eternal darkness

      Юнги скептик по жизни. Для него все чудесное, какое-то невообразимо невероятное — внешняя оболочка, под которой обычно скрывается лишь угрюмое отчаяние или надежда на что-то столь «волшебное»; или, на самом деле, то, чего нет, потому что скрывается под всей это красочной мишурой грубое — но самое правдивое, что может существовать, — ничто. Однако же забавно быть скептиком, когда ты сам нереален? Когда ты лишь выдумка, созданная для того, чтобы запугивать детей, держать их подальше от той самой тьмы — того, что таит в себе страшные истории на ночь, в сумраке обещая забрать — утащить на самое дно — в свою собственную преисподнюю. Чертовски верно до желания выблевать все свои органы и забыться где-нибудь на обочине бедного района Сеула.       Мин Юнги — темная сказка, искаженная из-за людского прогресса по выдвинутой теории Дарвина более ста пятидесяти лет назад, или однотонная история, вылитая в горький текст меж пустых слов и потрепанных временем страниц.       Мин Юнги существует в потаенных углах забытой мифологии, оживляясь лишь в ночь тридцать первого октября.       А ещё Мин Юнги жуть как ненавидит Хэллоуин, и он имеет на это полноценное право, как выдуманное существо. Как монстр.       Терпеть не может все эти традиционные украшения, что стали изменять суть праздника по-настоящему свирепого, пропитанного кровью для жертвоприношения и убийственными криками, за которыми обычно наступала смертельная тишина — тише только утопленник в гремучем болоте, телом которого с любезностью играются наяды, стараясь не оторвать конечности; или в «бездонном» озере, где обитает — по очередным приданиям чокнутых людишек, но самой возможной возможности среди нечисти, — мерроу, забирая себе эти невинные (вероятно, подвыпившие чаще всего) души утонувших.       Он даже не помнит, когда люди изменили их ритуальный праздник во что-то по-детски забавное, почитаемое разнообразными костюмами даже тех монстров, которые на самом деле никогда не существовали. «Человеческая фантазия превосходит все ожидания, Юнги, но не стоит терять бдительность, даже если они тебе кажутся глупыми смертными», — и Юнги бы хотел сказать, что говорили ему так мягко, нежно и… как-то медово устрашающе, но рос он там, где сложно подобрать весь ванильный синонимический ряд настоящих предупреждений. Ему остается только хмыкать себе под нос, откидывая «и как вам, семья, теперь живется?» и смотреть на эти тошнотворно вырезанные тыквы, заимевшие себе в название «светильники Джека». Дебильное название, не так ли? А какой ублюдский посыл для них-то вложен, что даже сам владыка ада поперхнулся бы кровью грешников и решил бы подать в человеческий суд заявление за человеческую инфантильность.       Только вот ирония в том, что даже эта безобидная для большинства существ штука имеет собственное я, некую личность, которую вкладывают на образ из ебучего овоща. А Мин Юнги, как и его сородичи по запыленной мифологии, лишь общее обозначение и никакого особого влияния.       Ещё больше Юнги ненавидит хер пойми откуда взявшуюся «гадость или сладость», будто у этих человеческих малявок и так не хватает кариеса или диабета, к которому, по всей видимости, они стремятся. Он искренне не понимает: каким образом данную «традицию» смогли соединить с некогда жутким праздником, что был связан с хорошим урожаем для смертных; каким образом данный праздник смогли запатентовать, как что-то, у чего могут быть игрушечные — чересчур хуево сделанные, что проверять не стоит, ведь Чимин это уже сделал, подбросив младенцу в манеж и развеселив этого человеческого монстра, — «паучки» и непонятно из чего сделанной паутиной с вырви-глаз-пожалуйста лентой из летучих мышей и прочей атрибутикой, которая («позволь, Сатана, убиться без возможности воскрешения») вечно блять украшает дом. Их общий дом, напоминающий психбольницу больше, чем сама психбольница для психически больных убийц.       Видеть все эти свисающие хуевины с обставленных полок дома, за чистотой которых тщательно следит Джин-хен (конечно же, когда пытается находиться в помещении); чувствовать едкий коричный запах, раздражающий обонятельные рецепторы и остающийся горечью на стенке горла, и проклинать излюбленные ароматические свечи Тэхена или Намджуна, которые разносят по всему общежитию; стараться не свернуть себе шею, когда не замечаешь эти мини-тыквы с хреново вырезанными лицами (в чем мужчина сомневаются до сотого процента), потому что у Чонгука — с огромным юнгиевым чутьем и наблюдением — проблемы со сдержанностью, а Хосок просто-напросто руками умеет делать только детские, мать их, поделки («у тебя все в порядке с дрочкой?»; «что за хуйня... да, хен?... к чему вопрос?»; «да так, просто любопытно...»). С Чимином Мин вообще максимально не пересекается в такие дни, потому что древние привычки «наряжайся так, чтобы тебя желали все, Юнги-хен, иначе будешь учиться самоотсосу в позе лотоса!» сносят крышу так, что сигануть с высотного здания кажется наилучшим вариантов, если не отдать свою душу одному из шаловливых, но таких тупых — тупее только Намджун, пытающийся отстирать свои любимые, жуть какие убогие ботинки от мочи магического кота-фамильяра Хвасы — низших дьяволов.       В целом, для него Хэллоуин — одна из разновидностей боли, наступающая так же резко, как и все эти ебучие украшения со стремными чашками фиолетового цвета и многочисленными рисунками черных котов. Юнги даже понятия не имеет, кто, когда, а главное — зачем их купил для каждого сожителя в этой лачуге, напоминающей дешевый бар где-то в районе Ахена лет десять назад, когда можно было расслабиться среди людей и удачно подпитаться ими только в таком месте.       Мин Юнги порой думает, что живет он блять не в Южной Корее, а где-то в Соединенных Штатах, в которых данный праздник — настоящая вакханалия среди смертных, разносящих дома ради этих никчемных сладостей по щелчку пальца и тусовок с самым дешевым поилом.       Поэтому единственное, что приходится ему делать, — это стискивать крепко-накрепко зубы до неприятного скрежета, нервно теребя свои выбеленные волосы на затылке, и смотреть на то, как все парни собираются веселиться в ночь с тридцатого на тридцать первое октября. «Человеческие дети умнее вас, тупицы», — хочет прорычать он, но вместо этого тихо облокачивается о стену возле холодильника и мельком улавливает, как Чимин поправляет манжеты на своем лучшем костюме-тройке, выбранном по важному случаю, и Хосок лишний раз проверяет наличие запасной одежды в рюкзаке, пока изрядно порванная футболка чуть ли не оголяет его соски с острыми ключицами (которые должны были привлечь потенциальных жертв). Пиздец какой-то.       Не успевает он нормально оценить Чонгука в его рабочей одежде, сделанной специально из латекса с натуральной кожей, оголяющей напрочь одну руку — только один черный тканевый плащ скрывает её, лишний раз стараясь придать величавый вид, обязывающий быть у каждого всадника Апокалипсиса. Напыщенная показушность, но каждый год подряд этот малой умудряется принести не только гору — чаще всего спиженных у детей, ведь это все ещё юнгиево чутье, — конфет, но и каких-то ебучих трофеев за лучший костюм с миллионными записочками разнообразных номеров для плотских утех.       Намджуна же Юнги припомнить не может с самого утра, прекрасно зная, что тот проводит большую часть времени возле Хвасы, пытаясь подкатить свои яйца к ней за последние двести лет — или наконец-то кастрировать её фамильяра, который (по словам Джина, обещая, что останется это в секрете) готов уже не только обоссать «модные» ботинки, но и отдать их на сжирание лесным двуглавым псам.       Когда же очередь настает принца ада, Мин лишь закатывает глаза и неоднозначно хмыкает, поправляя свою безразмерную домашнюю футболку и запихивая следом руки в карманы штанов, потому что Ким Тэхен выглядит не менее вычурно, чем Пак Чимин: атласная черная рубашка, на кармане которой была прикреплена золотая брошь-паук с рубиновыми глазами, брюки прямого кроя с идентичной побрякушкой на кожаном ремне и действительно модные, начищенные до самого блеска монки, — все, что могло бы соответствовать верховному существу из ада, желающему повеселиться от души и забрать несколько десятков таких же душ с собой. Юнги честно до сих пор не знает, куда пропадет этот монстр, — назвать которого так с трудом язык поворачивается из-за своего внешнего вида, — но рад: чем дальше он находится, тем проще блондину дышать и трезво мыслить.       Юнги порой становится… до дури неловко? Ведь он один такой скептик среди них семерых, предпочитая запираться в своей единственной неукрашенной комнате (потому что самое настоящее табу, чуть ли не составленное в письменном виде с настоящей нотариальной печатью от человека), зашторивая напрочь окна и пялясь в черный зеркальный натяжной потолок, будто там есть то самое спасение от этого праздника. Но спасение выглядит как Ким Сокджин, который осторожно прикасается к плечу, когда Мин неподвижно сидит в гостиной и залипает куда-то в окно на необыкновенный вид дальних, таких крошечных небоскребов Сеула, прихлопнуть которые кажется забавно и реально за раз — и все; осматривает блондина с заметными синяками под глазами и неестественно бледным оттенком кожи — без каких-либо эмоций, ведь оно никому не нужно: ни самому мужчине, ни Джину. Брюнет лишь тихо вздыхает и старается создать помощнее спокойную ауру внутри дома, чтобы помочь Юнги — перестать давить в себе сочувственный взгляд и страстное желание появиться там, где его ждут. Мин Юнги же нуждается в нем и благодарно на дне черных омутов принимает очередное лекарство, которое приносит для него Ким и всегда готовит с запасом на будущее.       Юнги просто бесполезный банши, место которому сложно найти в данном — современном — мире; видит Сатана, он бы предпочел обменять свою душу на остаток человеческой жизни, чтобы не было этого чувства удушья и осколков чего-то острого внутри всего тела.       «Человеческая жизнь сложна и пропитана постоянной борьбой за выживание».       «Но чем мы тогда отличаемся от людей?»       «Уникальностью».       — Пиздеж, — тихо, совсем без веселья смеется блондин, потому что он самый жалкий банши, не умеющий контролировать столь мощный поток в хэллоуинскую ночь; потому что ему практически невозможно справиться с этим давлением без Сокджина, что мог бы уйти по своим делам — Юнги не дурак все же, — но настойчиво остается с ним в этом (до смешного где-то в углах памяти) розовом шерстяном свитере чуть больше его размера и что-то делает на кухне. По запаху доносятся лишь листья мелиссы с лимонно-мятными драже.       Юнги не дурак — ему просто сложно; он просто не умеет себя контролировать, когда в воздухе витает это дурное ощущение надвигающегося пиздеца в квадрате, если не в кубе. Быть банши — тот ещё труд, за который ему никто не заплатит, тем более за твои истязаемые вопли должны заточить где-то глубоко — в самом темном, холодном, пустом и «Богом забытом», как выражаются люди, месте; Юнги просто-напросто ненавидит быть таким уязвимым, из-за чего хочется вылезти из этой шкуры монстра, о котором, вероятно, вспоминают раз на сто лет и забывают на приличные двести.       — Юнги-я, я принес тебе отвар из трав, которые посоветовала Хваса. Она пообещала, что они будут мощнее старых, — более воодушевленно произносит Ким, ставя на кофейный столик кружку с жижей непонятного цвета, но яркого природного запаха.       Мин иронично хочет усмехнуться, но вместо этого неподвижно сидит на диване и отрывает свой взгляд, — что не смог быть сфокусированным из-за очередного приступа мигрени со сковыванием остальных органов, — от какой-то книги по человеческой психологии.       «Мы пробуем семьдесят восьмой раз, но выходит как-то дерьмово, хен», — рвется наружу из самой души, но вместо этого получается искаженный выдох со сдерживаемым стоном боли. Юнги не надо даже рассматривать слегка мутным взглядом мужчину, чтобы понять: он чертовски переживает, что выблевать хочется все нутро и исчезнуть по объективным причинам.       Мин Юнги ненавидит жалость к себе (…но сам он жалкий в такие моменты).       Мин Юнги мог бы умереть лет пятьсот назад, но зачем-то продолжает жить.       — Перестань, хен, — с хрипотцой получается протянуть, засматриваясь на эту убогую фиолетовую кружку с не менее убогими черными котами на ней. — Это поможет к общему дополнению на процентов пятьдесят…       — Это уже хоть что-то! — с восклицанием перебивает его Ким и резко замолкает, потому что шуметь в данной ситуации — самое мерзкое дело. — Пока не попробуешь, мы не узнаем. Кроме того, у Хвасы много ещё разнообразных, даже новых рецептов… какой-нибудь из них дол…       — Перестань, Джин, — хмуро смотрит теперь Юнги и полностью облокачивается на спинку дивана, — не надо так стараться. Мне хватает того, что ты даешь, дальше я как-то сам смогу протянуть без всяких этих дополнений в виде отваров и прочей хуйни.       Ким молчит и внимательно смотрит на него — блондин знает, что за этим уже скрывается тот самый отрицательный кивок на его неоднозначное предложение; знает и дергает внутри себя эти тонкие нити нервов, раздражаясь из-за того, что так уже не должно быть. Пора перестать.       — Нет, — ауч; как-то жестко обрубает Сокджин, теребя длинными пальцами рукава своего свитера. — Я никуда не уйду.       — Блять, да брось! Я прекрасно знаю, что у тебя есть уйма дел в такую ритуальную ночь! — постепенно вскипает Мин, забывая на какой-то момент о своей боли и желая хорошенько ударить джинна по лицу, чтобы он наконец-то пришел в себя. Забавно, что его, а не себя. — Ты же не считаешь меня таким отбитым на голову? Мне известно, что в это время тебя «счастливчики», нашедшие нужное заклинание, призывают и ожидают исполнение этих гребаных желаний в обмен на злоебучую душу или силу. Перестань со мной уже нянчиться и займись тем, что ты обязан делать… что ты чувствуешь своей душой.       — Что я чувствую своей душой? Что я должен помочь своему другу, Юнги! Какой бы неблагодарной мразью он сейчас ни был, — взрывается Джин, где-то внутри себя коря за подобное и пытаясь потушить вспыхнувший пожар, — если бы мне было плевать на тебя, я бы уже давным-давно съебался на другой континент ради этих никчемных душ, но я здесь! С тобой... и я знаю, что ты не говоришь другим…       «Друг… забавно», — думает где-то в самых темных углах своего подсознания Мин, потому что их сложно назвать друзьями. Или просто Юнги слишком отчаялся в этой сучьей жизни банши.       — Я обуза в такие моменты, Джин, — жестко-твердо-грубо, но надломано произносит блондин и поднимается с места. — И я не хочу, чтобы другие лишали себя того, что им нужно и хочется.       Он жмурится на секунду, чтобы подавить очередную вспышку боли, и уходит в свою комнату, пока Сокджин беспрерывно смотрит на все ещё фиолетовую кружку с черными котами и решает.       Мин Юнги где-то в глубоко своей прогнившей души благодарен, что остальные парни стараются держаться подальше от дома (потому что сложно ощущать сотни других смертей от монстров), но больше всего ему искренне жаль: Ким Сокджин был последним способом удержаться.

***

      Тихое тиканье ненавистных настенных часов, напрочь позабытых когда-то — когда было проще и оставалось огромное желание перевесить их в гостиную. Желание осталось, а жизнь усложнилась в диком ключе, что он даже не замечает, как за окнами вновь наступает малиновый закат с карамельными проблесками на небе и теплотой осязаемых на коже лучей солнца.       Как тридцатое сменяется тридцать первым, а хруст постиранной пару дней назад черной постели перестает приятно звучать, заставляя в подсознании басить мерзким «ты должен уметь подавлять в себе желание; впитывать её так, будто она твоя». Но она никогда не была частью Юнги — она всегда принадлежала другим, кто собирался распрощаться со своей жизнью, «удачно» напарываясь на банши.       «Почему нас боятся, отец?»       Юнги переворачивается на другую сторону кровати и размеренно старается дышать, расслабляясь под слегка пробирающимися сквозь плотные шторы лучами уходящего солнца; тянет руку к ним, сквозь пальцы пропуская тепло, и приподнимает угол губ, потому что знает.       «Потому что мы монстры, которых боятся. Мы способны убивать, и ты это поймешь скоро, Юнги».       — Потому что нас не знают, — единственный шепот, что смешивается с этим противным тиканьем часов и стрелкой, указывающей на шесть вечера. И ты не знал — остается где-то в солнечном сплетении. «А нужны ли мы на самом деле?» — думает блондин, желая рассмеяться во весь голос, потому что он напоминает себя какой-то жалкой девчонкой из старшей школы, которую отверг понравившийся парень, в однотипной дораме для таких же девчонок.       Он бы посмеялся, если бы фантомные боли до сих пор не преследовали его, а шум где-то в стороне кухни со столовой не прерывал, напоминая разбивающиеся тарелки.       Мин Юнги искренне надеется, что Джин не ушел.       Устало выдыхает и поднимается с нагретой кровати, поправляя задравшуюся толстовку и потуже завязывая шнурки на штанах; хочет до зуда в пальцах затянуть их где-то у себя на шее, хоть и по-настоящему тупее смерти не придумаешь — Юнги способен даже и на такое, пока отыскивает свои черные тапочки, припрятанные под кроватью. Как же иронично было, если бы под ней были не они, а какой-нибудь бугимен, встречаемый Юнги где-то раз двадцать за последние тридцать четыре года.       Выходит настолько тихо, что даже сам цербер не услышал бы его, и направляется в сторону издаваемого шума, потому что мечтает напороться на того, кто смог бы ворваться в логово убийц — туда, где ни один человек не мог продержаться дольше пяти минут, потому что только отчаявшийся идиот — кто-то вроде Мин Юнги, скептически относящийся к Хэллоуину и жутко его ненавидящий, — согласится подписать невидимый контракт ценой собственной жизни.       Удивительно ярко его нос чувствует, как этот самый самоубийца жарит что-то, что один инстинкт самозащиты подступает с желанием разобраться. Видимо, мозг блондина, решившего это проверить, изрядно перестал работать после принятой — такой нехилой — дозы зелья и все же выпитой глубокой ночью чашкой непонятной жижи с кисло-сладким привкусом.       До безумия становится смешно, когда Юнги в итоге видит: все парни максимально суетливо пытаются разложить все блюда на столе, продолжая готовить самгепсаль и расставлять рюмки для соджу. Либо это какая-то гнусная шутка его поехавшего мозга, либо в действительности Хосок с Намджуном пытаются найти нужную кухонную утварь, пока Сокджин готовит мясо и прожигает их взглядом из-за очевидной тупизны; Чонгук умело варит рамен и вытягивает периодически лапшу, чтобы не переварить и дать насытится, а Чимин и Тэхен собираются, по всей видимости, подраться за дамплинги и поставить каждому панчханы.       — Какого нахрен? — с прищуром смотрит Мин и прячет руки в карманы толстовки, пока остальные отвлекаются на него и начинают… искренне улыбаться? Если мир всерьез сошел со своей орбиты, то блондин определенно не против задушить себя шнурками собственных штанов.       — Без нахрен, хен, мы решили приготовить семейный ужин и отметить вместе Хэллоуин, поэтому садись, — ставит на стол кастрюлю с раменом Чонгук, кивая ему на указанное место.       Конечно же, будучи уже со всеми за столом, он тошнотворно подмечает эти дебильные кружки, которые уничтожит при первой же возможности; ещё больше не понимает, зачем все это нужно, потому что тому же Хосоку и Чимину не нужно питаться подобными продуктами, так как для их жизни необходима человеческая плоть и органы.       Однако Юнги не успевает уловить тот момент, когда все так душевно начинают что-то обсуждать, совершенно по-домашнему выглядя: даже Тэхен с Чимином напоминали обычных людей, уставших после изнурительной работы с тем отличием, что у одного пушистый кардиган горчичного цвета на плечах, а второй — в свободных шортах, напоминая мальчишку лет двенадцати. Не успевает даже нормально понять: вкусно или нет — может, чересчур бурное воображение сейчас нафантазировало ему кусок сочной свинины с рисом во рту, пока Ким Сокджин, что сидит рядом, периодически щипцами проверяет остальные кусочки, дабы не подгорели.       Блондину видится эта одноконфорочная газовая плита, стоящая перед ним с таким притягательным огнем, а особенно — остывающий рамен в тарелке, стоящей чуть ли не у его края стола из изысканного дерева; не припомнится, когда он в последний раз так ужинал и улавливал чисто на автомате беззаботный смех, чьим владельцем являлся Намджун или Хосок, вероятно. Так забавно, что кажется: это сон наяву, который напоминает исключительно какие-то сюрреальные моменты в его жизни. Не депрессивная ли ты, случайно, школьница, Мин Юнги?       Юнги не уверен, что ему все это нравится до конца, но со всем своим чутьем и внимательностью он не замечает, как Джин возвращает его мерзопакостную кружку на место с новой порцией отвара, а все остальные каждую пару-тройку минут бросают обеспокоенный взгляд на него.       Сюрреализм достиг своей высшей точки.       — Я помню, что самая вкусная печень досталась мне в тысяча шестьсот сорок первом году вана Кванхэ-гун, — аппетитно облизывается Пак, а Мин наконец-то обращает внимание на разговор и переводит на него взгляд, совсем не имея сути, — конечно, это не связано с Хэллоуином, но, черт возьми, я бы все отдал, чтобы еще раз попробовать печень того старика.       — Неудивительно, почему потом прошли дерьмовые слухи, что на землях Чеджудо завелась всякая нечисть, — качает головой Намджун, на что Чимин лишь пожимает плечами и хитренько улыбается.       — Не каждый раз можешь насытится ванским органом, — брюнет выпивает очередную рюмку соджу и отставляет обратно, кивая, — но если говорить за Хэллоуин, то отличным он выдался при правлении королевы Мин. Вспоминаю славного англичанина на службе, правда, запамятовал его имя, что, собственно, неважно, — он драматично отмахивается рукой и слышит смешки со стороны от Чонгука и Тэхена, закатывая на это глаза. — Это было знатное собрание, на котором отмечали священную ночь, где я был в самом лучшем костюме и маске и привлек этого мудака, потому что он не прочь был изменить своей жене с двумя детьми, оставшимися в Англии.       — Значит, ты “якобы” совершил благое дело? — вставляет свои пять копеек Хосок и пародирует кавычки в воздухе, получая слегка высокомерный взгляд со стороны младшего.       — Что значит “якобы”? Так и есть, — фыркает он, — потом я слышал, что его жена удачно вышла за предприимчивого бизнесмена или что-то такое. В общем, я не только пожиратель, но и спаситель человеческих семей.       — Герой-любовник, скорее, — хмыкает Мин, а все автоматом переводят на него заинтересованный взгляд. Юнги уже жалеет, что сказал это.       — Так-так, — с легким прищуром и еле заметной улыбкой начинает Пак, удобнее упираясь локтями о стол и располагая подбородок на замок из собственных рук, — пусть я лучший герой-любовник, но как твой Хэллоуин тогда проходил, хен? Какой у тебя был статус?       Юнги впервые хочется скрыться от этих заинтересованных взглядов, сводя брови, из-за чего образовывается смешная тонкая складка на переносице от огромного нежелания вспоминать всевозможные его Хэллоуины. Однако сейчас он окончательно осознает, что никуда сбежать и скрыться от подобного разговора не выйдет — лучше бы обзавелся типуном на языке, чтобы повадно не пришлось встревать в нелепые диалоги.       — Много как, — удобнее стараясь опереться спиной о спинку стула, Мин засматривается на свою фиолетовую кружку и скрещивает руки на груди, — я бывал на шабаше черных ведьм с кровавым призывом одного из дьяволов, видел по приглашению самый настоящий гоблинский Самайн и их жертвоприношение, и именно тогда действительно чувствовался дух священной ночи. — Блондин облизывает пересохшие губы и мимолетно бросает взгляд на каждого, все ещё улавливая интерес с тем самым немым вопросом: — банши не отмечают особенно подобный “праздник”.       — Почему? — невзначай перебивает Намджун, отбивая тихий ритм пальцами по лакированному дереву.       — Мы не могущественные, Нам, — Мин прикусывает кончит языка и тихо выдыхает полной грудью. — Для банши подобные ночи — повод, чтобы насытиться энергией и почувствовать силу... людской страх. В такие дни мы собираемся, скажем так… — он тормозит слегка, стараясь подобрать нужное слово, — целым кланом. Старейшие стараются помочь обуздать такую мощь, которая может разрушить тебя или свести с ума.       — Старейшие? Разве банши стареют? — в непонимании хмурится Тэхен, прекрасно зная, кто к нему в ад способен попасть. Звучит абсурдно, как для принца загробного царства, наказывающего — веселящегося над грешниками, с огромным наслаждением питаясь их душами у них же на виду.       — Банши меняются до двадцати семи лет, — Юнги бросает взгляд напротив — прямо на Кима, заставляя того поежиться от неприятного холода — будто самый настоящий ледник, — в голосе хена. — Ты, вы все знаете: мне необходима кровь, чтобы поддерживать свою жизнь; когда же семьи решают заводить детей, то родители большую часть этой самой крови отдают им, для себя оставляя немного или заменяя на животную — неплохой заменитель, но хуже помогает, что естественно. Как понимаете, чем меньше употребляешь, тем больше последствий обрушивается на тебя.       — То есть…       — То есть мы не бессмертны, но долговечны, — заключает Юнги и незаметно дергает уголком губ, чувствуя ту самую погребальную тишину, которая была когда-то в его доме; когда скептичность выросла за пределы возможного, постепенно абстрагируясь от истинного значения Хэллоуина. — Поэтому банши чаще предпочитают жить в лесах, избегая многочисленные контакты по объективным причинам, но… но… в общем, раньше нас не каждый второй человек считал чем-то ужасным, способным лишь на жестокое убийство, чтобы восполнить свои запасы. Мы могли общаться до тех пор, пока не чувствовали угрозы, иначе приходилось кочевать в другое место, по возможности уничтожая старое. Хэллоуин — опять же повторюсь — мы не празднуем потому, что не монстры могут быть опасны, а даже люди… мы никогда не выходили кланом в многочисленные населения, “охотясь” на заблудших путников в лесу или кого-то вроде них. Но один в поле не воин, — хмыкает без грамма эмоций Юнги и засматривается за спину парней напротив: восходящая луна с миллионным краплением звезд выглядит как-то необычно, чем раньше; напоминает чем-то ту самую последнюю ночь. — Моего старшего брата убили в такую ночь.       Ему кажется, что теперь наступает тот самый звук сверчков, отражающийся эхом в пустом помещении (хотя на деле оно заполнено).       — У банши самым главным должна быть семья, — не дает блондин вставить никому единого слова, все ещё рассматривая первые звезды и пытаясь найти хоть какое-то созвездие, — если тебе все равно на это, то ты практически изгой. Мой брат был тем, кто чтил эти традиции, но мечтал совершенно о другом: горные породы, глубокие моря, бесконечные рапсовые поля, — все, что обычный человек желал бы увидеть в те века и нанести на бескрайнюю карту, зарисовать у себя в памяти. Он знал, что это останется мечтами, но безумно хотел, чтобы я осуществил свои, — Мин выпивает, наверное, только третью по счету стопку соджу и с легким стуком ставит её обратно, вновь чувствуя пульсирующую боль в районе висков. — Быть банши — узел на руках и шее, в первом случае разрешающий развязываться ради защиты, охоты и семьи, а во втором — при смерти. Я не хотел быть связанным, хоть и воспитывали нас в более суровых условиях, поэтому Гумдже всегда приглядывал за мной и старался поддерживать так, чтобы никто об этом не знал: рассказывал об историях пожилой женщины на рынке, которая делилась сокровенными местами, старался увлечь разнообразными науками — теми же звездам в астрономии и их значении, подслушивая и выкупая за несколько наших домашних кур с яйцами кривые рукописи, подарил мой первый тэгым, который создал собственноручно, потому что знал, как я бы хотел создать вечное искусство в музыке. Мой брат был тем, кто открыл для меня мир с подросткового возраста, — Юнги переводит потемневший взгляд на парней и хочет сказать, что не видит, но нет — та самая жалость и настоящее понимание отпечатываются в их глазах, — ...и заставил по нашей глупости закрыть на некоторые вещи, как Хэллоуин, который впоследствии стал чем-то по-детски забавным с небольшими отголосками истинной тьмы.       Он чувствует, как весомая рука Джина опускает ему на плечо и слегка сжимает его в той самой поддержке, которую пытался показать прошлым вечером; «Я тебе нагрубил, хен, а ты до сих пор почему-то рядом», — думает Юнги, поджимая на мгновение губы, чтобы случайно не взболтнуть лишнего.       «Что я чувствую? Что я должен помочь другу, Юнги!»       «Мы никогда не говорили о своих статусах, Джин-хен», — он поправляет спавшие осветленные пряди волос на лоб и чешет затылок от неловкости с виной, потому что никогда не думал: замкнуться с подобным окажется намного проще, чем высказаться четко и сразу; получить желаемую помощь где-то в спрятанных глубинах, закрытых на тысячи замков, ведь жизнь научила своему.       — Хен, ты в порядке? — встреваем Хосок, сидящий рядом с другой стороны, и хмурится от волнения. Видеть такого Мин Юнги не то что ново, но и болезненно больно — уж Чон точно может представить себе, случись такое с его старшей сестрой. — Тебе необязательно рассказывать…       — Я хочу, — перебивает его блондин и тяжко выдыхает, приподнимая уголки губ, — мы все вместе застряли в дыре, поэтому я желаю вам рассказать больше о себе… мы же друзья?       От неуверенности голос дрожит, но Мин переглядывается с ним и видит ободряющее выражение на лице, из-за чего становится легче. Проще жить, принимая то, что имеется.       — Я и Гумдже в ту ночь задержались, рассматривая обряды местных жителей… поистине потрясающий вариант празднования Хэллоуина, отличающийся сейчас этой беззаботностью с бесплатным диабетом, — поддает смешок Юнги, чтобы расслабить обстановку, — но, по всей видимости, это была одна из ошибок. У банши есть… был небольшой свод законов в такой день, чтобы избежать каких-либо серьезных последствий. Мы бездумно нарушили один из, решив наблюдать за людьми. Поздно вечером по дороге обратно нам попался охотник, и обычно они не трогают нас без надобности — все-таки банши держатся подальше от них, как и от всех остальных людей, сохраняя себя тем самым… но этот человек был максимально по-ублюдски на нас настроен, поэтому Гумдже решил вступиться за своего четырнадцатилетнего брата. — Мин трет рукой лоб, будто все ещё пытается оттереть следы крови родного человека, — он смог это сделать весомой ценой. Я пытался помочь ему, уговаривал дойти до места сбора клана, но он отказался с предлогом, что это не изменит для него ничего: пусть поправится, но заготовленная для него судьба останется той же самой — не его. Гумдже взял с меня обещание, что я проживу свою жизнь так, как хочу — как я должен без всех этих семейных ценностей, а после умер на моих руках… я дотащил тело до клана в его крови, обвиненный собственной семьей, что это моя вина; почувствовал, как вся эта желчь, накопленная годами, вырывается с неприятным костровым дымом на языке, потому что по традиции тело банши сжигают после смерти, чтобы освободить его дух. Эта ночь стала погребальной, а ушел я от своей семьи через три года и больше ничего о них не слышал.       Мин выпивает стопку соджу под конец и кивает парням, скрещивая руки на груди вновь:       — Я ненавижу Хэллоуин потому, что самый бракованный банши за всю историю, не умеющий нормально воспринимать всю силу, и этот день напрочь завязался за моим братом.       — Но у тебя есть мы, хен! Даже если все вышло настолько дерьмово, — Чонгук недовольно стонет, когда ему дает неплохой подзатыльник Джин с помощью магии, взамен слыша лишь смешок от всех. Даже от Мин Юнги. — Это же правда, уймись, Джин-хен… и я о том, что тебе необязательно было смотреть на наши довольные вылазки на пару-тройку дней. Ты мог нам об этом сказать, и мы были бы здесь. С тобой.       — Чонгук, как бы мне ни хотелось это признавать, прав, Юнги, — Джин забрасывает руку на его плечи, крепко приобнимая, — мы живем вместе не первый год, но знаем больше о том, сколько раз спал Тэхен с суккубами и инкубами, пытаясь устроить оргию, или как на Намджуна фамильяр Хвасы выкинул отходы от большой партии зелий, из-за чего он испоганил мой любимый ковер, чем о тебе. — «Эй!» — возмущенно в унисон глагольствуют Кимы, получая прожигающий взгляд от Сокджина и наблюдая, как Чонгук с Чимином и Хосоком чуть ли со стульев от смеха не падают. — Ащ, тупицы, за что мне это, — совсем тихо произносит Ким, что только доносится до Мина, заставляя того забавно хмыкнуть. — В любом случае, ты можешь положиться на нас, Юнги, потому что мы поможем всегда.       — Да! Мы же, черт побери, лучшие друзья, — радостно восклицает Чонгук, на что получает взгляд с легким отвращением от джинна, — практически братья! Мы одна семья, Юнги-хен, и в какой бы заднице кто-то из нас ни оказался, мы постараемся помочь вылезти или вместе туда попасть.       — Лучше и не скажешь, — устало качает головой Хосок и тоже приобнимает хена за плечи, — в жизни нет веселья без хорошей компании, хен.       Мин встает вместе со всеми, видя, как они стараются обнять друг друга и создать своеобразный круг, и располагает свои руки на плечах Сокджина и Хосока с легкой — действительно мягкой — улыбкой, забывая о своей боли.       А в следующее мгновение жмурится из-за вопля Сокджина, потому что младшие умудрились столкнуть полупустые бутылки соджу в остатки рамена и куски мяса на его новый любимый ковер; цепляет взглядом, как джинн собирается перевернуть эту кастрюлю кому-то из них на голову, пока Джун и Хосок смеются с азартного взгляда младших и усаживаются на свои места вместе с ним, предлагая выпить за это тем, что осталось.       Юнги впервые искренне и просто улыбается деснами в такую ночь.       Мин Юнги впервые считает, что эта фиолетовая кружка с черными котами вполне себе забавная и милая.

***

      Глубокой ночью, когда ветер беспокойно продолжает шевелить деревья, раздевая их от этой драгоценной золотисто-красно-оранжевой одежды, а шум небоскребов вдали с оживленными улицами постепенно утихает, принося лишь сладостное спокойствие с россыпью огней в широких окнах, Юнги выходит из дома во все той же домашней одежде с пропитанным запахом самгепсаля и травяного отвара.       Стоит на крыльце и устало улыбается уголками губ, поднимая взгляд, напоминающий горький шоколад, вверх с теми миллионными точками на темно-синем — будто Марианская впадина с её неизученными существами, где обитают сирены по приданию, — небе с ярким созвездием Холма.       — Прости, что старался тебя не замечать и забыть, на самом деле желая запечатать в глубинах памяти, — Юнги видит, как ярко переливается самая верхушка — центральная звезда, якобы пытаясь с ним говорить, — но теперь я с уверенностью могу тебя отпустить.       «Если тебе будет сложно, то первое созвездие, которое ты увидишь на небе, будет моим ответом тебе».       «Звучит глупо и непрактично, вдруг я увижу что-то плохое?»       Гумдже добродушно смеется, сидя рядом с десятилетним братом, и взлохмачивает ему отросшие до лопаток волосы.       «Ты всегда увидишь нужное созвездие, Юнни, и самую яркую звезду».       — Когда-нибудь встретимся, хен, — Мин азартно ухмыляется и проходит чуть дальше к скамье, чтобы насладиться ещё немного спокойствием; чувствует незаметное — едва ощутимое касание — к своей макушке с освежающей прохладой.       Может быть, в один из Хэллоуинов с этой праздничной атрибутикой и фиолетовой кружкой с черными котами...