Even Angels Sin

Феликс ногой распахивает дверь, поставив на один из столов пластиковый контейнер с художественными принадлежностями, листами с религиозными раскрасками и детскими библиями, и бросает сумку на пол рядом. Он — волонтёр воскресной школы в церкви вместе со своим другом и сыном пастора Хёнджином. Они оба взяли на себя работу по уходу за детьми во время службы. У них есть ещё один помощник — Чан — старший из волонтёров, который редко помогает, как правило, только тогда, когда ему нечего делать. Феликс подозревает, что он приходит только в те дни, когда Минхо, один из постоянных посетителей еженедельных служб, и который, наверняка, нравится старшему немного больше, чем друг, появляется. Чан никогда не даёт знать, будет ли помогать или нет, он просто появляется по своему желанию. Феликс лишь слегка завидует его беззаботной и спокойной жизни. Должно быть приятно, что родители не дышат в затылок с просьбами найти девушку и стать в чём-то профи. Хёнджин входит в комнату всего через две минуты после Феликса, его лицо раскрасневшееся, черты лица выражают насторожённость, и в походке видна нерешительность, пакет из местного супермаркета с угощениями для детей, крепко зажатый в руке, ставит рядом с прозрачным контейнером. — Привет, Ликс. Я взял немного печенья и кое-что ещё, я… хм… да, в общем, как обычно, — бормочет Хёнджин, глядя вниз, а затем быстро поворачивается к стене; Феликс смотрит на него и кивает. Он сразу понимает, что что-то не так, Хёнджин всегда говорит чётко и уверенно, никогда не заикается и редко колеблется, произнося что-то. Откидывает ненужные мысли, решив включить проектор. Он тянется к кнопке, прохладный воздух касается открытой части живота, которую обнажает рубашка; Феликс замечает резкий вдох воздуха от Хёнджина и снова отмахивается от мыслей. Он подходит к своей сумке и приседает на корточки. Хёнджин издаёт звук, похожий на грустное «хм», и снова Феликс решает не комментировать это. Встаёт, кладёт свой ноутбук на стол и поворачивается, чтобы схватить соединительные кабели, однако резко останавливается, когда Хёнджин оказывается прямо перед ним. Его горячее, дрожащее дыхание вырывается из носа и щекочет лицо Феликса. — Хёнджин, что ты…? Феликс оказывается прерван грубо прижавшимся губами к его собственным. Хёнджин заставляет Феликса отступить назад, так что младший прижимается к стене и не может сдвинуться с места. Он отстраняется, его лицо больше не выглядит настороженным, а выражает смесь разочарования и шока. Феликс растерянно пялится на него, слегка приоткрыв рот и тяжело дыша. Это определенно не похоже на уверенного в себе, всегда хвастающегося дамами, Хёнджина, которого все знают. — Феликс. Мне так жаль, я… просто… я так запутался, есть много вещей, которые хочется сделать с тобой. Знаю, что это неправильно, но, блять, Феликс, ты такой красивый. Я не знаю, что мне делать. Мне очень жаль, — нервно бормочет Хёнджин, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Феликсу требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и услышать, что говорит Хёнджин. Его сердце бешено колотится о грудную клетку, сказанное звучит слегка приглушённо из-за прилива крови к ушам. Однако слова «ты такой красивый» ясно прорезают этот приглушенный слух. Щёки вспыхивают, и прежде чем Хёнджин сможет продолжить говорить, он снова соединяет их губы. Феликс никогда раньше никого не целовал, и, судя по неуверенности в движениях Хёнджина, не он один. Одна из рук старшего лежит на бедре Феликса, большим пальцем вырисовывает маленькие круги на талии под рубашкой. Другая рука упирается в стену рядом с головой младшего. Каким бы ни был поцелуй раньше, сейчас определённо интенсивнее. Бедро Хёнджина теперь зажато между ног Феликса, последний мягко движется вдоль, чтобы немного ослабить давление, нарастающее в джинсах. Поцелуи теперь едва ли можно было назвать таковыми, оба их открытых рта прижимаются друг к другу, пока они тяжело дышат и стонут, слюна стекает по подбородкам, когда они прикрывают глаза. Ни один из них никогда не делал ничего подобного, они оба такие неуверенные и в то же время сильно возбуждённые. — Хёнджин… пожалуйста, мне так хорошо. Мы должны остановиться. Слишком хорошо… блять… это так неправильно, так грязно. Так хорошо и… и вау. Хёнджин! Это плохо. Ох, боже, ещё, пожалуйста. Кажется, Феликс сходит с ума. Он знает, что неправильно делать такие вульгарные вещи, особенно с другим парнем, но это ощущается, как выразился, «так хорошо». Не находит слов и вообще едва может говорить. Он просто врезается в бедро Хёнджина и не останавливается, несмотря на собственные протесты. Хёнджин не уверен, что делать, нога Феликса также находится меж его, что заставляет их обоих взаимно двигаться и тереться, хныкая и умоляя о большем. Хёнджин чувствует себя слишком хорошо, чтобы остановиться, и, предположительно, собирается продолжить преследовать своё освобождение. За исключением того, что чьё-то откашливание заставляет обоих замереть как вкопанные и с писком отскочить друг от друга, повернувшись к двери, глаза расширяются от ужаса мысли, что их поймают. (Втайне они оба становятся немного более возбуждёнными, но никогда не признаются в этом). Чан стоит в дверях с широкой, самодовольной улыбкой на губах и понимающим блеском в глазах. Он похож на спортсмена 90-х годов в своей куртке цвета хаки и белой футболке, свободно заправленной в чёрные рваные узкие джинсы, на шее висят серебряные цепочки. Ни один из них не знает, как долго он там стоял и что видел. Феликс неловко опускает взгляд, в то время как Хёнджин нервно переминается с ноги на ногу, заламывая руки. — Интересно, — зловеще говорит Чан, входя в комнату и закрывая за собой дверь, — интересно, что сказал бы священник, если бы заметил своего единственного сына. Его о-такой-правоверный и святой сын находится здесь и распутничает с кем-то… Мало того, занимается чем-то непристойным с другим мальчишкой. Это очень-очень грязно. Но не останавливайтесь из-за меня. Пожалуйста… продолжайте. Его слова ядом стекают по позвоночнику Хёнджина, парализовано стоящего на месте, сильно дрожа. Слова Чана действуют на него, его член дёрнулся в штанах, что не остаётся незамеченным старшим. Он подходит к двум мальчикам, обменявшись пронзительным взглядом с обоими. Глаза Хёнджина распахиваются ещё шире, и он яростно мотает головой, наконец собравшись с духом, чтобы заговорить. — Нет, нет, нет, нет! Пожалуйста, Чан! Не говори моему отцу! Я… он… пожалуйста. Феликс шокировано смотрит, вытирая остатки слюны с подбородка. Ему стыдно, если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что они делали, их выкинут из церкви и, вполне возможно, из домов. Это так неправильно с их стороны заниматься подобными делами друг с другом, особенно в церкви. Тем не менее, пока Чан стоит с этой глупо горячей ухмылкой на лице, разговаривая с Хёнджином, как будто он кусок грязи на подошве ботинка, Феликс, кажется, не может уменьшить тесноту в штанах. Вместо этого возбуждение только усиливается, когда он видит, как Чан подходит ближе к более высокому парню и горячо шепчет что-то вроде «ты такая шлюха, Хёнджин» в его ухо. Младшие невольно жалобно хнычут, чувствуя натяжение джинс. Чан оглядывает их обоих, покрасневших лицом и ушами, излучая жар; глаза блестят, а зрачки расширены; они тяжело дышат, оба ёрзая на месте в попытках спрятаться от острого взгляда или скрыть, насколько они (хоть и не признаются) наслаждаются словами Чана. — И ты, Феликс. Ты тоже плохой. Такой хороший мальчик, как ты, не должен делать что-то подобное, я потрясён, — тон Чана звучит как не что иное, как насмешка, быстро становясь заботливым и осторожным: — Ох, не волнуйтесь. Я никому не скажу. Это будет наш маленький секрет. Феликс кивает, слушая Чана, всё ещё не находя слов. Хёнджин робко наблюдает за ними, его руки прижимаются к паху в смущении, потому что становится твёрже. Чан обходит Феликса и кладёт руки на талию, просовывая колено между ног и наслаждаясь похожим на вздох стоном, сорвавшимся с его губ. Феликс слегка ёрзает, стараясь не показывать, как ему хочется вжаться в бедро Чана и насколько смущающе нуждается в этом. Чан, кажется, всё понимает и начинает двигать руками взад-вперёд, что, в свою очередь, заставляет Феликса двигаться по его бедру; он тихо скулит и жмурится от удовольствия. Чан кладёт подбородок на плечо Феликса и ловит взгляд Хёнджина, который прикусывает нижнюю губу, медленно двигая руками и сжимая выпуклость через джинсы. Чан следит за тем, поддерживая зрительный контакт, и наклоняет голову, чтобы припасть ртом к обнажённому кусочку кожи на плече Феликса, посасывая и покусывая, пока не расцветает фиолетовый след. Оба снова хнычут, и Чан усмехается, заводясь от реакции, которую получает. Убедившись, что можно действовать дальше (он, возможно, хочет полностью уничтожить их, пока они не будут думать только о его члене, но в приоритете согласие и уважение), Чан приказывает им снять одежду, прислоняясь к столу и наблюдая, как два поражённых ужасом лица смотрят на него широко раскрытыми глазами. — Мне нужно повторить ещё раз? Раньше у вас, кажется, не было проблем с тем, чтобы устроить шоу, а теперь что останавливает? — холодно спрашивает он. Оба молчат, очевидно, думая об одном и том же. Никто никогда не видел их голыми. Тишина заполняет комнату, как тяжёлое одеяло, Чан ждёт нормального ответа. — Просто я никогда не… — Феликс застенчиво замолкает. — Я тоже. — И никто из нас никогда… — Никогда не был голым ни перед кем, — заканчивает за Феликса Хёнджин, пряча лицо в ладонях, смущённый тем, что просто произнёс слово «голый», словно это ещё большее табу, чем сын священника, ласкающий мальчика на территории церкви. Чан молча обдумывает, укрепить ли то, что он главный, или поступить правильно и уважать их смущение. Только когда Феликс нарушает тишину, Чан возвращается в реальность, его глаза снова фокусируется на паре перед ним. — Может быть, мы могли бы… раздеть друг друга? — предлагает Феликс. Хёнджин быстро кивает в знак согласия. — Будто быстро срывая пластырь, всё смущение закончится? Чана это определенно интригует. Младшие переглядываются с ним, безмолвно спрашивая, можно ли сделать так. Он не отвечает, просто пожимая плечами, ограничившись только этим жестом. Феликс мягко кивает, неуверенно делая шаг к Хёнджину, и начинает целовать его, медленно и страстно, их языки беспорядочно переплетаются. Хёнджин реагирует положительно, притянув Феликса ближе, двигая языком быстрее и небрежнее. Его пальцы ныряют под рубашку, подушечки больших пальцев скользят вверх по животу, ткань задирается от его действий; он тянет рубашку, стягивая её через голову Феликса и отстраняясь, чтобы глотнуть свежего воздуха. Феликс вторит его действиям, раздевая Хёнджина, их поцелуй становится более небрежным и беспорядочным с каждой секундой, зубы стукаются, слюна стекает из уголков ртов, щёки вспыхивают, а глаза блестят от вожделения; Чан не уверен, сколько ещё выдержит, пока преждевременно не кончит в штаны. Наконец, Феликс и Хёнджин остаются только в своих боксерах, Чан чувствует себя странно очарованным и умилённым, замечая на ткани трусов Феликса влажность. Хёнджин теребит резинку чужого нижнего белья, лбом упираясь в Феликса, опустив глаза и тяжело дыша, восстанавливая, по крайней мере, немного кислорода. Глаза Феликса широко раскрыты, он ждёт, затаив дыхание, когда Хёнджин стянет боксеры. Старший начинает дёргать вниз, но Чан произносит: — Прекрати. Этого достаточно. В его опустевшей голове только что возникает идея. — Подойдите, сядьте, — требует он. Оба следуют его приказу, как послушные щенки, шагнув к нему и опустившись на пол, их колени сталкиваются с дешёвым ковровым покрытием. Взгляды не отрываются ни от Чана, ни от его движений, когда он начинает расстёгивать джинсы. Позволяет их нуждающимся рукам стянуть ткань до конца по его ногам. Твёрдый член появляется, подпрыгивая между их лицами. Требуется всего несколько секунд нерешительности, прежде чем они, словно пиявки, льнут губами к члену по обе стороны. Чан собирался предложить просто дрочку, но это гораздо лучше всех ожиданий. Их языки пробегаются по нижней стороне члена Чана, Феликс слева и Хёнджин справа, они встречаются у головки, сплетаясь. Это нечестивое зрелище. Чан давным-давно отказался от того, чтобы быть девственно чистым церковным юношей, но видеть этих двоих — набожных деятелей, преданных слову божьему, следующих понятиям правильности, — лакающих головку члена, вылизывают и посасывают, словно от этого зависит жизнь, это совершенно новый уровень греха, в который он отчаянно хочет погрузиться. Так сильно хочет развратить этих двух невинных мальчиков, исказить и извратить их умы, чтобы они думали только о том, чтобы угодить и служить ему. Возможно, он немного извращён со своими тёмными мыслями и имеет достаточно большое либидо, но то, за чем не только наблюдает, а ещё и принимает участие, достаточно, чтобы у любого закружилась голова. Ощущение слишком хорошие для Чана, чтобы вести связный разговор, вместо этого он погружает пальцы в пучки волос на головах мальчиков. Они движутся по очереди, экспериментируя дальше, обхватывая губами кончик члена, заводя за щеки; меняются местами, смешивая свою слюну с естественной смазкой, пока каждый пытается взять глубже. Первым получается у Феликса, прижавшись носом к выбритому лобку Чана (он гордится тем, что держит себя в хорошем презентабельном виде). Младший смыкает губы, Хёнджин смотрит с благоговением, отчаянно желая сделать то же самое. Чан не может говорить, стонет и мычит, мягко толкаясь в горло — непостижимое ощущение. Слёзы наворачиваются на глаза Феликса, горло напрягается, и он давится, слюна стекает изо рта; отстраняется, ниточка слюны соединяет красивые, розовые, опухшие губы и красную головку. Приток воздуха возвращается в лёгкие Чана, грудь вздымается, когда делает вдох впервые за пять минут. Кислород быстро вытесняется из лёгких ещё раз, когда Хёнджин быстро сменяет позицию Феликса, опуская себя всё ниже и ниже, пока губы не касаются яиц, вбирая всю длину Чана в горло. Феликс тяжело дышит и скулит рядом, оставляя влажные поцелуи на обнажённой плоти паха. Его лицо искажается от удовольствия, и только сейчас Чан понимает, что оба держат в руках члены друг друга, врезаются в ладони. Феликс, кажется, очень близок к тому, чтобы кончить, его член часто дёргается, и с каждым спазмом стекает новая капелька предэякулята, Хёнджин всё ещё толкается в руку Феликса, опасно близко к грани. Тихое хныканье и стоны Феликса становятся чаще, так же как и движения руки Хёнджина. Он собирается кончить. — Хёнджин, — задыхаясь, произносит Чан, привлекая внимание мальчиков, — не упусти ни капли. И не глотай. Целомудренно убрав руку с напрягшегося тела Феликса, Хёнджин с громким чмоком отрывает свой рот от члена Чана. Старший, продолжая сам себя ласкать, очарован видом того, как Хёнджин выгибается, чтобы скользнуть своим влажным ртом по члену Феликса, как раз вовремя, чтобы поймать густые струйки спермы. Хёнджин вздрагивает, жидкость ударяет по горлу и начинает стекать вниз, несколько раз кашлянув, тем не менее, удерживает всё во рту. Крошечное тело Феликса дёргается и дрожит, лицо застывает, глаза закрыты, губы приоткрыты, когда он глубоко выдыхает, вздрагивая и делая ещё вдох. Лицо Хёнджина морщится от горьковатого привкуса, но пожаловаться невозможно с таким полным ртом. Хёнджин снова встаёт на колени, рука Феликса беспорядочно возвращается к ласкам. Движения небрежные и ленивые, но не колеблется, тоже наклоняясь, чтобы прижаться губами к члену Хёнджина; это переломный момент. Без предупреждения Хёнджин кончает, вырываются громкие, хриплые стоны, голова откидывается назад, когда он кончает на язык. Сперма, смешанная со слюнями, поблёскивает, стекая изо рта Феликса. Чан вне себя от возбуждения, наблюдая, как два мальчика под ним полностью уничтожают друг друга. — Можете продолжать, — призывает к действиям он. Оба инстинктивно снова становятся на колени, немедленно облизывая член Чана. Их языки сплетаются, создавая смесь из слюней, спермы и предэякулята. Ни капли не падает, пока их языки соприкасаются, комната наполняется пошлыми звуками. Феликс снова опускает голову, достигнув основания, когда член проскальзывает к задней части горла. Старший испускает грязный стон, позволив двум мальчикам действовать по-своему. Когда Феликс отрывается, Хёнджин занимает его место, они работают в беспорядочном, синхронном тандеме, пока Чан не чувствует приближение. Его дыхание становится коротким и неглубоким, стискивает пальцы, мышцы ног сжимаются и напрягаются сильнее, чем он когда-либо чувствовал раньше. Как будто они одно целое, каждый лижет и посасывает головку, доводя Чана до оргазма. С дрожью в спине Чан кончает. Густые, белые, липкие потоки спермы вытекают из его члена. Хёнджин и Феликс слизывают по очереди, как будто они котята перед миской с молоком; торопливо движут языками, чтобы поймать каждую каплю спермы. Глаза Чана закатываются, перед ним словно яркие вспышки. Даже после того, как он кончил, мальчики не останавливаются; продолжают сосать, пока ничего не остаётся. Сознание возвращается в реальность, ноги перестают дрожать, он восстанавливает равновесие и дыхание, с благоговейным трепетом наблюдая, как оба снова целуются, обмениваясь тремя смесями спермы между своими красивыми, опухшими и красными ртами. Чан загипнотизирован, не прошло и получаса, как эти двое разделили первый поцелуй, а теперь сидят практически голые на полу учебной комнаты, обмениваясь спермой меж отвратительно очаровательных ртов. Всё, о чём он может думать, это о том, как много ещё хочет сделать с ними. Не требуется много времени, чтобы привести себя в порядок, после нескольких мгновений, в которые они рухнули вместе, с губ младших стекала сперма, а пот по коже. Все трое приходят в себя и приготавливаются к оставшейся части дня. С быстрым перерывом на перекус, чтобы пополнить запас энергии, и столь необходимый глоток воды (чтобы попытаться смыть вкус), они готовы к этому дню. В течение нескольких часов работы, Феликс и Хёнджин мимоходом делятся понимающими взглядами, нахальными улыбками или игривыми прикосновениями друг к другу. Изо всех сил стараются сдержать румянец на щеках, когда видят Чана или проходят мимо него. В конце дня, когда дети ушли и все собрались, двое младших подходят к Чану. — Итак… — начинает Феликс, мгновенно покраснев. — Может быть, мы сможем… повторить? — Хёнджин заканчивает, щёки ярко вспыхивают, но не так, как у Феликса. Чан небрежно кивает, желая сохранить своё таинственное и хладнокровное самообладание. — И… ты не скажешь моему отцу, верно? — шёпотом спрашивает Хёнджин. Паника и страх в его голосе, возможно, немного возбуждают Чана, но пока он будет молчать об этом. — Я подумаю, — отвечает таким же тихим голосом, наклоняясь вперёд, чтобы прикусить его ухо. С испуганным писком Хёнджин спешит прочь, не желая, чтобы их видели взрослые. Феликс следует за ним, не раньше, чем быстро обнимает Чана, прошептав небольшое «спасибо». Чану кажется странно милым, как его сердце колотится при виде мальчиков, он определённо привыкнет к этому чувству.