Спасающиеся

      Протяжный крик пронёсся по всей хижине Охотника, а потом, впервые за последний час, всё закончилось.       Беглянка дышала тяжело; бледное лицо, залитое слезами, наконец-то приняло более расслабленное выражение. Выбившиеся из хвоста волосы прилипли к потному лбу, лезли в глаза, но она настолько устала, что у неё не было сил даже убрать их. — Вроде бы всё… — слышит она неуверенный голос своей спутницы, и только после этого, доселе тяжело дыша, вздохнула с облегчением, повалившись набок.       Плитка в ванной была холодной, но такой приятной. Ей было больно; всё внизу живота адски болело, будто её внутренности пропустили через мясорубку и вернули назад, чтобы просто поиздеваться. Но впервые боль означала для неё что-то действительно хорошее. Что-то, разделяющее её жизнь на «до» и «после», как и амнезия. И, глядя на кровавые разводы на полу, на по локоть перемазанные в её же крови руки Шестой, она так хорошо чувствовала каждую букву одной-единственной мысли.

Я с в о б о д н а

      Всё ещё пытаясь отдышаться, она с большим трудом приподнимает уголки губ, вновь смакуя эти два слова. Девять букв, которые она смогла различить.

Я. С в о б о д н а.

      Ей тяжело держать себя в сознании, но она слышит, как Шестая вымывает свои руки, а потом идёт к ней, стараясь не наступать на кафель, всё ещё залитый кровью. Взгляд невольно падает на оставленную в стороне алюминиевую вешалку, прихваченную Шестой заранее так, на всякий случай, если одной будет недостаточно. Внутренности скрутило от тошнотворной боли, а потом она почувствовала, как тёплые руки хватают её подмышками и тянут вверх, вынуждая встать на негнущиеся ноги. Шестая затем закидывает одну руку Беглянки себе через плечо, и, придерживая своей, зашагала прочь из ванной, направляясь в спальню.       Она помогает ей забраться на кровать, помогает улечься, а затем очень заботливо и почти ласково укрывает одеялом. Присев рядом, она какое-то время бездумно смотрит на спутницу, мрачно рассматривая слишком бледное лицо, а затем, будто придя к какому-то выводу, резко встаёт с кровати, спускаясь на пол. — Тебя нужно обтереть, — коротко бросает она, заметив вопросительный взгляд другой девочки.       Беглянка просто закрывает глаза, молча принимая любые действия, которые Шестая сочтёт нужными. В любом случае хуже того, что сейчас было, уже не будет, хотя, если быть до конца честными, они совершенно не ожидали, что крови будет так много — в книге, которую Шестая еле как смогла найти в заброшенной больнице Бледного, об этом не говорилось.       Старшая девочка торопливо бежит в ванну, чтобы найти все, что может понадобиться. Обтереть тёплой водой, не дать крови засохнуть на ногах и… ну, между ними. Лампа мигнула, и Шестую передёрнуло. Кто бы знал, что ей придётся такое делать? Она сама вот и предположить не могла.       Оставшийся после проделанной операции шок влияет на неё как обезболивающее на раненого — она вообще ничего не чувствует, всё делает на автомате, не думая и не ужасаясь. Что сделано, то сделано, что уж нюни распускать, теперь доводи дело до конца.       Она возвращается к Беглянке с найденной и уже смоченной в тёплой воде тряпкой какого-то сероватого цвета. Девочка почти уснула, но, услышав шаги, приоткрыла глаза, посмотрев на спутницу через длинные ресницы. — Я сейчас переверну тебя на спину, хорошо? — уточнила Шестая, уже положив одну руку на колено Седьмой. Та просто снова закрыла глаза, словно говоря «делай, что нужно».       Кровь уже немного подсохла, но тряпка достаточно мокрая и большая — хватает одного захода, чтобы всё вытереть. Беглянка пару раз болезненно вздрогнула, но не остановила свою спасительницу. Шестая осторожно обтирала внутреннюю сторону её бёдер, все складки и особо чувствительные места, успокаивающе поглаживая чужие ноги свободной рукой. Всё на автомате и очень тихо, словно она занималась этим уже сотню раз и в душе совсем не была до ужаса растерянной произошедшим.       Когда, наконец, всё было отмыто, она выпрямилась, блаженно разминая затёкшую шею и откидывая тряпку в сторону, чтобы потом выбросить. — Может, воды? — предлагает она. Беглянка, снова перевёрнутая на бок, очень медленно поворачивается к ней лицом, вместо ответа так же медленно моргнув — кивок, казалось, попросту забрал бы у неё все последние силы. — Что-нибудь ещё?       Она не отвечает, и Шестая решает не терзать её своими расспросами. Вместо этого она спешит на кухню, набирает в стакан воды, а потом помогает Седьмой выпить хотя бы половину, придерживая её за голову. Оставив стакан на полке возле кровати, девочка возвращается в ванную, принявшись убирать весь ужас, который им пришлось тут развести. Так нужно было. Если бы она не сделала это, то жизнь Седьмой, едва-едва начавшись, была бы уже сломана.       Бедная девочка, попавшаяся двум ублюдкам.       На самом деле, в первый раз увидев двух «Моно», Шестая едва сдержалась от позорного бегства. Если отбиться — только отбиться, даже не думая о «победить» — от одного-единственного Вещателя было непосильной задачей, то о противостоянии двум она и помыслить не могла, какой бы храброй и сильной себя не считала. Моно был чудовищем, а она — человеком, и только мысль о том, что таким же человеком является похищенная им Беглянка, дала достаточно сил для того, чтобы продолжать двигаться к цели.       Если бы ещё год назад ей сказали, что она добровольно не просто пойдёт, а побежит спасать эту девочку, наплевав на опасность, на страх, перестав притворяться, что они не могут быть сёстрами, то Шестая бы рассмеялась. Это было бы так абсурдно и глупо! Но, видимо, жизнь действительно может иметь безумно неожиданные повороты, потому что ещё на корабле, наблюдая за тем, как мягкая и не любящая конфликты Седьмая словно мать-кошка закрывает её собой от страшного высокого Моно, практически скалится на него в лицо говорит не приближаться к ним, девочка в дождевике уже знает, что если понадобится, то она сдохнет, но не даст ему причинить её тогда ещё отвергаемой близняшке боль. И поэтому, когда он забрал Седьмую, Шестая не сомневалась ни секунды.       Искать их было тяжело. Корабль прибыл в порт на материке, а как оттуда добраться до Бледного девочка понятия не имела. Но она справилась. Это заняло у неё тошнотворно много времени, но когда она проникла в Башню и наконец снова увидела Беглянку — живую и на первый взгляд даже невредимую, с отросшими волосами и в одном лишь свитере — от сердца сразу отлегло. Все эти дни, недели и месяцы голода, холода и страха за чужую жизнь наконец окупились, и ей даже не пришлось драться с Моно, не пришлось жертвовать собой, не зная, сможет ли вторая девочка выжить. — Я пришла спасти тебя, — говорит она коротко, и Беглянка неожиданно быстро соглашается.       Как потом Шестая узнает из рассказов девочки, Седьмая после визитов Моно и Сигнала, поселившегося в клоне первого (что за мерзость у него в голове, фу!), была готова убежать куда и с кем угодно, лишь бы не дожидаться очередного визита соскучившегося благоверного и его заинтересованного в её природных репродуктивных функциях компаньона.       В тот день побег прошёл как нельзя удачно, и даже на следующий день всё было хорошо. И через неделю, что уже наводило на сомнения, ведь в этом мире им просто не могло так повезти. Не тогда, когда Беглянка была безумно любима Моно и уж точно не тогда, когда он сам был ненормальным настолько, чтобы даже не волноваться о неминуемых последствиях всех проявлений своих пламенных чувств.       От одного воспоминания о том, как спустя время Шестая заметила немного растущий живот спутницы, а сама Беглянка призналась, что такое уже было неоднократно и Моно от «этого» избавлялся своими ещё более дикими методами, у девочки едва не начался приступ рвоты.       Наверное, её лучший друг всё же умер в тот день, когда она отпустила его руку. Тот добрый Моно никогда бы и не подумал ни о чем таком.       Шестая тряхнула головой, отгоняя мешающие сосредоточиться на более важном сейчас мысли. Пришлось снять дождевик, чтобы не испортить его. Она оставляет его на краю ванной, а потом, отыскав тряпку, щедро смачивает её и елозит по окровавленному полу, стараясь стереть как можно больше крови. Выжимает, ополаскивает, снова трёт, потом повторяет, и так до тех пор, пока кафель не перестал блестеть ни алым, ни розовым в мутном свете одной-единственной лампочки.       Вымыв пол, Шестая выбрасывает погнутые куски вешалки и всё, что осталось после этой… операции. Девочка искренне надеется, что сделала всё правильно, потому что ослабшая Беглянка не переживёт её ошибки. Было очень тревожно и даже страшно, но привычка держать лицо не позволяла даже сейчас, когда некому её осуждать, показать, что ей попросту тревожно и боязно.       Сейчас ей нужно быть как можно сильнее и смелее. За них двоих.       Когда она возвращается в спальню, Беглянка уже спит. Шестая, тяжело вздохнув, ложится рядом с ней, стараясь не разбудить. Пусть отдыхает. Ей и без того несладко пришлось.

***

      На следующий день Беглянка чувствовала себя гораздо лучше. Нельзя сказать, что она была в полном порядке, но уже хотя бы не выглядела, как умирающий ребёнок: девочка сама встаёт с кровати, самостоятельно расхаживает по хижине в поисках своей подруги, и сама подходит к роющейся в шкафах Шестой.       Старшая из девочек слышит чужие шаги, но не поворачивается; она знает, кто идёт, да и у неё сейчас есть дела поважнее. Пока Беглянка в таком уязвимом положении, для неё будет смертельна даже простуда, поэтому ей нужно одеться тепло и подстраховаться. Сейчас Седьмая была в каком-то совсем лёгком летнем платьице, точно не подходящем в вечно залитом ливнями Бледному Городу, да и в окраинах — они же в хижине Охотника укрывались — погода ничем не отличалась.       Не дай Бог она подхватит даже насморк. Это будет конец всему.       Шестая вытягивает из нижней полки комода большой тёплый свитер и штаны. Немного напоминает то, в чём Беглянка была с самого начала, только выглядело ещё более заброшенным и старым, пахло хижиной и пылью. Но зато в этом ей точно будет теплее, чем просто в платье, тем более учитывая тот факт, что под ним вообще ничего нет. — У меня есть кое-что для тебя, — оповестила Шестая, поворачиваясь, наконец, к Седьмой. Та заинтересованно взглянула на неё, а потом заметила, что ей предлагают. Покорно принимая подарок, она уходит в соседнюю комнату, чтобы переодеться — привычка, приобретённая благодаря Моно. Ему ведь нравилось, когда она красовалась в чём-то новом, поэтому было разрешено даже переодеваться в другой комнате, чтобы появилось чувство сюрприза и томительного предвкушения.       А так ей было плевать, смотрит на неё Шестая или нет. Ей просто было удобно поступать так, как её научили.       Возвращаясь, она ждёт от девочки какой-то реакции и комментариев, может, даже похвалу, но Шестая только кивает, притом сама себе, что-то для себя решив. Не понимая, в чём дело, Беглянка подходит к пыльному зеркалу, глядя на своё отражение, и понимает, почему Шестая не сказала ей, что она красивая.       Ей совершенно не идут эти обноски. Её хвост был заплетён небрежно, грязные волосы спадали на всё ещё бледное лицо с тёмными кругами под глазами, а безразмерная одежда скрывала и тонкие ноги, и худые руки. Ничего, что делало её милой маленькой девочкой, которую Моно так любил. Вообще ничего.       Она выглядит ужасно. — Ты правда хочешь, чтобы я в этом ходила? — спрашивает она, ничего не понимая. Шестая хмурит тёмные брови, продолжая рыскать по комоду в поисках уже носков — нужно, чтобы она вообще не мёрзла. За этим действительно нужно хорошо следить, потому что самый мельчайший промах может обернуться катастрофой.       Седьмая вглядывалась в своё отражение, грустно рассматривая свой новый образ. Больше не милая красивая девочка, не чей-то ангелочек и принцесса, а просто… просто Беглянка. Действительно сбежавшая девочка. — Да, — отвечает бесцеремонно Шестая, наконец, найдя искомое. Она поворачивается к Седьмой, замечая, как поникши она смотрит на себя в зеркале, неловко щупая подол синего свитера. — Но я плохо в этом выгляжу, — попыталась Беглянка вразумить подругу. Та встаёт с напряжённым вздохом, направляясь к ней. — Мне плевать, как ты выглядишь, — объяснила Шестая. — Меня волнует только то, как ты себя чувствуешь.       И почему-то эти слова вызывают в ней столько же чувств, как когда Моно говорил ей, что она красивая.       Она что-то значит. Для кого-то она действительно значит хоть что-то, даже если и одета в обноски.

***

      Потом Шестая решает всё-таки заскочить в госпиталь и поискать какие-нибудь лекарства, чтобы повысить вероятность выздоровления своей маленькой спутницы. Возвращаться в Бледный неимоверно опасно и рискованно, но ей нужно рискнуть, чтобы обеспечить своей подружке шансы на жизнь.       Она была очень осторожной и изо всех сил старалась не попадаться на глаза ни одному Зрителю. Сейчас, когда их с Беглянкой местоположение неизвестно Моно и Сигналу, взгляды Зрителей становятся смертельным оружием. Лишь один промах — и они обе погибнут. Моно появится сразу же, как узнает, что она здесь, и он никогда её не отпустит. А Беглянка одна уже не сможет выжить. Она слишком слаба и сломлена. Разрушена. Уничтожена.       Полностью.       Но Шестой везёт, и она, спрятав шуршащий блистер в кармане своего дождевика, спешила вернуться в хижину, практически вбегая в дом, когда замечает, что дверь открыта — а ведь она её закрывала!..       Однако, к её удивлению, всё было в порядке. Виновницей потрёпанных нервов оказалась сама Беглянка — по перепачканным в грязь ногам Шестая определила, что именно она выходила. Может, искала её, когда проснулась, а Шестой рядом не оказалось… если бы девочка в дождевике не вернулась, Седьмая вряд ли бы смогла это пережить: оставшись совершенно одна, она была бы беззащитнее даже младенца. Верила бы каждому, кто пожелал бы причинить ей боль, и до последнего бы оправдывала даже самого отвратительного и злого дьявола в этом мире, потому что ей самой удобно верить, что это с ней что-то не так, а не мир вокруг неё в самом деле болен.       Тяжело ведь признать, что это не ты не вписываешься, а мир испорчен настолько, что ему подходят только безвольные марионетки и чудовища.       Очень бегло объяснив, как нужно принимать лекарства, Шестая почти силой пихает противную горькую таблетку в рот Седьмой, а потом заставляет пить воду, чтобы проглотить её. Беглянке не нравится, но сопротивляться она перестаёт почти сразу, смиренно принимая необходимость лечиться.       Вообще, если сравнивать Моно и Шестую, то отличий в одинаковых вещах было настолько много, что голова кружилась. Забота Моно заключалась в том, что он дарил ей цветы, игрушки, красивые платья, говорил, какая она чудесная и как он её любит. Даже если причинял боль, даже если уничтожил её волю полностью, даже если разрушил всё, что только можно было разрушить, он заботился о ней. В Башне ведь всегда было безопасно, никто извне не мог её обидеть, и весь мир был у её ног, даже если на этих самых ногах были кандалы.       Шестая же брала чем-то другим. Она не была нежной или ласковой. Она не стремилась сделать Беглянку милой хрупкой девочкой. Напротив, она делала всё, чтобы она окрепла и оклемалась. Она одевала её не для того, чтобы радоваться чужой красоте, а чтобы Седьмая не мёрзла. Она кормила и лечила её, чтобы она становилась сильнее и могла пережить все невзгоды этого жестокого мира. Она держала её как можно дальше от Бледного и губительного воздействия Сигнала, чтобы не уничтожить жалкие остатки жалкой воли.       Шестая лепила из неё компаньона, подругу, возвращала своего близнеца к жизни, а Моно так усердно лепил из неё идеальную покладистую жёнушку, которая никогда не сможет сбежать и оставить его. Зависимую от него, безвольную без него, слабую, нуждающуюся в покровителе.       Почему-то Беглянка действительно не могла понять, что из этого правильно.       Ей снились сны. Кошмары. Она ведь много думала обо всём случившемся с ней, когда была одна, когда ложилась спать или они с Шестой просто замолкали.       Седьмой казалось, что она поступает так плохо с Моно, что слёзы сами наворачивались на глаза, а горло больно сводило. Он ведь так её любил, так любил… наверняка он сейчас места себе не находит, пытаясь отыскать свою любимую, а она, подлая предательница, убежала со своей сестрицей, потому что той показалось, что Моно обращается с ней плохо. Да, временами он действительно причинял ей боль, заставлял страдать и рыдать. Но ведь бывало и такое, что он был ласков и нежен, говорил ей приятные слова, действительно красиво ухаживал. Даже… даже цепочку серебряную подарил, притом с сердечком, потому что просто хотел сделать ей приятное.       Он был хорошим. Просто иногда она, наверное, вела себя плохо и расстраивала его.       А ведь сейчас он совсем один. Ищет её, хочет обнять, поцеловать. Ему плохо без неё, и это её вина, что всё так случилось. Нужно было спасти его от влияния Сигнала, уберечь, и тогда у них всё было бы замечательно. Но она не смогла, и вместо того, чтобы исправить свою ошибку, девочка просто сбежала, оставив его совсем одного.       И ему плохо, так плохо, он зовёт её, ждёт её, ищет, а найти не может.       Просыпается она с судорожным вздохом и чётким ощущением чужого присутствия. Это, наверное, он пришёл!.. подорвавшись с кровати, она несётся из комнаты в коридор, а потом бежит к выходу, открывая дверь и выбегая из хижины. Босыми ногами наступая на влажную от дождя землю, она бежала, бежала, бежала, слыша его голос в своей голове.       Она нужна ему. Ей нужно вернуться. Он ведь так её любит.       Но Моно нигде не было. Девочка не останавливается, даже когда дышать становится трудно, и единственное, что её останавливает — крепкая хватка Шестой, которая выбежала вслед за ней в одних шортах и майке. Крепко держа её, она не давала ей вырваться из своих рук, а Беглянка брыкалась и кричала, силясь освободиться. Да как эта глупая Шестая не понимает, что она нужна ему прямо сейчас!.. — Стой! — прикрикнула Шестая, зашипев. — Ты куда собралась?! — Мне нужно идти! Он ждёт меня! — ответила Седьмая, сгорбившись, пытаясь выскользнуть из кольца рук Шестой. — Никуда тебе не нужно идти! — Он звал меня! Он же ждёт!.. — Тут никого нет!       Осознание происходящего больно бьёт со всей силы, разбивая и без того растерзанное сердце. Его действительно здесь нет. Он в Бледном городе, а не в лесу, и глупо было бы ожидать, что он так быстро их выследит.       Глаза неприятно защипало, а из горла вырвался всхлип.       Шестая ослабляет хватку, а потом берет её уже за руку, молча волоча за собой обратно в хижину. Здесь холодно, они едва одеты, и для Беглянки это ночное путешествие может обернуться трагедией, а она, дурочка, не понимает. Ей тяжело свыкнуться с тем, что Моно рядом больше нет и не будет — Шестая не подпустит их друг к другу. Пусть он сходит с ума в одиночестве или в компании Сигнала, но Беглянка ни в чём не виновата, и её разрушенная жизнь всё-таки стоит шанса на реабилитацию и счастье. Пройдёт много времени, до безобразия много, но однажды она придёт в себя и поймёт, что это для её же блага. Не для своих целей, не для потехи или шутки ради, а только для неё самой.       Девочка в дождевике разорвёт этот порочный круг.       Когда они возвращаются в хижину, Беглянка уже не плачет, а рыдает, прямо-таки завывая. Шестая всё так же молча отмывает её ноги от грязи, переодевает в сухую одежду, пытается напоить водой, чтобы успокоить, а потом ведёт в спальню, со вздохом вслушиваясь в чужой плач. Ей было больно слушать это. В самом деле больно, потому что это только её вина. Моно сошёл с ума, перешёл все границы, превратил Беглянку в что-то неодушевлённое и не чувствующее ничего, кроме боли, а она привыкла к этому настолько сильно, что просто…       Ну…       Для неё это стало нормой.       Они ложатся в кровать, но Беглянка не успокаивается. Кутается в одеяло, закрывает лицо руками, но остановиться попросту не может. — …он же так любит меня, — с трудом выдавливает из себя Седьмая.       Шестая прикрывает глаза. — Нет, — грубо отрезала она. — …и я… и я тоже… — продолжала Беглянка. — Я так его люблю… — Нет.       Она изо всех сил стиснула челюсти, заскрипев зубами. — Я очень его люблю, и он тоже меня любит. — Боже, нет! — не выдержала Шестая. — Это — не любовь, понимаешь?! Кто будет делать такие вещи с тем, кого любит?! — Я не знаю! Я ничего не знаю!       Шестая сразу же пожалела о сказанном: Беглянка, встав с кровати, направилась в ванную, решив какое-то время побыть одной. Послышался звук бьющей по раковине воды; значит, решила умыться или захотелось попить. Хорошо.       Беглянка же где-то глубоко в душе осознавала, что доля правды в словах Шестой есть. Да, это ведь просто бессмысленно — если ты любишь кого-то, да ещё и так сильно, то зачем же причинять столько боли и страданий? Вот зачем? А она почти всегда чувствовала себя плохо, но стоило ему сказать что-то хорошее или подарить цветы, как она словно забывала про все плохое.       Забывала, что почти всегда ходила в крови. Почти всегда молчала, разговаривала только тогда, когда ей это разрешали. Она научилась говорить так, чтобы к её словам невозможно было придраться, чтобы никто не смог обвинить её в измене или обмане, неблагодарности. Ей пришлось ко многому адаптироваться, научиться принимать боль и глотать обиду ради другого человека. Моно был всем её миром, солнцем, небом, а она — его вселенной, и это грело душу так же, как и ужасало.       Она до сих пор не знала, чего в ней было и есть больше: любви или страха к Моно.       Когда Беглянка возвращается, Шестая смотрит на неё затравленно и грустно: застыв в дверях, девочка выглядит такой несчастной и крохотной, что сердце сжимается. — Иди сюда, — зовёт Шестая, понимая, что Седьмая просто боится к ней подойти; ждёт разрешения.       Забравшись на кровать, Беглянка тянет к ней свои руки, и Шестая, пусть и не приучена к ласке, обнимает её в ответ, прижимая к себе. Пусть успокоится. Ей сейчас тяжело, но они обязательно справятся — это просто обязательно. Будет ещё сложнее, испытаний судьба пошлёт ещё больше, но они сильные. Беглянка невероятно сильная, если до сих пор жива, и это многое значит.       Прильнув к старшей сестре, Беглянка крепко её обнимает, уткнувшись лбом в плечо. Шестая кладёт свою ладонь на её волосы, успокаивающе поглаживая, и очень устало вздыхает, а потом всё резко меняется.       Не зная другого способа успокоиться, Седьмая целует её скулы, щеки, мягко касается самого уголка губ, а потом и вовсе целует её, вырывая ошарашенный вздох. Шестая упирается руками в грудь девочки, пытаясь оттолкнуть от себя, и та испуганно слушается, отпрянув. — Эй! — перепугано дёрнувшись, воскликнула Шестая. — Ты чего это?!       А Беглянка не знает, что она сделала не так. — Я… просто… разве что-то не так?..       Шестая отворачивается, неодобрительно покачав головой. Разумеется, она ведь просто не знает, что не обязательно делать такие вещи, чтобы успокоиться или попросить поддержки. Этот уёбок, Моно, испортил девчонку, приучив ко всему самому худшему, грязному и отвратительному, и она воспринимает это так, как он заставлял её это воспринимать: как единственную нормальную модель поведения. — Не обязательно так делать, если хочешь, чтобы тебя пожалели, — очень тихо высказалась Шестая, сглотнув. — Достаточно… просто обняться. Понимаешь?.. — Угу… — расстроено кивнула Седьмая. Уколовшись об чужой взгляд на привычные для неё вещи, она уже не решалась снова прильнуть к спутнице.       Поэтому Шестая решает сделать это сама.       Девочка обнимает её, а затем тянет вниз, укладывая на кровать. И… больше ничего она не делает. И, что удивительно, Беглянке действительно и этого достаточно, чтобы чувствовать себя менее одинокой. В самом деле не обязательно целоваться и как-то касаться другого человека, чтобы выразить свои чувства. Не нужно переступать через себя и ожидать какой-то особенный отклик. Её не отвергли — и этого уже хватает.       Проходит много времени, прежде чем она обнимает Шестую крепче, наконец-то расслабившись.

***

      Вскоре Седьмая стала выглядеть живее. Губы уже не были бледными, щёки чуть порозовели, и она стала гораздо энергичнее, чем до этого. Шестая даже позволила себе слабо улыбнуться, когда услышала, как торопливо Беглянка шагала по хижине, теперь изучая её не без детского интереса. Ей было интересно, правда, она в этом месте не была, но пока она приходила в себя после вынужденной «операции», ей было попросту не до этого. А теперь, расслабившись, девочка хотела наверстать всё упущенное.       И Шестая была только рада помочь.       Она помогла ей помыться, вымыла её волосы, а потом, дождавшись, пока они высохнут, постаралась заплести максимально аккуратный и красивый хвост. Заплетать косички Шестая, к сожалению, попросту не умела: не за чем было учиться. Она свои волосы по возможности коротко обрезала, чтобы они не мешались — вероятность подхватить вшей слишком высока, а избавиться от них тяжело. А сестра, которой она могла бы делать всякие милые причёски, слишком долго пробыла в плену самого ужасного человека… нет, чудовища, на этой земле. — Как тебе? — спрашивает Шестая, отпустив девочку. Та, сразу метнувшись к зеркалу, более радостно смотрела на своё отражение, пусть и всё ещё была в старых обносках. Она красивая, потому что сестра заплела ей хвостик. И ей нравится, даже если на ней нет красивого платья. — Миленько, — удовлетворённо отвечает она, медленно развернувшись к Шестой. — Я могу попробовать что-нибудь заплести и тебе.       Шестая неловко повела плечами. — Не получится. Если бы у меня были такие же длинные волосы, как у тебя, то это было бы возможно, — ответила она. — Мы были бы очень похожи, если бы ты отрастила волосы. Девочкам идёт, когда они длинные, понимаешь? — начала Беглянка, окончательно к ней развернувшись. — Моно запрещал мне стричься. Говорил, что так красиво. И это ведь правда так, верно?       Шестая… не знает, как на это ответить, и поэтому решает перевести тему. — М… ты всё ещё будешь её носить или, может, лучше выбросим? — говоря о цепочке на ноге девочки, предложила Шестая. Беглянка взглянула на неё прямо-таки возмущённо. — Что значит «выбросим»? Это же его подарок!.. — Он — плохой человек, и тебе не нужно хранить его подарки. — Это ещё почему? — Потому что так ты никогда не забудешь его. А тебе нужно, — объяснила Шестая. — Впереди ещё столько всего, а ты так и будешь на месте топтаться.       И Седьмая понимает, что так оно и есть. Она не готова отпустить прошлое, но будущее уже наступает на пятки, и ей нужно сделать свой выбор. Выбросить цепочку легко. Тяжело сделать это, осознавая, что это — единственная память о Моно и всём, что с ним связано. Состричь отросшие волосы она может в любой момент, и это будет просто, но если она снимет цепочку и закопает её где-нибудь, тем самым похоронив последнюю связь с Вещателем, вернуться назад уже будет нельзя.       Он не простит. Она не простит. — Ничего страшного, если сейчас ты к этому не готова, — продолжила девочка в дождевике внезапно. — Я не буду тебя торопить. Когда-нибудь ты сама к этому придёшь, и так будет даже лучше. Тебе нужно осознать, что всё закончилось. Ты свободна. Вот так вот.       Свободна. Свободна! — Мы найдём какое-нибудь безопасное хорошее место, и тогда ты поймёшь, что можно жить по-другому. Я буду заботиться о тебе. Ты никогда не будешь одна. И… если когда-нибудь ты посчитаешь, что я плохо к тебе отношусь или поступаю несправедливо, у тебя всегда будет возможность уйти. Я никогда не буду заставлять тебя находиться со мной, если тебе это не нравится. Конечно, я бы этому не обрадовалась, но мне важнее, чтобы с тобой всё было в порядке, а не то, как сильно я обижусь, если тебе со мной будет плохо. Запомни это.       Шестая говорит очень спокойно и даже безразлично, но она волнуется. Говорить о чувствах — дело тяжкое, тем более когда они все травмированы и измучены. Ей просто хотелось дать Седьмой понять, что она, в отличие от Моно, даёт ей полное право выбора, воспринимая её как человека прежде всего. И Беглянка понимает это, действительно понимает, но пока что попросту не готова принять.       Ей страшно, потому что другой жизни она ещё не видела и не знает. И Шестая показывает ей всё понемногу, осторожно, чтобы не переборщить, но и не упустить из виду очень важные мелочи. Шаг за шагом, потихоньку, но она выведет её из кошмара и приведёт в порядок уничтоженную психику. — Когда всё будет хорошо, ты сможешь отрастить волосы, и мы будем прямо как близняшки, — робко улыбнувшись, заключила Седьмая.       Шестая добродушно пожала плечами. — Мы и есть близняшки. — Да! Но мы отличаемся, — заметила девочка. — А ты хочешь, чтобы мы были совсем одинаковые? — интересуется Шестая с лёгкой усмешкой. Седьмая берет её за руки, весело улыбнувшись. — Конечно. Мы могли бы носить одинаковые причёски и платья, и… и нас бы никто не различал.       На мгновение её глаза обречённо блеснули, но она быстро смахнула с себя грустные мысли. Нет, перепутать её с Шестой Моно никогда не сможет. Он всегда найдёт именно её. Он слишком хорошо её знает. Даже лучше, чем она сама.       Но если допустить мысль о жизни без него — о той жизни, где у всех всё хорошо и все счастливы — она бы, возможно, действительно хотела себе самого простого счастья: сестру-близняшку. Шестая, по сути, была скорее просто удивительно похожей на неё сестрой, потому что разница в возрасте у них имелась, но внешние сходства были чудовищны. Они действительно как близнецы, идентичные практически во всем, и глупо было всё это время отрицать их родство.       В этом мире у них есть только они. И больше никого. — Разумеется. Все бы путались. Это было бы уморительно.       Глядя на то, как Седьмая счастливо улыбается, Шестая и сама не может сдержать улыбки.

***

      Ночью Шестая просыпается от чего-то странного.       Теплящееся чувство расцветает где-то внизу живота, а лицо охватывает жаром. Не понимая, что происходит, она пытается снова заснуть, но у неё не выходит. Холодок пробегает про впалому животу и рёбрам, скользит по обнажённой груди и вдруг загорается влажным жаром. Девочка издаёт слабый стон, когда чувствует настойчивое, но в то же самое время мягкое прикосновение чего-то влажного и шероховатого к своему левому соску, а потом — приятную прохладу от влажной дорожки, тянущейся вниз.       Это может быть просто дурной сон. Просто мерзкая глупость, не более того. Но она слишком хорошо ощущает, как тонкие пальцы забираются под её шорты, нежно лаская, а затем и вовсе тянут их вниз, снимая сразу с бельём.       И в этой подозрительной приятной дымке она теряется настолько сильно, что ей приходится приложить огромные усилия, чтобы собрать всю свою волю в один-единственный вопрос:       Где Седьмая?       Она открывает глаза, и то, что ей открывается, вызывает у неё испуганный полу-вздох полу-стон.       Это не сон. Это… это Седьмая… делала с ней эти вещи. Но зачем? Зачем, Господи? — Что ты творишь?! — окончательно проснувшись, прикрикивает Шестая, опуская задранную майку. Стыдливо прикрыв лицо руками на пару мгновений, она встаёт, чтобы взять остальную свою одежду, наспех одеваясь. Боже, какой же это пиздец.       А Беглянка такой реакции была настолько удивлена, что даже не сообразила, что ей сказать. Ошеломлённая резким отказом, она открыла рот, желая что-то объяснить, но просто не находя нужных слов. Почему Шестая так на неё реагирует? Она ведь просто хотела отблагодарить её за то, что она для неё сделала. За то, что помогла избавиться от… от проблемы, потом выходила, и-и только благодаря ней она вообще жива сейчас.       Она сделала что-то не так? — Тебе… тебе не понравилось? Я могу исправиться! — занервничала девочка, растерянно глядя на Шестую. Та изо всех сжала руки в кулаки, упёршись ими в холодную стену.       Неожиданно, это прикосновение вызвало у неё дрожь. Стены дома деревянные, здесь всегда холодно и сквозит, и сквозь одну из щелей она почувствовала дуновение ветра. И этот ветер принёс с собой кое-что другое. Кое-что, с чем она не была готова встретиться в данный момент.       Воздух наэлектризован. — Зачем ты это сделала? — отпрянув от стены и подойдя к Беглянке, Шестая берет её за локоть, потянув на себя. Им нужно уходить отсюда, да ещё и как можно быстрее. Если Сигнал чувствует их присутствие и смог добраться даже сюда, то у них совсем немного времени, чтобы сбежать, прежде чем тут окажется Моно, явно не оставивший поиски своей любимой.       Он убьёт их обеих. Хотя, нет. Шестую он убьёт, а вот с Седьмой поступит гораздо хуже. Чудовище. — Я просто хотела поблагодарить тебя… разве тебе не понравилось?.. — вяло поддаваясь, она слезла с кровати. Шестая, взяв девочку за руку, очень заспешила покинуть комнату, затем выбравшись в коридор, а уже оттуда — прочь из хижины. Ничего не понимая, Беглянка просто следовала за ней, стараясь не отставать. — «Спасибо». — Что? — «Спасибо». Достаточно просто сказать это, — объяснила Шестая. — Платить собой мне ты никогда не будешь. Поняла?       Перепуганная, Беглянка покорно кивает.       Шестая оглядывается, прислушиваясь к шелесту листьев, чтобы понять, дует ли ветер — она не ощущала разницы. Тихо. Подозрительно тихо. — Слушай, Седьмая, — решает расставить все точки над i девочка в дождевике, пока у них ещё есть время. — Есть вещи, которыми два человека могут заниматься, когда любят друг друга и хотят этого. Это… то, что ты пыталась сделать со мной. Но это нельзя делать под давлением или когда не хочешь, понимаешь? Когда-нибудь, возможно, если мы этого захотим, то можно будет повторить, но сейчас не хочу я и не хочешь ты. И не спорь с этим. Ты не хочешь ничего подобного, серьёзно. Просто ты этого не понимаешь.       Седьмая непонимающим взглядом окинула Шестую, но лицо старшей девочки было непробиваемо холодным и серьёзным. Сейчас она просто дала понять, что не примет от неё ничего подобного, а всё остальное они должны будут обсуждать потом, в будущем, по мере развития их сложных отношений. А сейчас у них есть дела поважнее.       У Беглянки ноги дрожат, когда она чувствует, насколько наэлектризован воздух вокруг. Она млеет, словно уже находится в объятиях Моно. — Сейчас нам нужно бежать. Слышишь? Бежать и не оглядываться. Вообще, — дёрнув замешкавшуюся Беглянку, прикрикнула Шестая, зашагав быстрее, а потом и вовсе сорвавшись на бег. — Это — единственный шанс спастись. Больше у нас таких не будет.       Беглянка оборачивается, замечая, как вдалеке сверкнул маленький огонёк сигнальной башни. Да, их нашли, и скоро здесь будет Моно, поэтому им нужно бежать. Нужно спасаться, нужно оставить этот гиблый мир, нужно приходить в себя и забывать всё самое плохое.       Бежать, пока ноги не сотрутся в кровь. И даже тогда не прекращать двигаться: если не можешь идти, то ползи, стирай землю пальцами, вгрызайся зубами и вой от боли, но спасайся, пока у тебя есть шанс. А у них он есть. И Беглянка, не до конца понимающая, где правда и кто по-настоящему желает ей добра, решает этим шансом воспользоваться.       Сжав руку Шестой крепче, она взглянула на дорогу перед собой. Сердечко на браслете звучно ударилось о цепочку, словно напоминая о себе, и этот звук так громко отдаётся в её голове, что становится дурно.       Но она не остановится. И не остановится Шестая. Всё же, она действительно хотела бы хоть раз взглянуть на неё в платье, заплести одинаковые причёски и хотя бы пару минут побыть просто сестрой такой храброй Шестой. Не помнить про ужасы Бледного города. Про то, что с ней случилось и как с ней обошёлся Моно.       Вдруг это будет лучше, чем то, как он её обнимал?       Вот вдруг она об этом не пожалеет?       Что с ними будет тогда?       Она не знает, но сильнее сжимает ладонь Шестой.