громовская кровь

      Игорь моргает.       Эрл грей стоит на пару с банкой кофе в кухонном шкафу, а Игорь вспомнить не может, когда это успел тем обзавестись. Игорь трет лицо, жмурится мгновение, поверить не может. Вздыхает. Сердце загнанно в грудную клетку долбится, что вдохнуть не выходить. Ну не шиза же у него, в самом деле, наверняка Юлька с Димой прикупили, они в игоревой квартире в последнее время прописались уже, что не дом теперь у Игоря, а двор проходной.       Игорь вздыхает.       Рука за пакетиком тянется сама, заваривает чай с утра пораньше, на завтрак вытаскивает со вчерашнего оставшийся торт. Жалобно скрипит табурет, Игорь тянет к себе документы по делу, мысли дурацкие запирая на семь замков. В фильмах только люди из мертвых подымаются, воскресают и возвращаются к близким; только у Игоря не фильм второсортный со счастливым концом, у Игоря жизнь реальная, а в реальной жизни Макс три года как сожжен в лесах Карелии и Игорь сам к фото на стене памяти ездит в день рождения.       Игорь ерошит волосы.       Юля приходит к нему ближе к обеду, щебечет что-то о проекте новом, очередной нарытой грязи, будущей сенсации, от которой Юлю ждать может отмененная давно смертная казнь. Игорь вполуха слушает, делами своими занимается. У Игоря сегодня выходной, ясная погода на улице и желание утопиться от толкущихся воспоминаний. Игорь вспоминает, почему эрл грей не покупал все то время.       — Не знала, что чай любишь, — фыркает Юля, привычно влезая на кухню. — Вчера по скидке увидела в магазине, думаю, дай куплю, чтоб хоть чаем угостить мог, а не как в тот раз.       Игорь на Юлю улыбается криво, кивает. Игорь на Юлю смотрит и о брате думает, кудряшках выжженных да улыбке широкой, подаренной на день рождения гитаре да конфетах, килограммами скупающихся по скидке.       Игорь вздыхает.       У Игоря выходной заслуженный, от которого уже выть хочется, лавиной накатывающие воспоминания да прокопеновский байк, оставленный Игорю на хранение. Юля уходит скоро — с Димой на крыше собирались порисовать, Иг, давай с нами, — и Игорь срывается, мчится куда подальше, на побережье, чтобы в тишине и покое, не трогал его никто, побыть дал с оставшимся угольком вместо сердца. На месте пятиэтажки новостройка красуется свежевыкрашенными боками, сияет бездушностью на метры вокруг, а дальше чуть сбитые в кучу деревья у невского берега, куда в детстве Игорь с Максом сбегать любил. Игорь оставляет байк у ствола рядом, на мелких камнях поджимает под себя ноги и на горизонт смотрит-смотрит-смотрит.       Три года прошло, а больно все так же, от упоминания одного больно, от мысли. Игорь жить дальше пытается, но жить как без половины души не представляет совсем. Игорь пытается, не выходит только, все с рук валится, шиворот-навыворот получается, и может только Игорь работать да сидеть здесь часами, на реку глядеть, к которой Макс не успел. Детей вспоминать из деревни той, что открытки ему порой пишут на Новый год, конфеты присылают.       Игорь по карманам себя хлопает, вздыхает коротко о дурной голове, что забыла шаверму хоть прикупить перед отъездом. Снова. В кармане куртки одиноко валяется липкая совсем конфета, в рот отправляется, а фантик от нее Игорь повязывает на прокопеновский байк.       Сидит еще долго, в жизнь городскую вдалеке вслушиваясь. Сидит-вспоминает, как Макс гитару сюда тащил играть свои на коленке деланные песни. Сидит-сидит-сидит.       В одиночестве.       Потому что финалов счастливых у Игоря в жизни не бывает совсем.