desert song

Рыжеволосый парень смотрит на него с какой-никакой долей презрения. А может уважения. Как вообще можно пытаться разобраться в чужих чувствах, когда свои не понимаешь. — Зачем ты носишь эту дурацкую повязку на глазу? Осаму ухмыляется, передергивая плечами, озирается и гордо отвечает: — Потому что я пират. Чуя хмурится и кривится. Его нынешний напарник похоже и впрямь полный идиот. Дазай вовсе не симпатичный, дурной и безумный; Накахаре не хочется иметь с ним дело от слова совсем. Он и так смутно осознает свое положение дел. Мафия кажется чужой, люди смотрят на него косо и грубо (Чуя ощущает это, как горсть стеклянной пыли в лицо), а выгляженная форма смотрится глупо, Накахара в ней испытывает странный дискомфорт, не может привыкнуть, хотя ходит так уже целый месяц. А тут еще и дурацкий Дазай Осаму, свалившийся ему, как снег в июле, на голову со своей чертовой наглой миной и перебинтованными конечностями, которые так и хочется сломать. Чуя волнуется и тревожится. Они стоят на набережной Йокогамы в ожидании чужих указаний. Дазай курит на удивление отвратительные сигареты, от дыма которых Накахара морщится и мотает головой. Его волосы цвета ржавчины отрасли чуть длиннее, и стричь их не хочется совсем, может так даже лучше пойдет (Чуя искренне верит, что со сменой имиджа, он делает более широкие шаги в новую жизнь). Ветер с моря легко колышет пряди, выглядывающие из-под шляпы (подарок очаровательной Кое-сан). Шляпа у Чуи, кстати, теперь любимый предмет одежды, честно, носил бы не снимая, хотя иногда под ехидные комментарии непутевого напарника он снимает ее. Борьба с зависимостью от чужого мнения пока дается Чуе очень нелегко. Он иногда забывает о ней и поддается своим привычкам. Они даже похожи на инстинкты, выработанные за долгие годы, застоявшиеся слишком крепко во всем теле, готовясь в любой момент спустить рычаг, команду действовать. Чуя боится сломать его, как будто после этого он перестанет бороться совсем. Хотя не этого ли он добивается? Да нет, он бы рад закончить эту игру, но только, если счет будет в его пользу. Исход должен быть только один, и Накахара уже не раз обещает себе достигнуть его, не смотря ни на что. Дазай, чьи локти до момента лежали на балке над водой, отворачивается к рыжему мальчику и неспешно подходит, параллельно туша сигарету о бинты. Чуя почти что ужасается, а потом ужасается с того, что он разволновался за этого чепушилу. Тем временем Осаму становится к нему почти вплотную и внезапно накрывает один его глаз рукой. — Теперь ты тоже пират, — говорит он перед тем, как разразиться смехом и получить в живот чужой ногой. — Дурак, — отвечает ему Чуя. Дазай только улыбается. *** Чуя действительно представляет Дазая пиратом. Блуждающим в море, ищущим что-то недостигаемое. Разбитым и сломленным, но продолжающим идти вперёд. Он сильный, с разодранной душой и крепким сердцем. Без единого лучика света в дурацких глазах и с совершенно невыполнимыми ужасными планами. Накахара смотрит, как Дазай накладывает еще один слой бинтов, и представляет, как он перевязывает тугой веревкой мешки с золотом. Только достигая собственной цели, у него внутри что-то загорается. Дазай отстреливает людей, а Чуя представляет, как он наказывает своих подчиненных на огромном старом корабле, который в любой момент готов уйти под воду. Дазай кажется Чуе сильным, гораздо сильнее его самого. Даже с Арахабаки под сердцем, Накахара ощущает себя лишь одиноким клочком бумаги с объявления, который Осаму резко срывает со стены. Кровь на руках Чуи холодная, ему хочется плакать от страха и собственной беспомощности. Ну и какой из него пират? *** Дазай кидает Чуе моток бинтов, и это ощущается, словно спасательный круг. А кто кинет ему самому такой же? Дазай отмывает кровь со своих рук, а растянутое мерзкое чувство в грудине никак не уходит. Он, будто погрязший в зыбучих песках, не может перестать прокручивать у себя в голове картину, где он убивает кого-то. Осаму чувствует себя бесконечно грязным изнутри и снаружи. Чужая ледяная кровь въедается в расщелины в отпечатках пальцев и ладоней. Она почти не вымывается и остается, как напоминание о том, что Дазай Осаму вообще-то не заслуживает жизни, пока отбирает ее у других людей. Дазаю хочется кричать. Он кладет руки на голову, пытаясь закрыться от всего на свете, словно это действительно сможет его защитить. — Спасибо. Осаму резко оборачивается. И сразу же встает, тщетно надеясь, что напарник не видел его в таком воистину идиотском состоянии. — За что? Чуя вздрагивает: — За бинты, дурак. Дазай ухмыляется: — Не за что, милый, только вот завязывай уже с этим своим «дурак», — он наигранно дуется и продолжает. — Я слышал, когда человек перестает быть букой, у него кожа чище становится, хе-хе. — На что ты намекаешь, псина? — Псина тут только ты. Осаму уходит из помещения, предварительно пихая Накахару плечом. Он устает притворяться сильным. *** Пули кончаются, а на руках рассыпаются в пыль чьи-то кости. Обстрел звенит в ушах Чуи вальсом и переливами из оперных арий. Внутри все остывает и вскипает до опасных температур. Накахара не в силах совладать с собой. Он буквально задыхается от страха и тревоги. Арахабаки шепчет ему на ухо, что это все бред, и он — да, именно он — может помочь ему. Арахабаки внутри него сильный, мощный, готовый на все ради сокрушения. Он ломает, бьет прямо по всем точкам. Но Чуя считает это ужасным. — Не слушай его. Чуя поднимает голову вверх. Перед ним стоит Осаму, и в глазах у него почему-то пляшут блики. — Откуда ты знаешь? Дазай мнется: — У тебя на роже написано. — Че ты там вякнул? — Так, уймись и послушай меня, пес. Накахара морщится, но не перестает смотреть напарнику в глаза. — Ты не Он. Ты — это ты. Ты сильный и превоходно выполняешь свою работу. Тебе не нужен Арахабаки, чтобы быть полезным и нужным. Ты в целом отлично справляешься с этим сам. Просто не думай о Нем, хоть Он твой постоянный сожитель. Ты хорош таким, какой ты есть. Сердце Чуи ухает вниз. За несколько секунд этот идиот сформулировал то, что Накахара никогда не мог донести до себя сам. — Просто запомни, окей? — Хорошо. Двойной черный в пропасти, но Чуя кажется Дазаю светом в кромешной тьме, потому и протягивает ему руку, чтобы помочь выбраться оттуда вместе. *** — На самом деле, у тебя довольно милая шляпка. — Заткнись и отдай! Буквально пару минут назад с помощью ловкости рук Дазай отобрал у Чуи шляпу, дабы «рассмотреть и полюбоваться». План по тому, чтобы выбесить напарника срабатывает идеально и на отлично. В итоге, шляпа теперь летает где-то на краю ладони Осаму на расстоянии от земли размером с него и его вытянутую руку, а Накахара бегает вокруг него в попытках вернуть любимую вещицу. Чуя бесится. Просто ужасно бесится. — Может быть подпрыгнешь? Вдруг получится? Ну давай, Чуя, постарайся! — Дазая почти трясет от немого хохота. Признаться честно, Чуя бесится лишь от того, насколько же это весело. За это время его нахождения в мафии перестает ощущаться гостевым. Особенно в такие моменты он осознает, что он дома. Накахара обычно чувствует себя некомфортно без шляпы. Словно его лишают какой-то защиты, крыши над головой. Но сейчас ощущение, что он в полной безопасности никак не проходит, и сказать, что он удивлен — ничего не сказать. — Дазай, дурак, отдай уже! Осаму внезапно перестает крутиться на месте и говорит: — Хорошо. Он нагибается к Чуе ближе, еще ближе. Почти что кладет шляпу ему на голову. — Нет, ну правда, твоя шляпка ужасно миловидная. «Как и ты, идиот» Шляпа нависает над макушками обоих, становясь свидетелем того, как губы Дазая оказываются на губах Накахары и начинают их сминать. Дазай Осаму просто беспросветный идиот, и от этого на душе у Чуи становится чуть теплее. — Что за бурду ты куришь? На вкус, как моча. Дазай смеется, и на слух это лучше всех оперных арий в мире. *** — Я ухожу из мафии. Ода умер. У Чуи переворачивается все внутри. — Я помечу этот день в календаре и буду праздновать каждый год. Дазай улыбается, но Накахара снова не видит бликов в его глазах. В груди ужасно щемит, прямо до слез, и это просто отвратительно. Один дурак по имени Дазай Осаму помог ему с внутренней борьбой лучше, чем он сам. — Я буду скучать, милый. Никаких прощальных поцелуев, как в тупых романтических фильмах, никаких слез и соплей. Просто объятия. Тихие и долгие. — Если попадешься мне потом на глаза — убью. Дазай улыбается еще шире. — Я знаю.