Nightmare

-Что тебе снилось сегодня? Рекс ляпис, не поворачивая головы, отставляет чашку тонкого фарфора, расписанную узором из глазурных лилий, на блюдце и соединяет пальцы рук. Его аристократически правильные движения идеально выдержанны во времени и пространстве, он затрачивает ровно столько мышечного напряжения, сколько необходимо, ни больше, ни меньше. Производит странное, немного восхищающее, немного пугающее впечатление. Человек за его спиной не подаёт голоса. Молчание мешается с тяжелым напряженным дыханием из-под низко опущенной головы. Впрочем, неправильно было бы назвать его человеком без соответствующей оговорки. -Отвечай, Сяо. Сяо резко вскидывает голову, как будто опасаясь жесткой кары за дальнейшую задержку, бросает взгляд на расправленные плечи Моракса и тут же отворачивается снова, пряча взгляд. -Ничего. Чжун Ли обводит взглядом долину, раскинувшуюся перед ним, уже в третий раз подряд. В оранжево-зелёном месиве весенних красок ничего, впрочем, не меняется. Угловатые речные излучины мешаются в узорчато-разноцветных древесных купах, хаотично в них теряясь. Скрестив руки на груди, Моракс по-прежнему ровным голосом продолжает допрашивать адепта: -Ты ведь знаешь, что я знаю, когда ты лжешь, а когда нет. На этот раз это не вопрос, и поэтому Сяо не отвечает. Чжун Ли поворачивается вполоборота и смотрит на подопечного. В глазах, кажущихся острыми то ли из-за вездесущей внимательности, то ли из-за яркой подводки, читается непритворное и практически нескрываемое беспокойство. -Почему ты не отвечаешь? Если бы можно было отвернуться еще сильнее, не показав этим отсутствие почтения и невежливость, Сяо непременно сделал бы это. Его собеседник (если происходящее можно было назвать беседой), сделал несколько шагов обратно к столику со своим чаем и сел, закинув ногу на ногу. -Я все еще тебя слушаю. Сяо понимает, что так просто ему не отделаться. Да и вообще на это было бы глупо надеяться с самого начала. Снизу, от входа в постоялый двор, доносится смутный шум, возбужденные голоса приезжающих и отъезжающих и вышколенно-ровные голоса работников. -Сядь, чего ты. Охотник на демонов послушно опускается на второй, принесенный для него, стул, кладет локти на колени и начинает думать, что же ответить. Как рассказать о тех обрывках кровавого ада, которые составляли его и сегодняшние, и еженощные сны? О бессменно аккомпанирующих им невыносимо истошных, пронизывающих криках, нечеловеческих и уже даже неживотных, не имеющих совершенно ничего общего с мирными людскими смеющимися голосами, звучащими сейчас из-под деревянных сводов внешней лестницы? Сяо с трудом ворочает в голове тяжеловесный, отвратительный образ, сочащийся грязью, кровью и ненавистью. Вопли боли и страха переходили в захлебывающиеся рыдания и мольбы о пощаде, которые никогда не удовлетворялись, вынуждая умоляющего пропитывать бесплодными слезами отчаяния темную от густой крови землю, по которой он ползал, плача и подбирая с нее свои кишки или в одночасье оторванные конечности. -Она называла меня своим сыном, - неожиданно вырывается у него. Чжун Ли вскидывает брови. Это целиком и полностью притворное удивление – он, разумеется, прекрасно понимает, о чем говорит якша. -Правда, называла только перед тем, как сказать что-нибудь, что потом вспоминать не захочется, - ему кажется, что с каждым словом нарастает неловкость, и он резко замолкает и смело смотрит в терпеливо ожидающие продолжения глаза своего исповедника. -Зачем вы у меня об этом спрашиваете? -Боюсь, теперь моя очередь игнорировать твои вопросы, - усмехается Моракс. От этой ухмылки его тело чуть содрогается, и чай чуть было не выплескивается из чашки, которую он держит вместе с блюдцем, ему на грудь. Сяо откидывается назад и закрывает глаза. Какая грубая, насмешливо-высокомерная жестокость. Впрочем, ему, Мораксу, это, как и что угодно еще, было позволительно. По некоторым вполне понятным причинам Сяо позволил бы ему отпинать себя ногами, растереть в порошок, развеять по редкому долинному ветру и плюнуть вслед. Ей нравилось, в случае какого-нибудь особо кровавого, а значит, особо приятного приказания, взять его за волосы или воротник, притянуть к себе и, поставив на колени, вжав его носом в складки своего платья, до боли стиснув пальцы на коже его загривка и сказать, замирая от жестокого кровожадного восторга: -Смотри же, дитя мое, не смей отводить взгляда, не смей! И он смотрел. До бровей распахнутыми глазами, зрачки в которых очень быстро расширялись, заполняя собой всю тускло желтеющую радужку, сияя ужасом, переходящим в возбуждение, азарт, граничащий с помешательством. Наконец она властно отталкивала его с такой силой, что он терял равновесие, кувырком катился к подножию ее трона, и поднимался на четвереньки, оглушаемый ее криком «Вперед! Сокруши их, дитя! Выгрызи их сердца с мясом и принеси мне!!». И он бросался вперед с охотой, вгрызался в тела тех, кто считался врагами, с остервенением, тащился обратно к престолу своей властительницы с гордостью, наблюдал за тем, как она жадно пожирает принесенную добычу с довольством, ловил слова редкой небрежной похвалы с трепетом, и казалось, если вовремя он не закроет рот, с клыков начнет капать слюна, позже, в пылу битвы, больше напоминающей одностороннюю расправу (да ею и являющейся), вскипающая в горячую пену. И именно это было хуже и гаже всего. И как рассказать теперь об этом, сидя напротив выжидающего архонта? -Хорошо, что…что вряд ли она и впрямь считала меня своим ребенком. Потому что я не хочу им быть, - Сяо незаметно, как ему кажется, сглатывает и негромко продолжает, - Да и вообще я не думаю, что ей было дело до того, кем я, собственно, являюсь. Якша поднимается и подходит к краю веранды. Внизу, во дворе Ваншу, одна из гостиничных собак, по задумке сторожевых, но в большей степени декоративных любимиц повара, набрасывается на маленькую синеперую птицу с перебитым крылом, заигрывая, а затем перекусывая хребет и тряся головой с зажатой в челюстях поникшей жертвой в разные стороны. Серые и синие перышки разлетаются по двору. Сяо внутренне вздрагивает и отворачивается. -Тот вкус, понимаете…Я не могу избавиться от этого ощущения,- взявшись рукой в плотной перчатке за ограждение крыши, продолжает он. Да, безусловно, Моракс понимает. Вкус пожранных снов. Его не вычистить, не вымарать, ничем не перебить. Он навечно остается в памяти, на рецепторах голодного языка, словно навечно запечатанный в деснах. Сяо мог бы выпить всю воду всех рек Ли Юэ и отрыгнуть обратно – и ничего бы не изменилось. Сколько раз он, цепной пес своей госпожи, лапы которого натерты гремучими оковами до белой кости сквозь незаживающие раны, обнажающие мышцы, проглатывал эти мягкие материи, столь же молочно-нежные, сколь и ядовито-острые, торопливо давясь, захлебываясь, пьянея и задыхаясь. -И каков он? – любопытствует Моракс. Это ощущение…его нельзя было ни повторить, ни сымитировать, ни передать на словах. Впрочем, Сяо не желал бы его испытывать никому, а потому и описывать никогда не брался. Ужасно, но постоянно хочется еще и еще. Еще один раз, еще одно ужасающее людоедское пиршество, еще одна струйка сладкого нектара, стекающая по подбородку, еще одна, а потом еще…Хочется съесть их все, не останавливаться и не переводить дух, пока в желудке не окажутся по очереди все сны до самого-самого последнего. -Хуже, чем пить расплавленный металл, - наконец честно отвечает Сяо. -Ты пробовал и его? – уточняет Чжун Ли. Вновь молчание, но на этот раз достаточно красноречивое, чтобы подразумеваемый ответ висел в воздухе очевидно и осязаемо. Она постоянно спрашивала у него, какова была по вкусу последняя дьявольская трапеза. Он никогда не отвечал определенно, из опаски не вступая с ней в диалог вообще, да ей и не требовался ответ – уж он-то знал, что во всяком случае для нее самой только что испитый вкус чужих страданий был замечательным. Самым лучшим. Сейчас, оглядываясь назад и по возможности ясно припоминания подробности происходящего, Сяо холодно усмехался про себя, пытаясь сыронизировать над богиней, павшей жертвой собственного неуемного аппетита. Вакханалия зла и ненависти, в которой она вполне комфортно существовала, была доведена до такого абсолюта мерзости, что было невозможно представить ее долгоиграющей лишь потому, что такое не может продолжаться долго, такое слишком отвратительно самой концепции мироздания и миропорядка. Но какое было дело до миропорядка ей, захлебывающейся чужими страданиями, утопающей в чужой крови и плазме, смеющейся над жалкими попытками ее жертв уползти прочь или призвать на помощь милосердных богов? Он помнит ее смех, он словно куски стекла, с лету вонзающиеся в кожу. Как помнит и хлесткий голос приказания «Уничтожить!». И он сам, агонизирующий наезжающими друг на друга пароксизмами голода, был главным действующим лицом этого театра из масок в форме снятых скальпов и репликами в виде предсмертных стонов и вздохов через открывшиеся сквозь порванную кожу ребра. -Смотри, как они слабы! Низки, жалки в своем желании сделать что угодно, лишь бы спасти самих себя! Хруст ломающихся чужих костей сплетался в сознании Сяо с дрожью, пробирающейся вдоль собственного позвоночника, сходной с дрожью исхудалой собаки, не евшей и не пившей неделю и отдаленно почуявшей кровь, которая знакома ей оттого, что заботливый хозяин с детства разбавлял ею воду в редко наполнявшейся миске. -Простите,- наконец снова заговорил Сяо, опустив голову, - Я не хочу об этом говорить. И они взывают ко мне. Каждую ночь, и не только ночь, истошный рев и вкрадчивые мольбы, обращения ко мне, к богу, к дьяволу, к кому-то, кого они знали при жизни. Иногда мне страшно, что в какой-нибудь момент они заглушат для меня звуки настоящего внешнего мира. Тогда я…я не знаю, что я мог бы сделать. Это была не ее забота, и он ее не винил. Она просто воспользовалась хорошим орудием, как он сам использует для своих целей узкий клинок на прочном древке. Она просто использовала его по назначению. Полуденное солнце нагревало голову и шею Сяо, и он опустился обратно на стул, все еще наполовину пересеченный тенью, в бегстве от его лучей. Чжун Ли смотрел на страдающего якшу все так же внимательно, но теперь еще и с задумчивым любопытством, словно ожидая, что же еще эдакого он захочет в следующую минуту выкинуть. -Попробуй пить на ночь что-нибудь с травами. Стеклянными колокольчиками, например. Это, конечно, не миндальный тофу, но все же… -Почему вы заботитесь обо мне? Моракс удовлетворенно приподнимает брови, будто бы в знак того, что выкинутый испытуемым номер был им предсказан и теперь ему приятно, что догадка оправдалась. -Если ты правильно помнишь, Сяо, я… Интонируя, он чуть заметно выделяет его имя. Имя, которое сам же ему и дал. Сяо хорошо помнит тот день. Разумеется, помнит. Было бы удивительной роскошью, непозволительно недосягаемой мечтой хоть что-нибудь забыть. Хоть что-нибудь. Это было как проникновение божественно ярко сияющего света в мир, будто бы навечно лишенный самого понятия вмешательства богов. Он ослеплял, заставлял пугаться и трепетать, но немного по-другому, чем приходилось Сяо до той поры. Пока Моракс брал в горящие берилловым пламенем руки его лицо и нарекал новым именем, Сяо плакал. В первый и пока что последний раз. Странное было ощущение, мокрое и горячее. И беспомощное охотной, приятной и нестрашной беспомощностью. -Это не входит в наш контракт, - выдыхает Сяо и тут же осекается, осмелившись перебить его. -Да, не входит, - легко соглашается Чжун Ли, -Точно так же как не входит туда и твоя обязанность положить свою жизнь на мою защиту, там упоминается только защита Ли Юэ. Сяо вспыхивает с истинно человеческой горячностью. -Я даже настаивал на формулировке «посильно», а не «до последнего вздоха и возможности держать копье», - как ни в чем ни бывало продолжает Властитель Камня. Сяо припоминается, что в контракте прописано не совсем так, но возражать снова он не решается. -Свежая рыба! Свежая рыба! – слышится со двора. Все эти ночные голоса, пугающие его иногда так, что он предпочитает не спать вообще, чтобы затем не просыпаться…они не должны коснуться никого еще, никогда и во что бы то ни стало. Особенно… …особенно его. Его он действительно будет оберегать и защищать до последнего мгновения, капли крови, вздрагивания руки, ценой всех сил, своей жизни и чьих угодно жизней еще. Он бросится на каждого, кто посмеет причинить ему боль или неприятность, и уничтожит безо всякого приказания со стороны, просто разорвет и низведет до клочков, бессильных даже предъявить ему свои страдательные стенания в очередном кошмаре. Если он, Сяо, всего лишь орудие смерти и страдания, то позволен ли ему один-единственный, совсем маленький акт воли – решение выбрать его своим гением и смыслом. Ради него он бы с охотой отказался от смерти и проживал бы уже однажды пережитый ад с начала до конца сколько угодно раз, стоило бы ему только сказать. Или даже безмолвно захотеть. Он снова берет в левую руку уже полупустую чашку и, помахивая ею, начинает рассуждать: -Все-таки стиль, в котором выполнен этот легкий столик… -А почему теперь мы говорим об антиквариате? – не выдерживает Сяо. Он доведен этим человеком до необходимости припомнить то, что предпочел бы забыть если не сейчас и отныне, то хотя бы в последний момент перед смертью, чтобы прожить одну-единственную секунду в свободе от этих воспоминаний, а теперь принужден выслушивать что-то про лиюэйские традиции вырезания мебели? -Это вполне вежливая форма разговора,- наигранно сокрушенно качает головой знаток птиц, цветов и антиквариата,- Думал, тебе, как строгому любителю контрактов, придется по душе. Прости, если разочаровал тебя. Я сделаю что угодно, что попросишь. Даже расскажу о чем попросишь. Только попроси. Скажи, чего ты хочешь. Дай мне приказание, направь меня. В любую сторону, куда пожелаешь. Только дай. -Видишь ли, в мире существуют не только статьи контрактного регламента,- бросает Рекс ляпис и поднимается. Сяо замирает. От архонта контрактов, от него, это звучит по меньшей мере странно, это богохульство, диссонансная ошибка. «-Видишь ли, в мире существуют не только статьи контрактного регламента,- говорит Рекс ляпис» - да это просто уже смешно. Он, он, олицетворение нерушимости и каменной надежности любого заключенного под его протекцией контракта, он, чьим именем клянутся лиюэйские уроженцы, умирая во имя исполнения своего долга… Конечно, не все в мире регламентировано, но будь воля любого крестьянина страны, кого ни спроси, он бы дополнительно классифицировал и подчинил договорной основе каждый камешек и человеческий взгляд. Слышать же намек на то, что возможны ситуации, когда высеченные в негласном монолите обязанности уставы – не самое важное, не верх ценности… Уже направляясь к лифту на первый этаж, Моракс, по-прежнему повернувшись к маленькому якше спиной, произносит: -Подумай над этим. Ну, или, - в этих словах Сяо слышится мягкая улыбка, хоть он и не видит лица своего собственного добродетельного бога, - можешь всегда рассказать мне любой свой сон.