Вечером в Кёнигсберге

Эти деревья пережили куда больше, чем кто-либо из живущих сейчас. Пруссия касается пальцами теплой шершавой коры и погружается в воспоминания со звуками выстрелов мушкетов и железных шагов сапог австрийской пехоты. Пруссия чувствует, как учащается сердцебиение, как разум затуманивается, будто бы его застилает пелена из тонкого венского кружева. Глаза подернуты дымкой, однако сознание медленно проясняется. Пруссия чувствует, что к горлу подступает тошнота, и погружается в ясный солнечный день. Головокружение проходит. Вокруг него — солдаты, отдыхающие после долгого перехода. Это еще самое начало войны, никто не размахнулся на полную руку, решив, что имеет право распоряжаться судьбами людей и всеобщей судьбой. Никто еще не вошел во вкус, не достиг состояния агонии. Пока что все спокойно. Пруссия знает, что будет дальше. Он переживал это, он был среди своих солдат. Пруссия помнит, что следом за спокойствием летнего дня придет настоящая война — такая, какой он знал ее всегда. Прольется кровь ни в чем не повинных. Придет январь, навсегда омрачивший молодое лицо Пруссии морщинами позора, легший мрачной тенью под светлыми глазами. И снова настанет август, пройдет следующий год. Вокруг будут умирать солдаты и плакать дети в деревнях. Пруссия чувствует, что по щеке скатывается слеза, оставляя напоследок холод, сжирающий изнутри. Холод, который стоял на реке Одер. Холод, который ощущал в груди пристреленный солдат. Холод, который Пруссия увидел в глазах Австрийской Империи, на его мертвенно-бледном лице и посиневших губах. Холод, который преследовал его. — Вы снова здесь? — слышит он звенящий осенним солнцем голос позади себя. Чужие черты лица кажутся мягкими в лучах света, пробивающегося сквозь пожелтевшие кроны вековых деревьев. Пруссия отдергивает пальцы от коры и прикрывает глаза. Все обиды прощены и забыты. Все, кроме одной. — Ты заставил меня сделать это. — шепчет Пруссия на ухо Империи, приподнимаясь на носки. Кажется, будто в его голосе звучит настоящее безумие. — Заставил выстрадать все за тебя. Каждое болезненное до жути воспоминание, каждый твой крик ужаса. У тебя ведь такое страшное прошлое, да? Российская Империя смотрит прямо на него из-под широкополой шляпы. Показалось, что глаза его, обыкновенно такие ясные, заволокло болотной мутью. — Я не хочу брать это на себя, Пруссия. Боль слишком велика. — Поэтому вы решили повесить это на меня, не так ли? — спросил — словно клинком ударил. Прямиком в грудь. Глаза блестят слезами. — Я не просил вас делать этого. — Вы не просили, Российская Империя, не просили. Вы заставили меня. — Пруссия отворачивается, натягивая белоснежные перчатки на пальцы. — И вот я здесь. Прихожу сюда каждый день, когда солнце клонится к горизонту. И вспоминаю, черт возьми. Знаете, у меня болят пальцы. А еще сильнее болит в груди, прямиком под сердцем. — и Пруссия прикоснулся кончиками пальцев к груди, слегка надавливая на ребра. — Я постоянно думаю о вас, мой дорогой. Вы и представить себе не можете, каким были в молодости. Я видел вас с разных сторон, так что могу с уверенностью заявить, что знаю вашу натуру лучше, чем вы сам! Пруссия смеется — но не весело, а как-то странно, будто бы изломанно, оголяя красноватые десна — и вновь касается коры пальцами, и снова земля будто бы вздрагивает под ногами. Он закрывает глаза и ощущает под руками мягкий бархат, тяжелую ткань накидки, а под ступнями — густой ворс ковра. В комнате тепло, потрескивает огонь в камине. Пруссия знает, где он — сложно не узнать такое знакомое место. Он бывал здесь множество раз. Да вот же и он сам. Стоит рядом с молодым мужчиной, тогда еще не израненным, не тронутым ужасами войны и голода — мужчина со спокойным лицом и открытой, не загрубевшей пока душой. Российская Империя. Пруссия помнит, что они смеялись вместе. Он помнит, что играл на флейте, а Российская Империя подыгрывал на рояле. Помнит тишину июльской ночи, помнит запахи сада, помнит поцелуй в тени кустов шиповника, помнит, помнит… Но никак не может понять, когда все пошло не так. Когда все сломалось? Снова все так же комната. На этот раз Империя говорит по-русски. На нем — парадная форма. Пруссия с самого первого момента их встречи тогда заподозрил что-то неладное. — Так значит, вы уходите? Уходите от меня к Франции? Меняете меня на заносчивого лицемера? — слышится угрожающе тихий голос. Российская Империя даже не оборачивается — лишь шепчет сквозь зубы: — Да, ухожу. Вы сами хотели этого. Вы добились желаемого. — Империя, вы не можете так просто уйти! — резко срывается на крик Пруссия, ухватываясь за плечи Российской Империи, словно бы желая содрать с них эполеты, раскромсать в клочья плоть, оставить на чужой спине следы своих рук — розоватые шрамы. — Могу. — шипит Империя, отбрасывая от себя руку Пруссии. Отрывисто прищелкивает каблуком и захлопывает дверь. Пруссия остается стоять посреди комнаты. Огонь в камине потух, но растапливать его некому. Он больше никогда не будет гореть вновь. А шрамов на спине Российской Империи и так предостаточно. Пруссия убит Империей в грудь, ровно тремя пулями и одним ударом ножа. Хотел убедиться. Пруссия убит Империей в груди, а чувство задушено, задавлено, разорвано когтями, как обои в спальне Пруссии. Никто не забыт, ничто не забыто. Он лежит на полу, раскинув руки. Тело едва прикрыто сорванной с карниза занавеской. В груди — пустота от пули, в душе — мертвая пустота, а сердце не бьется, с каждой секундой становится все холоднее. Всего пару минут назад он прошептал имя перед тем, как судорожно упасть на холодный паркет. На окровавленных губах цепенело и ломалось имя, произнесенное хриплым шёпотом, застывшее в печальном осеннем сумраке. Бокал вина опрокинулся на пол вслед за порывистым движением руки. — Ну и какого это, Российская Империя? Как это — собственноручно убить того, кого любишь? Какого на вкус предательство? Теперь-то, — усмешка, — вы уж точно должны это понять. Вы и предавали, и были преданы. Российская Империя стоит перед Пруссией. Он уже не хочет держать осанку, не пытается скрывать своих слез. Он беспомощен перед чужой улыбкой. Он не может смотреть на Пруссию — отворачивается, потупив глаза. Слезы все так же капают на старый камзол, растекаясь по нему черными пятнами — словно каплями чернил. — Полно вам, Империя. Сейчас уже поздно сожалеть о былом. Вы виноваты, но я вас не виню. Можете считать, что это прощение. Пруссия отдергивает руку от дерева. Империя расположился под стволом большого клена чуть поодаль и теперь смотрел куда-то вдаль, перебирая в руках полы пальто. — Знаете, мне не нравится этот мир, Российская Империя. — бросает через плечо Пруссия, глядя на себя в карманное зеркало. — Сейчас люди живут лучше, вам не кажется? — Нет, Империя, вы не поняли. Люди не живут лучше — люди стали другими. — Пруссия резко оборачивается и делает шаг в сторону Российской Империи. После секундного молчания добавляет: — Мы стали другими. Все вокруг изменилось, и не могу сказать, что в лучшую сторону. Раньше… понимаете, раньше я чувствовал в себе непреодолимое желание вскакивать чуть свет с кровати и бежать к себе в кабинет. Я был полон страсти и силы. Думаю, что все мы теперь ощущаем это. — и он махнул рукой в сторону соседнего дома, где за полуприкрытой гардиной окном утонул в вечернем мраке его рабочий кабинет. — Все мы. Мы уже ничто, Российская Империя. И никогда не будем такими, как раньше. Зачем же Пруссия приходит на это место каждый божий день? Может, у него все-таки есть цель?