home

      Серёжа кусает болящие губы, раздирая ранки, и смотрит на дверь в конце коридора, нервно выстукивая пальцами по колену — тук, тук, тук-тук, тук. В животе ворочается что-то неприятное, гадкое, тёплое, похожее на морских угрей, и он старательно подавляет порыв потереть и почесать живот, боясь, что если тронет — почувствует шевеление тугих тел и укус мелких пираньих зубов. Часов нет, но он знает, что близится вечер, голод обсасывает желудок, неторопливо и глухо, но он почти не замечает, лишь отстранённо подмечает краем сознания, волнуясь о другом — шурупы, прикручивающие кровать к полу, едва слышно дрожат, и напряжённые провода силы змеятся под кожей, жаждущие разорвать тонкую преграду и выплеснуться, сминая стены и выжигая кислород.       Серёжа боится, что не удержит, что снова станет чудовищем, отняв жизни людей, окунув руки в кровь, вдыхая металлическую соль, что огонь внутри, жгущий сознание, всколыхнётся и сожжёт всех вокруг.       Как тогда, когда убил свою приёмную семью, защищаясь от побоев пьяного «отца», и за ним пришёл человек с улыбкой в окружении солдат.       «ты не чудовище, просто недолюбленный ребёнок, которому дали силы не по росту»       Сердце сбивается с ритма, волнительно сокращаясь, ладони потеют, и он практически наяву видит, как в коридор медленной походкой заходит Игорь, привычно потягивая кофе из тёмно-синей кружки с лимоном, засунув руку в карман, где лежит угощение — ириски, жвачка, кусочек халвы или пастила. Он улыбается уголком губ, кивая вместо приветствия, и даёт отпить кофе, которому не хватает сахара.       Серёжа видит мутный образ, но лишь в своей голове — в реальности дверь закрыта, вакуум тишины абсолютен, Серёжа один, а на языке оседает горечь.       Игоря нет.       Страх едко хохочет, впиваясь в позвоночник, клекотает, перебирая кишки, и он дрожит, обхватывая колени, прижатые к груди, и нервно покачивается. Игорь никогда не задерживается так надолго, никогда не пропускает их встреч, и если его смена — он всегда приходит после процедур. А Серёжа был с врачами много часов, с самого завтрака, где его обкалывали новыми препаратами и проводили изнурительные измерительные тесты, с коротким перерывом на обед, чтобы после он выплюнул всё и забился в конвульсиях — один из компонентов вошёл в нежелательную реакцию с остаточными веществами от прошлых.       Холодный язык лижет загривок, шепча, что Игорь не придёт, что он теперь один, что теперь его снова будут бить за поднятый от пола взгляд, что отнимут тёплый плед в цветные ромбики, что заберут тоненькие книжки, что снова будет только боль и жестокость, только лекарства, похожие на яд и не помогающие, и голос совсем отнимется от молчания.       Нетнетнетнетнет       ИгорьИгорьИгорь       Серёжа всхлипывает, сжимая пальцы на синяках на предплечьях и не обращая внимания на боль, молясь богу, в которого уже давно не верит, чтобы Игорь пришёл, чтобы его Игорь вернулся к нему, взъерошил волосы, коснулся губами виска, ласково позвал по имени, обещая, что однажды всё закончится, защищая от других охранников, обрабатывая мелкие раны, которые игнорируют врачи, подкармливая вкусностями и никогда не делая больно.       Серёжа хочет Игоря, но Игоря нет.       Дверь открывается, и он вскидывается, надежда бьётся птицей в клетке рёбер, но тут же обессилено оседает — это не Игорь. — Ужин, — равнодушно бросает охранник, просовывая поднос с привычной безвкусной кашеобразной субстанцией в специальное отверстие. — Где Игорь? — обычно Серёжа не говорит ни с кем кроме Игоря, но сейчас ему всё равно, даже если его ударят, потому что жажда получить ответ сильнее страха.       Охранник странно на него косится, молчит несколько мучительных секунд. — Его перевели, — и зачем-то добавляет, подобно контрольному в голову. — Больше он не придёт.       И уходит.       А Серёжа тупо смотрит на пустое место, где он стоял, и птица внутри умирает, жалобно взмахивая крыльями. Игорь ушёл. Игоря больше не будет.       Игоря забрали.       Кто-то из равнодушных врачей, смотрящих на него либо с профессиональной отстранённостью, либо с безумным интересом, и неизвестно, кто хуже. Или кто-то из начальников, которых он встречал только единожды, которые посмотрели на его способности как смотрят на испытательный взрыв ядерного оружия. Или охранники взбнутовались, и никто никуда не переводил Игоря — его просто убили и закопали где-то на территории объекта, ведь никому ничего не будет, это правительственное учреждение повышенного уровня секретности, и ни единая душа кроме сотрудников и главных в Москве даже не знает, что Игорь здесь был, как и не знает, что Серёжа всё ещё тут.       Игоря здесь нет.       Серёжа сжимает кулаки, и ярость танцует причудливым пламенем внутри, и он хочет всё прекратить — хочет выйти отсюда, хочет есть сладости каждый день на завтрак, обед и ужин, хочет не испытывать боли, хочет смотреть на птиц и рисовать их свободный полёт, хочет утонуть в объятиях Игоря, хочет раствориться в чём-то большем с ним. Серёжу накрывает волной острого желания уйти — ведь его силы не ушли и не уменьшились, никто не может вылечить его — а сколько лет это длится, год, два или пять? — точно не эти доктора, и Игоря здесь нет. И раз так, то ему незачем оставаться, незачем терпеть магму в венах и туман в мыслях, незачем страдать — эти люди ему не помогут, не спасут его от самого себя, и это понимание вонзается ножом между рёбер, но дышать становится легче.       Он уйдёт и найдёт Игоря — единственного, кто никогда не боялся и не смотрел как на уродца. Единственного, кто может принять и помочь. Единственного, на кого пламя реагирует подобно домашнему котёнку, ластясь и урча.       Серёжа ощущает, как сила торжествующе и предвкушающе щекочет кончики пальцев, как огонь разгорается, хохоча и требуя крови, требуя мести, и он не видит причин сдерживаться.       Ему пора домой.       Ему пора к Игорю.