Нежность

                    И вот эти изящные руки с тонкими запястьями - обманчиво хрупкими - тянут ворот его ханьфу на себя, и они с Кэсином падают. Даже не на кровать - на узкую кушетку около столика, за которым еще не допито вино. Жаль, оно вкусное. Вэнь Кэсин приземляется первым - на спину. Цзышу валится на него безо всякой жалости, и Кэсин тихонько стонет. Этот звук правильный, идеально к месту. Цзышу не способен на такой же. Он не сделан для любовных историй, поэтому, оказавшись в своей собственной, безбожно опаздывает к её кульминации. Опаздывать неприлично, в конце концов. Как неприлично и падать на другого мужчину с вполне определенными намерениями и при этом бестолково молчать. Ситуация-то обязывает, но Цзышу просто безмолвно смотрит. Не может понять - в какой момент их странной дружбы этот только что обретенный братик, маленький шиди, улыбчивый стихоплёт и вчерашний незнакомец превратился в желанного мужчину, на которого можно беззастенчиво лечь. На или под? Это вопрос - кто, где и в какой роли, и пока Цзышу, запоздало раздумывая над этим, рассматривает разметавшиеся по шелку обивки такие же шелковые пряди длинных волос Кэсина - длиннее его собственных, между прочим - Кэсин принимает решение за них двоих. Но вежливо выдает его в форме вопроса: - Уверен, что хочешь вот так? Цзышу сверху рассматривает лицо под собой - ровные и совершенно простые черты его смягчает смешной нос немного картошкой. У Кэсина хорошее лицо. Они всё еще в верхних одеждах, и Вэнь напоминает раздавленный им, Цзышу, яркий цветок - на нем снова что-то кричащее, цветастое. И брови, тоже хорошие, соболиные, невольно нахмуренные от того, что Цзышу на его вопрос не отвечает. О чем там?.. - Не уверен, - еле шевелит он губами, боясь спугнуть момент, который и так разваливается. А тело вот определенно радуется, глупо и бессмысленно, но сам Цзышу никак не поспевает за ним, и снова вглядывается в знакомого незнакомца под ним - в самом деле? Ужин, вино, постель? Кэсин, получив размытый, но ответ, тут же ловко скидывает Цзышу с себя и опрокидывает на спину, меняя их местами. Цзышу вдруг задыхается - Кэсин действительно столько весит? Какой тяжелый, какой... твердый. Как струятся его длинные волосы вниз, к лицу Цзышу, спешат пощекотать скулы, губы, подбородок, шею. - Всегда хотел... вот так, - шепчет между тем Кэсин и наклоняется ниже, окутывая их двоих своей распущенной гривой. Хотел, положим. Но кто бы мог подумать, что под розовыми одеждами, под обольстительной лисьей улыбкой, жеманно спрятанной за веером, скрывается... вот это: Кэсин жадный, быстрый и сверху. Правильно, определиться нужно. У них же это в первый раз. Не совместный ужин и вино, а узкая кушетка и этот шепот: - Позволь мне быть нежным с тобой. Цзышу давится. Хорошо, дело не дошло до поцелуев, вышло бы некрасиво. Но эта обещанная нежность - что, простите? Цзышу не мальчик и не хрустальная ваза. Он... знает что к чему, глава Тянь Чуан. Не все цели берутся с боем. Не всё можно завоевать мечом, выверенным ударом ноги или метко брошенным мэйхуа. Методы бывают разными. У принца Цзина на примете всегда было несколько особенных. "Мне... Нам нужен этот свиток, Цзышу. Ты же знаешь, что боевые действия в данном случае неприменимы - слишком многочисленна охрана у крепости. Будет шумно. Нехорошо. Здесь нужно другое. Понимаешь? А у тебя в отряде, говорят, много красивых воинов. Ты сам... красив. Ты сможешь получить, что угодно. Если постараешься. А ты постарайся. Это приказ". Когда войско противника вдесятеро больше, уже не имеет значение то, насколько хорошо обучена твоя горстка убийц. Правда на стороне силы, на стороне принца, можно всё сделать тихо и спокойно, без лишних жертв, с легкой обещающей улыбкой ударить в самое неожиданное место и получить желаемое. Действительно, как хорошо, что в Тянь Чуане столько красивых солдат. Только вот Цзышу все равно красивее всех, да? "Будет исполнено, мой принц." "Ну что ты, Цзышу, к чему эти церемонии, мы же братья..." Позже Цзышу отчитывался, в подобающем поклоне вручая принцу добытый свиток. Пальцы немного дрожали - сущий пустяк! А под кожей всё еще жила память прикосновений - чужих, умелых, мужских. Жила между бедер первая боль, а на затылке немела кожа - во вражеской постели его сильно тянули за волосы, бесстыдно их распустив. Шрамы от лезвий мечей всегда болели так же. Но потом боль проходила. И эта пройдет. "Ты настоящий герой, Цзышу. Никто не мог проникнуть в их закрытый, неприступный орден, но ты... Ты смог. Их глава... " У принца Цзина блестели глаза - от вина ли? - а руки сжимали драгоценнейшие письмена. Цзышу силился вспомнить - что же там было написано? Какой рецепт, чьего счастья? "Он сделал с тобой..." Будущий император несмело оборвал себя же. Цзышу просто кивнул - да. Он сделал со мной всё. Кому это интересно? В Тянь Чуане приказы принято выполнять. Чжоу Цзышу был жестким волевым лидером тайной организации наёмных убийц. Выше него стояли только Правитель и Бог. Когда же ему стало казаться, что это слишком много? Да просто целая уйма народу! В общем, гвозди вошли в его использованное во многих смыслах тело, как в масло. И стало хорошо. Свободно. Но только не сейчас, когда вместо того, чтобы, ну, это, Кэсин шепчет "позволь" и "буду нежным". Ему наверняка легко, привычно шептать такое. С игривой улыбкой, забыв детские горести, прыгал он из постели в постель, оставляя после себя призрачный аромат цветущей сливы и гипнотическое мельтешение ярких одежд, в которых прятал вот это сильное тело. Красивое, обнаженное. И вот Цзышу, посмотрите-ка - голый, размякший отчего-то, с этими своими уродливыми, заросшими тонкой кожей дырками от гвоздей. А Кэсин смотрит - неверяще, трётся об него - бестолково, дрожит весь и вдруг осторожно целует - всё лицо. Обжигает неожиданной влагой. Плачет, что ли? - Я так давно хотел, А-Сю. Тебя. Быть вместе. Единственный. Люблю... Вместо ладных стихов - обрывки признаний. Очень важных. Кэсин и в постели болтает, болтает без умолку. Приходится думать о том, как можно занять этот неумолкающий рот. Как и чем. Красивый, большой рот с плавным изгибом верхней губы. Кэсин нервничает, они целуются в губы - неловко и в первый раз, и Цзышу чувствует, как неумолимо следуют законам природы инородные элементы под его кожей. Сплав, из которого сделаны гвозди, медленно нагревается от растущего жара его собственного тела. А тело плавится, глупое, поёт в руках этого смешливого, приставучего незнакомца - всё еще. Телом Цзышу ощущает струящийся шелк волос, настойчивые прикосновения рук и размер чужого стыдного места. Его юношескую еще твердость, просто каменную. И влагу. Влага сочится из возбужденного Кэсина обильно и изо всех мест; снизу - мажет по внутренней стороне бедер Цзышу теплым и скользким. Кэсин сильнее давит коленом, Цзышу послушно раздвигает ноги шире. Пусть он застрял где-то на этапе взглядов, прогулок по крышам и прочтения друг другу весенних стихов, Кэсин не обязан ждать, потому что не успеть - вполне реально. Кэсин уже далеко, не догнать. Он уже "нежность", "люблю", "дай". Цзышу даёт. Не сопротивляется неумелым ласкам - и почему Кэсин такой неуклюжий в постели? - Что? Что-то не... так? - спрашивает Вэнь и смотрит вдруг - несмело, испуганно. Цзышу прозревает медленно. Пытается не улыбнуться - выйдет снисходительно. Не то, чтобы его собственный постельный опыт был такой уж впечатляющий. Но пусть там не было нежности, зато сам опыт был. - Ты что, никогда... - начинает предполагать он, но Кэсин смачно припечатывает свою узкую ладонь к его рту. Подушечки пальцев жесткие, а серединка ладони - мягкая. Серединку нужно поцеловать. На одних инстинктах, по наитию Цзышу делает это. И это оказывается неожиданно правильно - к нему прижимаются теснее с прекрасным, божественно-низким звуком. Ни к чему сейчас выяснять - у кого с кем и сколько раз. Или никогда и ни с кем, а это - впервые. Кэсин, даже такой - дрожащий, с влажными потемневшими глазами, выдающими тщательно скрываемую неопытность - жаркий. Цзышу умеет внимательно смотреть, но лишь сейчас видит, какой он влюблённый. Возможно, это заразно. Возможно, от чужого любовного жара к Цзышу возвращается былая чувствительность. Чужие руки - везде. Одна ладонь удобно под затылком, придерживает его для поцелуя. Другая - на левой ягодице. И когда это Цзышу оказался с задранными вверх ногами, так, что аккуратные половинки очень удобно приподнялись для ласки? Кэсин роняет голову ниже, не смотрит на Цзышу, не может уже смотреть. Ловит губами темный сосок, а рукой вслепую ищет масло. Цзышу надеется, что - масло. Он знает, что без - больно. И когда Кэсин проливает на свои руки и ниже почти половину пузырька, когда тянется между ног Цзышу, пальцами трогает сначала растущую чужую твердость, потом взвешивает в скользкой ладони упругую мягкость мошонки; когда бережно двумя руками раздвигает ягодицы - что там можно еще раздвинуть-то, всё нараспашку - Цзышу произносит, вдруг осознавая, как хрипло, голодно звучит: - Подожди, не торопись, не волнуйся так, я здесь, с тобой. Я... давай, вот сюда. Нет, сначала пальцы, так будет удобнее, легче. Тебе тоже. Да. Можно глубже. И можно два. Кэсин не отбивается от его наставлений, не язвит и старательно не делает обиженный вид, когда слышит этот ровный, слишком спокойный тон. Он сосредоточенно слушает и исполняет. Он быстро учится, он лекарь, он понимает человеческое тело и знает, что с ним делать, даже если не делал этого никогда. У Цзышу отчего-то сердце разрывается, и кончиками пальцев он тянется и гладит Кэсина по его персиковой щеке - иди ко мне, любовь моя. Кэсин большой мальчик, и поначалу больно. Возможно, у него бывали женщины, но мужчина - точно впервые, и Кэсин теряет остаточную девственность агрессивно; не может остановиться, толкается до конца, кусает в плечо, оставляя след слюны на белой коже, и Цзышу хочет, внезапно, страстно хочет залезть языком ему в рот снова, смешать их жидкости и сверху, и снизу. Снизу они уже склеены намертво, вязко скользят в едином ритме. Кэсин только чудом держится, жмурится, брови домиком; открывает на вдохах красивый розовый рот, напрягает руки - сильный, ни черта не нежный. Цзышу знает, как тяжело не отпустить себя, когда отпустить хочется. Как вообще - хочется, когда впервые. Они снова целуются - сладко, мокро, Кэсин из тех, у кого выходит делать это и красиво, и восхитительно грязно. У него мягкий юркий язык, на кончике замерли замысловатые рифмы; плавные, любовные стихи, так и не произнесенные. Или произнесенные, но не услышанные. Цзышу и без стихов хорошо. Хорошо двигаться, хорошо обнимать чужую талию ногами, раскрываясь, выглядя, возможно, неприемлемо бесстыдно, если бы не толика отстраненности, которую Кэсин не замечает. Надо ли сказать ему об этом, о том, что Чжоу Цзышу не здесь, что половина его души еще где-то в пути, любовь - просто слово, а жизнь идет, проходит мимо, приколоченная семью гвоздями к этому телу, которое не готово к нежности? Но от настойчиво заполняющего нутро тепла - Вэнь* его фамилия, помнишь? - Цзышу этим телом отзывается вполне энергично. Кэсин замечает это тоже, влажно смотрит ему между ног, на аккуратный мужской орган, потом переводит взгляд на лицо. О. Цзышу хочет закопаться в несуществующие подушки - Вэнь Кэсин, лежащий на нем, берущий его, слишком красивый. Он делает движение бёдрами навстречу, глядя в глаза. И ожидая несдержанности от более неопытного любовника, Цзышу не замечает, как перестает сдерживаться сам. - Шиди, - тихо просит он. - Сильнее. Кэсин сильный, он может сильнее. Волосы стекают темной волной с кушетки на пол, пока Цзышу равномерно вколачивают головой в жесткий спальный валик. Валик тяжело падает на пол, когда он запрокидывает голову, распахивая маленький рот в беззвучном крике. Вот так, Цзышу. А это ведь ты лежишь первый - в белых мутных каплях своего же семени. Слушаешь, как теплый Вэнь толкается в тебя, разметав и свои волосы, и страшно потемнев грозовыми, совсем черными глазищами. Громкий какой. Нежный. Аккуратно покидающий его тело. Целующий в колено. В живот. В каждый гвоздь. В ямку у паха, где бьется синяя венка у самого стыдного места. Трущийся носом о... господи. Вэнь! Вэнь Кэсин! Чжоу Цзышу противопоказано столько нежности! Вэнь Кэсин не слышит. И Чжоу Цзышу от нежности умирает. За ночь - несколько раз.