all eyes on you

Сатору начинает видеть проклятую энергию своих учеников сразу, как только переступает порог клуба; ему для этого даже не приходится прикладывать усилий. Он не говорит остальным, пришедшим с ним, хотя и улавливает взглядом: яркая и взрывная — у Юджи; у Юты — свободная и текучая, бьющая ключом; в приглушенной, тлеющей энергии он без труда распознаёт Маки. Есть и ещё одна — та, что клубится мрачно и прекрасно, резкая, сильная, такая же знакомая, как оборотная сторона его повязки, и прохладная, как сумерки. Сатору думает, что это смешно. Ему интересно, что им пришлось сделать, чтобы затащить Мегуми в клуб. Без помощи Шести Глаз остальные даже ничего не замечают, пока не погружаются в толпу, окружившую бар, и не слышат шокированный возглас позади, которому удаётся перекричать зубодробительный бас: «учитель Гето?» Сугуру поворачивается, потом Кенто, затем Юу, после него — Шоко, а в конце и сам Сатору, с широкой ухмылкой на лице, как раз вовремя, чтобы заметить, как Маки передаёт напитки Тоге, который тут же исчезает в толпе. Он может ясно видеть это на их лицах: независимо от того, насколько непрочны границы между учителями и студентами в Токийском магическом техникуме, взрослым неловко из-за того, что в клубе их застала ученица, а ученице неловко, что ее здесь застали учителя. Это могло бы быть как-то связано с количеством одежды на них или, точнее, ее отсутствием, что особенно относилось к лоскутку ткани Маки, который нельзя было и платьем-то назвать, и штанам Сугуру, которые совершенно не оставляли места для воображения. Все это не будет иметь для них значения спустя всего пару напитков, поэтому вместо того, чтобы позволить Кенто вывести их из бара и направиться в другое место, Сатору подталкивает его ближе к бармену и слушает, как Маки, перекрикивая музыку, объясняет, что остальные ее одноклассники (за исключением Панды, Мимико и Нанако, которые сейчас отправились на задание в Хоккайдо) находятся на танцплощадке. Юу говорит ей, что у него сегодня день рождения, на что она желает ему хорошо его провести и прощается, уходя в направлении потной извивающейся массы тел. Сатору позволяет своему взгляду следовать за ней туда, где, как он уже знает, кучкуются остальные, скрытые темнотой между блуждающими стробоскопами, но скрытые недостаточно, чтобы быть незамеченными Глазами Сатору. Выходные выпадали редко, как и время вне миссий, поэтому Годжо рад, что все хорошо проводят время — мальчики в тёмных штанах, девочки в маленьких нарядах, не столько танцующие, сколько стоящие друг на друге, покачивающие бёдрами. Сатору понимает это, потому что был на их месте, все ещё когда-то бывает, что Сугуру называет отвратительным, но он также знает, что его ученики — подростки, а подростки такими и будут, и также нет ничего плохого в том, что независимо от возраста, в твоём теле повышенный уровень возбуждения. Он оглядывает их круг, пока его взгляд не цепляется за чёрную на чёрном ткань и проблеск бледной кожи на бедре. Зажатый между Юджи и Нобарой, которые весело смеются, пока выкрикивают слова песни друг другу, Мегуми улыбается, слабо, но заметно, положив обе руки на талию Итадори, в то время как тело Кугисаки полностью прижато к нему сзади. Сатору удивляет то, что Мегуми выглядит так расслабленно, пока танцует, если подобное вообще можно назвать этим словом, но такая лёгкость при физическом контакте для третьекурсников не редкость. Сатору знал, что эти четверо имели некий договор, который скользил между гранями платонически-сексуального и полиромантического, он также знал, что они согласились на лёгкую, близкую дружбу, когда Юджи и Джунпей начали встречаться в конце их первого курса. Между Нобарой и Маки тоже что-то происходило, судя по тому, что мог разузнать Сатору, но, конечно же, ничего из этого не могло остановить ребят с горячей кровью, текущей по венам, от того, чтобы немного повеселиться в субботнюю ночь. А что касается Мегуми, то тот ни с кем не встречался на данный момент. Сатору бы знал. И не важно, сказал бы ему Мегуми или нет, он бы все равно знал. Однако в этом и есть загадка. Потому что на Мегуми обтягивающие кожаные штаны, под коротким топом без рукавов видна полоска кожи живота, а ресницы похожи на росчерки угля, да и в целом он излучает атмосферу тихого очарования. Несмотря на непрекращающийся хаос в его волосах, что по-своему мило, он выглядит так, как будто был бы серьезным партнером, теплым и сладким в постели, как растопленный шоколад, с достаточной горечью, чтобы держать в восторге. Он похож на круглый безупречный персик, свисающий с изогнутой ветви, созревший для сбора, и Сатору знает, что это лишь вопрос времени, когда кто-то захочет его достаточно сильно, чтобы откусить. Кенто пихает стакан ему в руку. — Просто сок, — говорит он достаточно близко к уху Сатору, чтобы тот услышал, и это отвлекает внимание мужчины от кучки его неопытных, молодых магов. Группа перемещается к стоячим столикам в более тихой части комнаты, чтобы избежать шума и насладиться напитками. Юу уговорил Сугуру пить с ним шоты (убойное комбо из «пожалуйста, у меня сегодня день рождения» и щенячьего взгляда всегда лучше работало на нем, чем на Кенто), и Сатору вполуха слушает чересчур детальную историю Шоко о том, как она зашивала рану на животе Ино, и вполуха слушает коллекцию лучших песен диджея о сексе, и наркотиках, и о сексе-и-наркотиках. Чтобы Юу смог затащить Кенто и Сугуро на танцпол, требуется несколько шотов и больше одного джин-тоника; тем временем Шоко допивает свою пятую клюквенную водку и уходит в туалет. Сатору проверяет свой телефон, перелистывая фоновую фотографию раздраженного лица Мегуми — брови нахмурены, а рот открыт, пока он жалуется на то, что Годжо сфотографировал его без разрешения, — бессмысленно проглядывает уведомления, потом снова выключает телефон. Он привык подсознательно следить за своими учениками, даже когда его ум занят десятками других вещей, поэтому тут же замечает изменение, когда они покидают зал всей группой. С полным намерением их побеспокоить, Годжо направляется вперёд, чтобы перехватить их у бара, но замечает, что не все из них ушли. Сатору переходит к краю танцпола, игнорируя внимание, которое он тут же к себе привлекает, оставшись один: на высоте практически двух метров над землей его белые волосы горят меняющимися цветами стробоскопов. Он хотя бы устрашающий, поэтому к нему никто не подходит, что хорошо, особенно когда Годжо так поглощён тем, что увидел в толпе. Это похоже на то, как кости перекручиваются и ломаются, выворачиваются из суставов, или как будто его протыкают насквозь мечом, а Сатору испытывал на себе это чувство. Но нет ни меча, ни порванной кожи, ни сломанных костей, и вся боль сосредоточена в его животе и ютится в грудной клетке. Он в порядке, физически он в порядке, но что-то не так. Это похоже на дурное предчувствие, как предупреждающий звонок, сигнал тревоги, типа того, что может объявить о пожаре, землетрясении или любой другой опасности, что имеет смысл, потому что сейчас один из его драгоценных учеников, возможно, его самый драгоценный ученик, каковым он автоматически считается из-за характера их длительных отношений, явно находится в опасности. Совершенно не похоже на Мегуми — танцевать с незнакомцами. Ещё менее в его характере улыбаться при этом так, словно он знает, что у него есть что-то желанное, словно он знает, как заставляет чувствовать себя мужчину, смотрящего на него. На него совершенно не похоже то, как он жмётся к кому-то, позволяя прижиматься в ответ, без тени оскала на лице или пары грубых слов, и также не в его привычке танцевать, вот так или как-либо вообще. Сатору это не нравится, потому что для него это странная, нехарактерная вещь, и он не хочет этого видеть, а также потому что это незнакомец, а незнакомцам не стоит так трогать Мегуми. Он ещё ребёнок. Его одноклассники — это одно дело. Сатору в точности знает, какие между ними отношения. Это же… Это совсем другое. Он должен спасти Мегуми, так, как он всегда делал, так, как он всегда будет делать. Натягивая улыбку на лицо, Годжо направляется в толпу. Танцующие расступаются вокруг него, как из-за его поразительного присутствия, так и потому, что, когда он приближается и проталкивается, невидимый барьер между ним и всеми остальными замедляет их почти до остановки, поскольку деление за делением происходит бесконечное количество раз, магия работает без его вмешательства, подключённая к его нервной системе точно так же, как способность дышать, моргать и перекачивать кровь по венам. Сатору никогда не испытывал прикосновения потной кожи незнакомцев, столкновения тел или дискомфорта от незваной руки, и даже не задумывался об этом, пока толпа рассыпалась по сторонам от него. Инстинктивно и по привычке, когда он подходит сзади к Мегуми, то опускает руку ему на бедро, чуть ниже пояса джинсов. Фушигуро вздрагивает и оборачивается, острый, как те лезвия, что он наверняка спрятал в своих тенях, чтобы прямо сейчас отрезать руку нежеланному нарушителю его личных границ. Но Сатору знает, что здесь ему всегда рады, а доказательством служит то, как тело Мегуми расслабляется спустя миллисекунды после того, как он увидел фигуру Годжо и его улыбающееся лицо. Он скорее видит, нежели слышит через музыку, как Мегуми требовательно спрашивает: — А что вы тут делаете? — Этот парень тебя беспокоит? — громко спрашивает незнакомец, склоняясь к Мегуми. Сатору игнорирует его, позволяя себе немного веселья; мужчина явно старается изо всех сил. Даже в том мире, где Годжо не был бы сильнейшим, он возвышается над незнакомцем так сильно, что это даже смешно. Мегуми, напротив, оборачивается, чтобы заверить: — Нет-нет-нет, он мой учитель. Это только сильнее приводит мужчину в смятение. Ещё большее веселье. Удерживая руку на бедре, Сатору снова поворачивает Мегуми к себе, восторгаясь тем, как легко парень движется под его прикосновением. На нем заметно много кожи — светлой, темной, сначала светлой, а потом темной под меняющимся освещением. Вырез его кофты опускается низко, оголяя четко очерченные ключицы, собравшуюся тень в ямке между ними, пот, блестящий на шее. Мегуми произносит что-то своими сладкими, идеально очерченными губами, что-то, что теряется в нарастающей музыке, когда танцующие шумят, расслышав знакомую мелодию. — Что? — спрашивает Сатору, склонив голову, и прежде, чем он успевает это понять, его проклятая энергия распространяется вперёд, техника тянется, обволакивая и Мегуми тоже, подобно пледу или куртке, накинутой на плечи. Это не мешает окружающим видеть его таким — худощавым и молодым, с кожей, состоящей из лепестков цветов, но это мешает людям чувствовать его. — Какого черта вы делаете? — на этот раз Мегуми повторяет громче. Очевидно, что он ему помогает, так же, как и всегда. Он думал, что это понятно. Но то, как смотрит на него Мегуми, не с облегчением, тщательно скрытым под напускным недовольством, а с настоящим раздражением, отражающимся на всем лице, практически заставляет Сатору притормозить. Если Мегуми не хотел, чтобы его прерывали, тогда кто хотел? Это не тот вопрос, над которым Сатору хочет думать дальше, по крайне мере не сейчас, когда они все ещё находятся посреди всего этого. Вместо этого он говорит: «Танцую с тобой!» — и начинает двигаться. Но не на Мегуми, не так, как это делал тот мужчина или одноклассники парня, потому что это было бы странно, верно? Для Сатору делать так? Не было бы это странно? Это бы ощущалось немного странно. — Но этот парень… — начинает Мегуми, но его голос исчезает за синтезатором и басом, пока он оборачивается через плечо. — Какой парень? — спрашивает Сатору, наклоняясь ближе к уху Мегуми, все ещё покачиваясь под бит. Он пропал, конечно же он пропал, и Фушигуро оборачивается к нему с горящими от злобы глазами. — Вы пришли сюда просто чтобы прогнать его? — Мегуми начинает говорить громче, перекрикивая музыку. Сатору пожимает плечами и усмехается, отодвигаясь назад ровно настолько, чтобы Мегуми это заметил. Между ними остаётся свободное пространство, созданное Бесконечностью, которое выглядит неловко и несовместимо с остальной частью танцпола, поэтому Сатору подходит ближе к Мегуми и пытается сжать эту пустоту, как термоусадочная пленка, по-прежнему удерживая других от прикосновения к ним, при этом не вызывая беспорядка. Фушигуро, похоже, этого не замечает, но закатывает глаза на слова Годжо. — Ты просто можешь танцевать со мной! — выкрикивает он, снова наклоняясь к уху Мегуми. Парень использует свой талант излучать раздражение, как солнечные лучи, но он не говорит твёрдого «нет» и не отталкивает Сатору. Спустя мгновение песни, которое проходит словно в замедленной съёмке, полное сомнения и нерешительности, первое, что замечает Годжо, — это то, как Мегуми прижимается к нему спереди. Его спина прилегает к груди Сатору, бедра — к бедрам, длинные руки мужчины на его узкой талии, и Фушигуро начинает танцевать, если танцем можно назвать то, как он лишает Годжо всего воздуха. Тело рядом с ним горячее там, где он его касается. Мегуми стройный, но сильный под руками Сатору, изящный на вид, но неопровержимо твердый и крепкий, несмотря на упругость и гладкость его кожи, которую Годжо может ощутить под подушечками пальцев. Фушигуро начинает двигаться, чувствуя себя так комфортно рядом с Сатору, как им всегда было комфортно друг с другом, как и положено двум людям, которые занимают большую часть жизни друг друга. И все же, у Годжо кружится голова, когда Мегуми двигается. Этот парень всегда полон сюрпризов, полон неиспользованного потенциала. «Ты можешь использовать его сейчас», — шепчет голос в голове Сатору, мимолетный и непостоянный, пропавший до того, как успел оформиться. Он никогда не думал, что в Мегуми есть это — чувство ритма, медленные движения, когда он качает бёдрами. Кто научил его этому? Юджи? Нобара? Маки? Тоге? Он сразу был запрограммирован на это? Тоджи тоже мог так делать? Он вообще достаточно взрослый для этого? И действительно ли он достаточно взрослый, чтобы руки Сатору были на нем вот так, чтобы тереться об него вот так и, когда Годжо чувствует тепло внутри, чтобы тело мужчины реагировало так? Это всего лишь биологическая реакция, но это также полное безумие, поскольку Мегуми всегда был таким молодым, всегда был таким маленьким, но вот он под ладонями Сатору, уже не маленький — новый Фушигуро, совершенно взрослый человек, и мужчина не может перестать его трогать. Он милый. Он всегда был милым. Все последние 12 лет он провёл, соблазняя Сатору на объятья и поцелуи в лоб, а когда он морщил нос, жалуясь на такую нежность, Сатору хотелось целовать и этот нос тоже, заодно с морщинкой между бровями. Но вдруг неожиданно это кажется совершенно естественной вещью для Сатору — целовать его шею там, где бледная кожа переливается под неестественным освещением танцплощадки, и, возможно, даже немного прикусить, потому что Мегуми всегда был красивым, всегда был милым, но вау, сейчас он уже совсем взрослый, с худым, но сильным телом, и он знает, как танцевать, как тереться о мужчин, которые больше него, и знает, как двигать телом в пошлом ритме, от которого кровь Сатору закипает. Поэтому Годжо прекращает танцевать и хватает его, чтобы потом повернуть, на что Мегуми тоже замирает, и они оба стоят посреди танцпола, в безвременном пространстве между песнями, пока не начинается бит. Фушигуро смотрит вверх, и его глаза темные под тенью ресниц, так что смотреть в них — все равно что стоять под перголой, усыпанной темными цветами и виноградными лозами; вокруг них продолжается грохот баса и всеобщее веселье, но они все еще находятся внутри Бесконечности, так что ничто не может их коснуться, и на секунду Сатору чувствует желание расширить свои территории и втянуть туда парня, чтобы они могли быть вместе, парить в пространстве, не беспокоясь ни о ком и ни о чем. Он не понимает своих чувств, пока не осознает, что его стояк зажат между его телом и телом Мегуми так, что парень наверняка ощущает это, но никак не комментирует и не пытается отстраниться, оставить между ними свободное пространство, и да. Точно, точно. Это похоть. Что должно быть невозможным, но вдруг кажется совершенно логичным, потому что Мегуми всегда был милым, красивым и сексуальным, а теперь у него взрослое тело, он — взрослый. И все это значит, что Сатору хочет Мегуми. Он хочет его очень сильно, и это кажется неожиданным, но на деле не так; как только мог Сатору быть таким внимательным во всем, но не в том, как тело Фушигуро влекло его уже давно? Поэтому он снова толкается бёдрам навстречу Мегуми, лицом к лицу, и когда парень все еще не отстраняется, а наоборот, приближается, он опускает руки вниз, одну располагая чересчур низко на спине, прижимая Фушигуро к себе, а другую — на боку, заводит ногу между бедер и представляет, что может почувствовать там пульсацию горячей крови через облегающие кожаные штаны. И было бы так легко, так легко надавить на него и поймать его недовольно надутые губы в поцелуе, ощутить вкус розового язычка, который высовывался, чтобы облизывать мороженое, которое Сатору давал ему в детстве, пока он не разлюбил вкус сахара, кусать те губы, что всегда складываются в гримасу неодобрения, те губы, что ругали Годжо годами, годами и годами напролёт. Сердце мужчины стучит вдвое быстрее тяжёлого бита музыки в его ушах, и он не может вспомнить последнего раза, когда пот вот так вот проступал у него на лбу. Определённо не в бою. Точно не в постели. Желание разносится по его телу вместе с басом гремящей музыки, и потому, что Сатору — это Сатору и он никогда в жизни не сталкивался с вещами, последствия которых не мог пережить, мужчина склоняется вперёд и прижимается к Мегуми, глядя на его губы. И он решается на это без трепета и страха, потому что лицо Фушигуро наклонено именно так, как нужно, а его глаза полуприкрыты, а Годжо Сатору никогда не делает ничего, что нельзя было бы назвать смелым, но в момент, когда его губы почти касаются чужих, Мегуми поворачивает голову в сторону и кладет руку в центр груди Сатору, и что-то неприятное вспыхивает у него внутри, схожее с чувством падения, когда ни одна из применённых техник не помогает. Он замирает. — Фушигурооооо! Учитееееель! — выкрикивает голос у него над ухом, и Годжо вскидывает голову, чтобы увидеть Юджи. — Мы все собираемся пойти за раменом! Его слова нечёткие, и он слегка шатается, Сатору находит невероятно смешным то, как парень сейчас напился, и ему гораздо проще сосредоточиться на этом, а не на том, как Мегуми отодвинулся назад, оставляя между ними добрых двадцать сантиметров. На двадцать больше, чем было там секунду назад. — Рамен — просто отличная идея! — говорит Сатору, выпрямляясь и улыбаясь, направляясь вслед за Юджи сквозь двигающиеся, извивающиеся тела. Он перемещает Бесконечность так, что теперь она обволакивает только его, и даже не оборачивается, чтобы проверить, идёт ли следом Мегуми, потому что Мегуми последует куда угодно за Итадори. За пределами клуба, на холодной улице, Кенто делает замечание о том, что учителям неприлично есть рамен после клуба со своими учениками, и Шоко вздыхает, закуривая сигарету, но Юу, Юджи и Нобара уже собрались возле телефона в поисках хорошего места, которое все ещё открыто. Инстинкт Сатору велит ему найти Мегуми и броситься ему на плечи, но когда он поднимает взгляд и видит его, прислонившегося к кирпичной стене фасада клуба рядом с Тоге, пока они передают друг другу одну сигарету, в то время как Юта, зацепившийся пальцем за петлю штанов Тоге, нежно упрекает парня в том, что это плохо для его горла и его проклятой техники, он вспоминает угол наклона головы Мегуми, когда он оттолкнул его от себя, вес его руки на груди, и вместо этого направляется туда, где Сугуру ведет дружелюбную беседу с Кенто, и втискивается между ними. Они жалуются, но терпят вес его тела и слов, когда он спрашивает у Сугуру, не являются ли причиной похода того с остальными за раменом обломившиеся планы затащить кого-то в постель. Сатору оглядывается на Мегуми, чтобы понять, сколько тот видит, сколько он слышит, но в ответ получает совершенно ничего, ничего, вообще ничего, пока вдруг не замечает краем глаза, как вспыхивает осколок изумруда, и Годжо, широко улыбаясь, встречается с ним глазами. Фушигуро быстро отводит взгляд, словно это было случайностью, но слишком быстро для того, чтобы правда ей являться, а потом Юу говорит: «Пойдёмте!» — и вся процессия двигается вместе вдоль по улице. Ресторанчик с раменом, который они нашли, небольшой и светлый, и вся их компания занимает целую стойку, даже прижимаясь друг к другу плечами. Раздаётся шуршание, когда Юджи утягивает Джунпея себе на колени, чтобы освободить побольше места («Как ты собираешься так есть?» — ласково спрашивает Джунпей, на что получает громкий и полный пьяной уверенности ответ: «Ты будешь меня кормить!»). Это неожиданно превращается в игру «корзина с фруктами», где фрукты — те, кто идёт в парах, и даже Кенто молча становится позади Шоко, пока она не закатывает глаза и не смещается в сторону, чтобы освободить ему место рядом с Юу. Сатору делает полшага вперёд, чтобы расположиться рядом с Мегуми, но тот быстро двигается так, чтобы остаться между Маки-и-Нобарой и стеной, оставляя место между Сугуру и Шоко для Годжо. Проведя более десяти лет, сидя рядом с Мегуми в разных местах и ​​не задумываясь об этом дважды, Сатору не знает, почему его это так беспокоит, но думает, что это как-то связано с тем, что его ладонь вдруг кажется холодной и пустой и он уверен, что единственное, что могло бы ее согреть — это внутренняя сторона бедра Мегуми. Когда наступает его очередь, он заказывает рамен со сливочной кукурузой и опускает ладони на чашку, приглядывая за учениками, чтобы убедиться в том, что никого из них не стошнит на стойку, но они все прекрасно справляются, так, как не мог Сатору в их возрасте. Он приписывает это своим способностям к преподаванию, на умение передать важные жизненным мудрости, и хвалит сам себя, говоря все это Сугуру, который смеётся над ним, а не вместе с ним. Краем глаза он поглядывает за тем, как Мегуми смотрит на свой рамен с ничего не выражающим и пустым лицом, пока поднимает лапшу, ростки бамбука и кусочки свинины ко рту, пережёвывая и глотая с тем же серьезным выражением, с которым он делает все в своей жизни. Фушигуро молчит, за исключением пары слов, которыми он обменивается с Маки, и даже не поднимает взгляд, или практически не поднимает взгляд, потому что он сидит в идеальном месте за угловой стойкой, где если он и поднимает взгляд, то сразу же смотрит на Сатору, чего тот не может не заметить. Но в этот раз Годжо делает вид, словно не видит, ему требуется весь самоконтроль, чтобы не посмотреть в ответ, не улыбнуться или не сделать громкое замечание, которое все услышат, но оно того стоит, чертовски стоит, особенно когда взгляд Мегуми задерживается на нем, прежде чем вновь вернуться к еде. Они все хлебают и хлебают до тех пор, пока в чашках не остаются остатки бульона, куски проросших бобов и склизкие водоросли, прилипшие к краям, а потом Юу спрашивает: «Караоке?», и Юджи отвечает: «Караоке!», практически сталкивая Джунпея со своих коленок. Шоко говорит, что идёт домой, но Юу крепко держит Кенто за руку, и Маки неопределённо улыбается, когда Нобара смотрит на неё, как бы спрашивая, а Мегуми, в своих кожаных штанах и бомбере, с выглядывающим наружу пупком, произносит: «Я возвращаюсь в общежитие». При обычных обстоятельствах Сатору бы шантажом или уговорами, но заставил Мегуми пойти с ним, однако вместо этого он безмятежно улыбается и говорит: «Я тоже». Многие удивленно вскидывают брови, но Мегуми уже спешит тихонько ускользнуть. Сатору знает, что его длинные ноги могут догнать его, но эти ночные тени — дом Фушигуро, и иногда Годжо кажется, что однажды он отправится искать его, только чтобы понять, что они уже поглотили Мегуми целиком. Поэтому он машет всем рукой на прощание, поздравляет Юу с днем ​​рождения и бежит трусцой, чтобы не отставать от шагающего под огнями Токио парня, пока ночь продолжает бурлить вокруг. Когда он нагоняет Мегуми, то опускает ладонь ему между лопаток, как он делал это, когда Фушигуро был ребенком, за исключением того, что раньше парень говорил мужчине, что его не надо было вести, что его не надо было держать за руку, но не в той раздражительной манере, в которой говорят дети, когда они спешат быть принятыми за взрослых, а совсем иначе, как непреложную истину, понятный факт. Сатору рассмеялся бы тогда и рассмеялся бы сейчас, если бы он сказал подобное, но Мегуми ничего не говорит, только смотрит, не поворачивая головы, и продолжает дорогу к станции. Годжо думает о том, чтобы позвонить Идзити, думает о том, чтобы телепортироваться, но вместо этого решает, что есть что-то естественное и заземляющее в такой вот прогулке с парнем, притом настолько, что он даже не нарушает тишину до тех пор, пока они не сидят бок о бок в вагоне поезда. — Ты повеселился сегодня? — спрашивает он, запрокидывая голову назад, упираясь в стекло позади. — Нет, — мрачно говорит Мегуми, глядя в другую сторону. — Мне не дал потрахаться один мудак. Что-то темное ворочается внутри Сатору: закипающий шторм чёрных облаков, океан порубленных и серых деревьев, кружащих в ветрах тайфуна. Но над грозовыми тучами есть небо, над грудью Годжо — его улыбающееся, спокойное лицо. — Сколько тебе лет? — интересуется он. Мегуми смотрит на него с неодобрением: — Восемнадцать. Сатору умеет считать, он знал это, но каждый раз, когда слышит эти цифры, чувствует, как будто на его голову выливают ушат с холодной водой. Годжо знает маленького мальчика, которому нужна табуретка, чтобы доставать до шкафов над раковиной, которому нужно было, чтобы приходил Сатору и оплачивал его счета за электричество, но он также знает и того парня, что сейчас сидит, прижав колено к ноге мужчины, возможно случайно, а возможно и преднамеренно, с полного одобрения их обоих или же кого-то одного. И сегодня он узнал, каково это — чувствовать его тело, прижатое к своему, и каково хотеть одновременно пустить его в свободный полёт и обернуть веревку вокруг его по-птичьи тонких ног, навсегда привязывая к своему гнезду. Сатору никогда не хотел этого ни от кого раньше, ни от Сугуру, когда они встречались в старшей школе, ни от множества мужчин, с которыми он спал, и это застает его врасплох, что само по себе застает его врасплох, потому что ничего и никогда не застаёт Годжо Сатору врасплох. — Я могу это исправить, — говорит Сатору, по большей части потому, что когда он подумал об этих словах, то они его напугали, а ничто не пугает Годжо Сатору. Он сильнейший. Ничто, за исключением этого, потому что когда Мегуми бросает на него ещё один взгляд и говорит: «Нет, спасибо», — его желудок сжимается, словно скомканный лист бумаги, готовый отправиться в помойку. Он немного не догоняет, вот что это. Он не понимает. Это потому, что он учитель Мегуми? Это потому, что он знает его с тех пор, когда парень ещё не умел писать своё собственное имя при помощи кандзи? Мегуми всегда был независимым, но при этом тесно сплетенным с Сатору от корней до кончиков ветвей, и именно Сатору был тем, кто всегда бежал впереди, был тем, кого догоняли, и он никогда не воспринимал пространство между ними как зияющую пропасть, ровно до этого момента. — Почему? — прямо спрашивает Годжо. — Почему? — повторяет Мегуми. — Почему я не буду спать со своим классным руководителем? — Ты собирался переспать с незнакомцем, — замечает Сатору. — Ага. — Тогда в чем разница? Это просто секс. Мегуми фыркает, одновременно позабавлено и безрадостно, что весьма парадоксально. — Именно. Именно? — Если ты думаешь, что я буду вести себя странно, то обещаю, что не буду. — Вы постоянно ведете себя странно, — говорит Мегуми. — Вот прямо сейчас, например. Поезд останавливается. Люди сходят, люди заходят. Сатору смотрит на Мегуми через очки, видит, как его тушь скаталась и отпечаталась чёрным вокруг глаз и как его волосы на затылке завились от жары и пота, и думает о том, как сильно хочет уткнуться туда носом, почувствовать неразбавленный запах Фушигуро Мегуми и покрыть линию его позвонков укусами, как сочное яблоко. — Я не просто твой учитель, — говорит Сатору, когда двери закрываются. — Это ещё хуже, — отвечает Мегуми. Он смело встречает взгляд Годжо. — Вы ведёте себя как извращенец. Сатору пожимает плечами, улыбаясь. — А я думал, тебе такое нравится. Тот парень в клубе ооочень распускал руки. — Не говорите о нем, — произносит Мегуми так, словно не первый вспомнил. Сатору знает, что ему нужно оставить попытки, но он хочет этого так сильно, чего не может быть, потому что он не догадывался об этом желании до сегодняшнего дня, до этой самой секунды, но ему кажется, словно он хотел этого целую вечность. Как будто он ждал, и ждал, и ждал, отсчитывая года, недели, минуты и секунды до тех пор, пока не понял, что Мегуми — человек из плоти и крови. И, возможно, так оно и было, где-то внутри него был запрятан таймер, вшитый в нервную систему вместе с Бесконечностью. Но он также не понимает, почему, если бы чувства Мегуми можно было измерить и определить по шкале, у них бы было точно такое же значение, как и у его собственных, но отрицательное, как будто они застряли при перетягивании каната и Мегуми в конечном итоге выиграет, потому что даже у кого-то вроде Сатору есть пределы. И это сложно принять, потому что все те годы, что он его знает, собрались, слились, затвердели, уменьшились в объеме, но не в весе, создавая густую свинцовую массу в горле, сквозь которую невозможно дышать. Ощущение, словно если сегодня Мегуми не окажется под ним полностью обнаженным, то жить дальше совершенно не стоит. Или, скорее, словно легче умереть, чем представить, что Фушигуро уходит домой с кем-то другим. Их остановка следующая, и Сатору встаёт на ноги, готовясь выйти. Мегуми следует за ним, медленно, грациозно, элегантно, как журавль или наложница, опустив глаза, будто бы из вежливости, хотя Годжо и знает, что это лишь для того, чтобы скрыть эмоции. Мужчина хочет видеть его, когда он плачет, когда эти глаза зажмурены или закатаны назад, когда эти ресницы покоятся на его щеках, пока он спит. Он хочет положить эту голову с непослушными волосами себе на руку и наблюдать, как он вдыхает, затем выдыхает, потом вдыхает, а затем снова выдыхает, со слегка приоткрытым ртом, как он видел когда-то, когда тот ещё был ребёнком, с маленькими руками и ногами, раскинутыми по футону, но только сейчас это будет уже совсем взрослый человек, прижавшийся к телу Сатору, нуждающийся в нем, чтобы спать, как он всегда нуждался в Сатору, чтобы есть, дышать, жить, как нуждался почти всю свою жизнь. И когда они сходят с поезда в тишину и прохладу ночи, достаточно далеко от центра города, чтобы пройти через турникеты в одиночку и выйти на пустую улицу, Сатору поднимает руку, чтобы снова вести Мегуми, только на этот раз он опускает ладонь ему на шею, потому что чувствует, что если не коснётся его голой кожи, то сгорит заживо, и мир магов ещё многие века будет рассказывать о Годжо Сатору, сильнейшем маге, павшем, когда мир нуждался в нем больше всего, из-за главы клана Зенин, но не так, как это случалось с родом Годжо раньше, а из-за величайшего и самого смертельного на планете Земля недотраха. Мегуми напрягается, но не отталкивает его и даже не просит прекратить. Он делает вид, словно не хочет этого, но Сатору думает, что все же хочет, потому у Фушигуро никогда не было проблем с тем, чтобы сказать «нет», чтобы прогнать Годжо или сказать ему о том, что его не хотят видеть. Мегуми никогда не надоест отталкивать Сатору снова, и снова, и снова, все эти годы, так что единственная причина, по которой он не делает так и сейчас, — он не хочет. Сатору ухмыляется про себя. В конечном итоге, Мегуми позволяет положить ему руку к себе на шею. Как ошейник, как продолжение его позвоночника. Словно Сатору может владеть им, как он и договорился с Зенинами все те годы назад. Это мое. Я выиграл честно и справедливо. Это мое. Он хочет его, хочет завладеть им целиком; этот мальчик, который превратился в мужчину прямо у него на глазах, эта часть его жизни настолько стабильна, что ничто не сможет отнять у него Мегуми. Сатору думал, что он вкладывается в главный козырь, в силу, в рычаг давления, в заветное благословение, но во что он вправду вкладывался, так это в свои чувства, накатывающие подобно приливной волне под луной, грозящиеся затопить его и задушить заживо этим невыносимым желанием. Он смотрит на Мегуми при свете звезд: вихрь растрепанных волос и прелесть покрытых цветами шипов. Он видит еще один изумрудный отблеск и задается вопросом, как часто парень смотрит на него и что заставляет его смотреть сейчас. — Прекратите пялиться на меня, — говорит Мегуми. — Это странно. — Но я хочу, — отвечает Сатору. Под светом уличных фонарей кончики ушей Фушигуро краснеют. — Почему? — спрашивает парень. — Потому что хотите меня трахнуть? — Нет, — произносит Сатору и только сейчас понимает, что это правда. Ох, думает он. Ох. Хорошо. Он может с этим работать. Это не похоть. Не совсем. Частично она, но чувства слишком глубоко укоренились в каждой клеточке его тела и в каждом его воспоминании и мысли, нечто всепроникающее и всеобъемлющее. Есть причина тому, почему фотография Мегуми вот уже десять лет стоит на обоях его телефона, и это не потому, что у Фушигуро красивые губы и живот, который ему хочется лизнуть, а вокруг его лодыжки он может сомкнуть пальцы, словно кандалы. Все это безусловно хорошо, очень хорошо, и ничто не изменит его ощущений от того, как Мегуми прижимался к нему на танцполе. Но в этом есть и что-то другое. И у него есть догадка, теория, которую он хочет доказать, гипотеза, которую он хочет проверить, испытать, разобраться. — Мегуми, — говорит Сатору, останавливаясь. Они у входа в школу. Земля вокруг пустынная и тихая, Годжо может расслышать шелест сухих листьев на ветру. Мегуми останавливается вместе с ним. — Почему ты мне не разрешишь? — спрашивает мужчина. Мегуми отводит взгляд, слегка закатывает глаза, нервно дёргается и поглядывает в сторону дверей в общежитие, словно хочет поскорее зайти внутрь, чтобы спастись от холода. Ему вполне может быть прохладно. На нем немного одежды. — Помимо очевидных причин? — спрашивает Мегуми. — Помимо очевидных причин. — Это был сарказм. — Смешно, Мегуми-тян, — говорит Сатору, ухмыляясь. — Но не прячься за оправданиями. Скажи мне правду. Глаза Мегуми расширяются, а потом он мрачнеет, его губы складываются в недовольную гримасу, между бровями пролегает морщинка, именно та, которую так хочет поцеловать Сатору, разгладить касаниями своих губ. — Не понимаю, о чем вы, — говорит Фушигуро, но Годжо видит, как тот на глазах теряет уверенность в том, что сможет уйти от разговора. — Мегуми, — нараспев начинает Сатору, потому что он наконец-то догадался и знает, что по итогу выиграет, как и всегда до этого. — Скажи мне, скажи. — Отъебитесь, — произносит Мегуми, отводя взгляд. — Нет, — говорит Годжо. — Я вас ненавижу, — отвечает парень. — Вот как? Ты поэтому не хочешь? Мегуми стискивает зубы. Сатору становится все более радостным с каждой секундой. — Говори уже, Мегуми. Фушигуро краснеет сильнее: — И не собираюсь. Сатору хочет поиздеваться над ним ещё, чтобы тот покраснел так сильно, что смог бы изображать светофор этой темной Токийской ночью, но у него слишком быстро заканчивается терпение, и вообще он должен был оказаться в постели Мегуми три часа назад. — Хорошо, — говорит Годжо. — Тогда мы сделаем по-моему. Он падает на колено на ледяной бетон, но холод, пронизывающий его, стоит выражения лица Мегуми, его открытого рта, распахнутых глаз, как будто его действительно застали врасплох, как будто его мир остановился. Может быть, так оно и есть, точно так же, как это случилось для Сатору. Он вертит головой, как будто ищет зевак или прохожих, или, может быть, профессиональную съемочную группу, которая выпрыгнет из кустов и скажет ему, что все это розыгрыш, транслируемый в прямом эфире, но настоящей жертвой розыгрыша на самом деле является Сатору, так как он крайне не подготовлен к этому моменту — даже у одиннадцатилетней Оримото Рики было кольцо. — Вставай, — говорит Мегуми, звуча опустошенно, отчаянно, и тянет Сатору за руку, но теперь Сатору — статуя, объект, неподвижный в своей решимости выполнить задачу, для которой он внезапно понял, что был создан. Мегуми уже взрослый. Годжо может у него такое спросить. — Фушигуро Мегуми, — говорит Сатору, снимая очки, чтобы сразить парня силой своего взгляда; он прекрасно знает, какой эффект тот оказывает на людей. Даже Мегуми, спустя столько времени, не мог выработать иммунитет. — Ты выйдешь за меня? — Иди нахуй, — говорит Фушигуро, разворачиваясь на пятках ещё до того, как вопрос был полностью произнесен. Только благодаря своим молниеносным рефлексам Сатору успевает вытянуть руку и схватить его запястье, а затем тянет назад, ближе, ближе, до тех пор, пока Мегуми снова не оказывается прижатым к нему, пока Сатору не может посмотреть на него снизу вверх, прижавшись подбородком к животу. — Я серьезно, Мегуми, — Годжо даже перестаёт улыбаться, произнося слова тише, чтобы парень убедился в его искренности. — Я не хочу, чтобы ты спал с какими-то парнями из клуба. Я хочу, чтобы ты был моим. — Поэтому ты делаешь мне предложение? — Очень в духе магов. Ты можешь умереть в любой момент! — говорит Сатору. — Нам стоит жениться как можно раньше. — Это самый отчаянный и глупый способ заставить кого-то переспать с тобой, который я только видел, — произносит Мегуми, но его руки дрожат в хватке Сатору. Годжо дёргает его, заставляет потерять равновесие. Одна его рука опускается на плечо Сатору, а вторая ложится на затылок, словно он не может не держать его, не прижимать к себе, как что-то ценное. Мужчина даже не помнит, когда успел отключить Бесконечность, или, возможно, он просто снова распространил ее на парня, он не знает, он правда не знает, потому что сейчас его руки на талии Мегуми, и ничего кроме этого не имеет значения. — Мегуми, — Сатору ноет. — Я знаю, что ты не хочешь спать со мной, потому что ты в меня влюблён. Ты не хочешь, чтобы это все испортило. Фушигуро намеренно смотрит в сторону, сжав челюсти, натянутый как струна, готовый вырваться назад. Это самая близкая к признанию вещь, которой может от него добиться Сатору. — Не случится ничего страшного, — продолжает мужчина. — Я тоже в тебя влюблён. Тебе не кажется, что Годжо Мегуми звучит хорошо? Звучит действительно хорошо, особенно когда он произносит это вслух. «Тоджи, тебя бы это ошеломило», — думает Сатору. Все Зенины будут в ярости. — Предложение мне выйти замуж не исправит ничего из этого… — Но я серьезно! Я серьезен. Со все ещё дрожащими руками, нахмурившись, с поджатыми губами, Мегуми снова смотрит на Сатору, и тот встречает его самым умоляющим выражением лица, на которое только способен. — Ладно! — говорит Мегуми, вскидывая руки в знак поражения. — Ты можешь меня трахнуть. Ладно. — А сейчас я не хочу. До тех пор, пока ты не согласишься за меня выйти. Если бы Фушигуро был ещё чуточку более красным, то Сатору мог бы собрать его с клубничных лоз и отправить в рот, наслаждаясь сладостью. — Ты такой говнюк, — произносит Мегуми. — Совсем нет, — отвечает Сатору, поворачивая голову, чтобы прижаться губами к тёплому и мягкому животу. — Совсем нет. Я тоже в тебя влюблён. Пальцы Мегуми сжимаются в кулаки на плечах Годжо, и он опускает взгляд, а мужчине на секунду кажется, что вот сейчас он разозлится, вспылит, ударит его, наконец, по лицу, как всегда обещал, но вместо этого его голос становится тихим и уязвимым, стекая каплями по Сатору, как расплавленный свечной воск. — Может… начнём хотя бы со свиданий? Сатору вскакивает на ноги и обхватывает Мегуми руками, прижимая к своей груди, слыша бешеное биение сердца и не понимая, Фушигуро ли это или его ли собственное, а возможно, все вместе. — Мы можем делать все, что ты захочешь, малыш. Мегуми издаёт такой звук, словно задыхается. Сатору не уверен, имитирует ли он рвотные позывы, или мужчина слишком крепко его сжимает, или он от удивления подавился собственной слюной, но, тем не менее, у Годжо в груди такое чувство, будто кто-то подключил его легкие к гелиевому насосу. — Ты ужасный, — приглушенно бормочет Мегуми ему в грудь. — Ты просто ужасный. Я тебя ненавижу. — Ты застрял со мной навсегда, — говорит ему Сатору. Мегуми стонет — низко, долго и раздраженно. Сатору счастливо впитывает это, настолько счастливо, что он удивляется, как раньше не догадался о том, что это именно то, чего ему всегда так не хватало. — Пошли в кровать, — произносит Годжо. — Я же обещал, что все исправлю. — В твою кровать, — бормочет Мегуми. — Она больше. Сатору широко улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать Мегуми в губы, и на этот раз парень не отворачивается.