красота, он верил в то, что, может, особенность Арсения как-то связана с музыкой. Но крылья… Оксюморон: подземный ангел. Антон проклинает систему, в которой при переходе крылья у Арсения безжалостно отнимают, заставляя мучительно терпеть лишение, но радуется тому, что они были вообще. Они падают в сумме где-то три секунды, пролетая этажи быстрее, чем успевают моргнуть, и, когда перед самым падением Арсений сжимает чужое тело сильнее, напрягаясь, чтобы суметь хоть немного пошевелить умирающей частичкой себя, Антон не уверен, выживут ли они, но ему хочется верить, что да. Хочется верить в то, что это не конец для них обоих.