Песня последней встречи

       В кино все обычно выглядит намного красивее, чем есть на самом деле, но с тюрьмой дела обстояли с точностью до наоборот. Здесь было намного светлее и чище, пугающие тени не отскакивали от стен, а шаги конвойного не оглушали. Но Кирилл, что шел сзади, то и дело тяжело вздыхал.        – Спасибо, что ты сделал это.        Я остановилась, обернувшись через плечо. Муж Лейлы только кивнул в ответ и указал мне на тяжелую металлическую дверь, которую пытался открыть конвойный. Сердце пропустило сначала один удар, а затем – еще и еще. Но когда я переступила через порог камеры, увидела, что там никого нет.        – Что? – вырвалось у меня.        – Его приведут сейчас, – сразу же объяснил Кирилл. – Но времени у вас мало, не забывай. Я и без того нарушил добрый десяток правил.        – Конечно.        Я с некоторой обреченностью опустилась на тяжелый с виду стул, который, к тому же, оказался холодным. Сумку забрали еще на входе, и я не знала, чем сейчас занять себя. Ожидание душило и сводило с ума. Но потом я услышала шаги – размеренные и уверенные. И точно поняла, что это он.

***

       Той весной, в середине мая, мама купила мне белую блузку, которая при близком рассмотрении оказалась одним бесконечным переплетением тончайшего кружева. Обновка мне не понравилась: слишком белая, слишком откровенная для меня, слишком не подходящая под мой привычный стиль. Но мама покупкой была довольна и искренне считала, что для лета более идеальной вещи попросту не существует.        Какое-то время я умело обходила блузку, ссылаясь то на плохую погоду, то на юбку, к которой подходило что угодно, но только не белое кружево. Но в первый день каникул, когда я собиралась на встречу с подругами, а за окном было больше тридцати градусов выше нуля, мама все-таки заставила меня ее надеть.        Крутясь перед зеркалом, я придирчиво разглядывала свое отражение. Все оказалось гораздо лучше, чем я думала: блузка красиво облегала мое тело и идеально сочеталась с короткой черной юбкой. Волосы я распустила уже перед самым выходом, и они струились по моей спине темным каштановым водопадом.        В тот день я чувствовала себя в разы увереннее. Мне казалось, что я могу сделать вообще все, что угодно; улыбка не сходила с моего лица, и я вдыхала летний воздух в легкие, наслаждаясь каждой секундой. До кафе, где мы договорились встретиться, оставалось не больше ста метров – нужно лишь было перейти через дорогу. Но на волне эйфории я даже не взглянула на светофор, и когда сделала первый шаг, услышала оглушительный вой клаксона.        От неожиданности я пошатнулась и упала на тротуар. До меня донеслись брошенное непонятно в чей адрес ругательство и хлопок автомобильной двери. Чьи-то уверенные руки помогли мне подняться, и я только тогда осознала, что могла умереть, попав под машину.        – Светофоры для кого придумали? – услышала я раздраженный мужской голос, вскинула голову и неожиданно замерла.        Передо мной стоял молодой мужчина, все еще держа меня за предплечья. Косые лучи солнца едва касались его глаз, рождая невероятный золотой отблеск. Мне казалось, что я увидела настоящее чудо – не меньше; хотелось поставить мгновение на паузу или бесконечно прокручивать его наперекор движению времени. И я стояла и улыбалась, не находя никаких слов, а он смотрел на меня и почему-то тоже улыбнулся. Все вдруг стало таким неважным и потеряло любые значения.        Так я увидела Дамира Алиева в первый раз.

***

       Золотого отблеска в его глазах больше не было – одна лишь бесконечная усталость. Ничто не дрогнуло во взгляде Дамира, когда он увидел меня. Словно бы, совсем не удивившись моему приходу, он совершенно спокойно сел напротив меня и положил руки, скованные наручниками, на стол.        – Здравствуй, Дамир.        – Привет… Дарина.        Моя имя, произнесенное его голосом, сейчас показалось чужим, поэтому я едва заметно дернулась. Дамир же заметил это и тут же исправил его на привычное для нас с ним:        – Рина.        Я не знала, что рассказать ему. Идея прийти сюда казалась мне с каждой следующей секундой все более глупой, а все те аргументы, которыми Кирилл пытался меня отговорить от нее, всплывали теперь в голове.        – Так и знал, что ты придешь.

***

       – Да ну?        Я изогнула бровь, притворяясь удивленной, хотя мое появление действительно было ожидаемым. Дамир снял солнцезащитные очки, и я тут же утонула в его золотом взгляде. Хотелось петь и смеяться, чтобы весь мир понял, как я счастлива.        – Просто признай, что ты влюбилась в меня, – насмешливо проговорил Дамир, переплетая наши пальцы. – Запала, как глупая школьница.        Я засмеялась.        – Я и так школьница, разве забыл?        Он покачал головой, а я вдруг кивнула и опустила взгляд, уставившись на длинную трещину в асфальте. Дамир был бесповоротно прав: я и в самом деле влюбилась в него, наверное, еще в первую нашу встречу. А что делать дальше, я не понимала.        – Если хочешь знать, малышка Рина, – протянул Дамир, приподнимая мое лицо за подбородок, – я в тебя тоже влюбился.

***

       Он улыбнулся, когда я рассказала про Лейлу: поступила в педагогический университет, вышла замуж за Кирилла, идет на красный диплом и увлекается флористикой. Совсем уже взрослая, влюбленная и счастливая.        – Значит, переживать мне не о чем? – уточнил Дамир, едва я закончила. – Я, если честно, о ней все время думаю: как она там, что… Лейла – единственная моя родная душа, и я хочу, чтобы у нее не было никаких проблем.        – Проблем нет. Кирилл очень ее любит.        Дамир усмехнулся и пожал плечами.        – Очень любит – это такая невнятная категория, Рина. Я ведь тебя тоже очень любил, и сейчас сама видишь, где мы, и кто мы.        Я несмело протянула к нему руку. Хотелось дотронуться, выразить непозволительным прикосновением все те непозволительные признания, что томились в моей душе. Но Дамир резко убрал свои руки со стола, будто возведя между нами стену.        – Не надо, – попросил он. – Ты уйдешь, а я останусь здесь. И я не хочу носить на своей коже след твоего прикосновения.       – Прости.

***

       – Все… в порядке.        Но Дамир продолжал извиняться передо мной, обжигая горячим шепотом мою кожу. Я замерла в его объятиях, боясь пошевелиться. Боль уже утихла, но я знала, что она вернется, как только кто-то из нас продолжит движение. Я боялась продолжения, но в то же самое время отчаянно его ждала.        – Я люблю тебя, Дамир.        Кончиками пальцев я расчерчивала неясные узоры на его напряженной спине. Дамир коснулся губами бьющейся под кожей жилки на моей шее, и я выдохнула свое признание еще раз. А потом сама подалась вперед, крепко зажмурившись. Боль острыми осколками сосредоточилась где-то внизу, но потом вдруг рассыпалась в чем-то тягучем и теплом. И я застонала, и перестала бояться, и почти умерла, но Дамир снова и снова возвращал меня к жизни.        Он был предельно нежен. Я тонула в его любви, забирала все, что он мне давал, без остатка. И когда все закончилось, и я лежала у Дамира на плече, пока он перебирал мои и без того спутанные волосы, я впервые подумала о том, что нужно сделать все возможное, но не утонуть окончательно. Быть с ним, но суметь остаться собой.        – Я никогда не был так счастлив, – вдруг признался он.        Я закрыла глаза, не веря в то, что услышала. Дамир снова поцеловал меня, заметив, наверное, мой взгляд, и под его губами утихли все мои сомнения, а вместе с ними – и мое обещание, которое я дала сама себе.

***

       Он ничего не рассказал о том, как живет здесь. Из сериалов про полицию, таких же книг и Кирилла я знала, что Дамир содержится в одиночной камере и не имеет права на свидания с родными. Правда, будь иначе, к нему все равно бы никто не пришел. Лейла вычеркнула старшего брата из жизни, и эти поступком она доказала, что похожа на него гораздо сильнее, нежели ей хотелось бы думать.        Еще Дамир имел право на встречи с психологом и священником, но с первого дня своего заключения упорно отказывался от этой сомнительной привилегии. Мне было страшно, когда я думала о том, как все его дни превращаются в затяжное молчание. Но Дамир, кажется, этого вовсе не страшился.        Я смотрела не него и не видела сейчас того самого Дамира, что дарил мне ромашки, встречая у школы; того, что улыбался одними только уголками губ, склоняя голову набок; того, что любил меня; того, что любила я сама.        – Думала, будет проще, – прошептала я. – Приеду и скажу тебе все, что хотела, но, сам видишь…        – Наверное, я и сам знаю, что ты хочешь сказать, – с деланым равнодушием проговорил Дамир. – Что тебе жаль, что так все вышло. Что ты бы хотела все исправить. Что долго думала и поняла, что то, что у нас не получилось – это к лучшему. Так ведь, Дарина?

***

       – Так ведь, Дамир? Это ведь было твое обещание? – я шагнула к нему, он – от меня. – Даже не так. Разве это не была твоя клятва?        Он лишь равнодушно на меня посмотрел. В городе, кажется, начиналась буря: ветер хлестко бил меня по лицу, будто я была перед ним в чем-то виновата. А Дамир так им продолжал стоять в метре от меня, скрестив руки на груди, смотря мне прямо в глаза, собираясь вот-вот меня уничтожить.        – Я и правда это все говорил тебе, Дарина, – он даже не стал отказываться от своих слов. – Но проблема в другом.        Я снова шагнула вперед, едва не упав.        – В чем? – мне хотелось его ударить. – Я слишком маленькая для тебя? Слишком глупая? Плохая девушка? Кошмарная любовница? В чем же дело, Дамир! Скажи же мне!        Я уже почти плакала. А Дамир даже не дрогнул. Однажды я упала с самоката, и он после этого переживал целую неделю. Сейчас же я почти умирала перед ним, но в ответ – только равнодушие.        – Скажи! – снова потребовала я. – Я готова измениться, стать совершенно другим человеком! - и плевать, что я там себе обещала. – Пожалуйста, только скажи.        И Дамир неожиданно резко шагнул ко мне. Мои плечи опустились, и я даже нашла в себе силы улыбнуться. Он прикоснулся к моим волосам, пропуская их сквозь пальцы, возвращая мне способность дышать.        – Не нужно меняться, Дарина, потому что это ничего не даст, – прошептал он. – Я просто больше тебя не люблю.

***

       Дамир запрокинул голову, засмеялся. Я испытующе смотрела на него, а потом поднялась на ноги. Камера вдруг показалась мне огромной, стены перестали на меня давить. И, сказав самое главное, я почувствовала себя свободной.        – Я больше тебя не люблю, – повторил за мной Дамир, как-то нараспев. – И что, ради этого ты ехала сюда? Кажется, подобными репликами мы вроде обменивались.        Я покачала головой.        – Тогда я обманула тебя. И ты тоже не был честен. Когда мы снова встретились в школе, это был шанс на то, чтобы нормально попрощаться. Мы зачем-то начали сначала то, что умерло еще в первый раз. А нужно было просто поговорить и отпустить друг друга. Но наше состояние… Знаешь, будто бы затяжной наркоз. И вот, его действие прекратилось. Сейчас, – я развела руками, – мы оба свободны друг от друга. А приехала я для того, чтобы сказать тебе спасибо. И еще то, что я ни о чем не жалею.        Дамир удивленно вскинул голову.        – За что ты меня благодаришь? – спросил он.        Я благодарна за то, что в нашу первую встречу его глаза подарили мне тот необыкновенный отблеск, – я так больше никогда и не встретила ничего подобного. И знаю, что уже и не встречу. За те тысячи ромашковых лепестков, что оседали на моем столе, отрываясь от увядающего букета. За тот шипящий звук, когда открываешь баночку «Coca-Cola» и чувствуешь сахар на губах еще до первого глотка. За старые карусели в Центральном парке. За езду на бешеной скорости по встречной без страха наказания. За батончики «Snickers», что всегда были в бардачке. За первый поход в ночной клуб. За первую ночь и все, что были после нее. За танцы под дождем. За рубашки, что доходили всегда до середины бедра. За пьянящий запах весны. За ночное летнее небо. За песок переполненного пляжа. За пузырьки шампанского утром первого января. За нас. А еще – за меня. Ведь без Дамира я не стала бы той, кем сейчас была. И пусть он принес в мою жизнь много боли и страха – счастья, ведь все равно, он принес больше.        Но ему сказать я все это так и не смогла. И ответила лишь коротким:        – За все.        И, будто бы он все время этого и ждал, конвойный распахнул дверь камеры, и Дамир встал. Я подошла к нему и завела свои руки за спину, помня о том, что он не хотел моих прикосновений. Но я хотела к нему прикоснуться лишь потому, чтобы еще раз убедиться в том, что мое прошлое – это не что-то эфемерное и размытое, это конкретный, живой человек, который, хоть и забрал весь мой мир, но сначала дал мне его.        – Береги себя, – Дамир улыбнулся мне и, оглянувшись на конвойного, вдруг склонился надо мной. – Ты все-таки немного ошиблась.        – В чем?        Он покачал головой, а потом я почувствовала его губы на своей щеке. Не эфемерно, а живо.        – Однажды ты узнаешь.

***

       Через год после встречи с Дамиром я узнала, что он умер. Подхватил туберкулез и сгорел за неделю. Кирилл, держа Лейлу за руку, сообщил об этом нам обеим: я как раз приехала погостить у родителей. Мы восприняли это по-разному. Лейла опустила голову и тихо заплакала. Я же несколько минут смотрела в стену. Да, Дамир был приговорен судом к пожизненному заключению, а потому я вряд ли бы увидела его снова. Но он был жив, за тысячу километров от меня, навсегда в прошлом, но живой.        А теперь – нет.        Тем же вечером я улетела обратно в Одессу. Новосибирск больше не был моим домом – в городе без моря мне теперь было тесно. Я долго сидела на берегу, смотря на тяжелые волны, стремящиеся к берегу, но снова и снова отползающие назад. Совсем как люди, которые сдаются перед решающим шагом. Но я, наверное, впервые в жизни, не струсила. Как хорошо, что я не сдалась и приехала к нему. Как хорошо, что я сказала все, что должна была!..        … А через неделю я нашла в почтовом ящике письмо. Судя по штампу – из Америки, штат Нью-Джерси. Конверт был не подписан, но я, почувствовав странную тревогу, догадалась, кто мог его отправить.        На ладонь мне упала уже увядшая ромашка. А за ней – небольшой листок бумаги, не полноценное письмо, а просто записка.        «Если сорвешь с этой ромашки все лепестки, то на вопрос «любит-не любит» получишь все-таки положительный ответ. Кое в чем ты была права.       С благодарностью за все, что было между нами, за каждую минуту, что я знал тебя, за то время, когда ты была моей, я говорю тебе главные слова. Те самые, что не сказал, хотя должен был.       Дарина, я желаю тебе счастья. Навсегда ухожу из твоей жизни.       И отпускаю тебя».        Я закрыла глаза.        И почувствовала себя свободной.