Слепая глициния

Ветер поднял в небо легкие лепестки лиловой глицинии. Ветки колыхались, разнося сладкий аромат, придавая этой ночи романтичность, жаль только, что запах гноя и металлический привкус крови не сбить, он въелся в этот сад прекрасных чарующих глициний. Шелковистая синева ночного простора постепенно смывалась. Насыщенные краски все больше и больше разбавлялись водой, блекнув и впадая в новые. Малиновые, словно спелая ягода, переходили в рыжие. Пламя скакало по небосводу, разливаясь спелым соком тропических фруктов, блёкнув, до оттенка персика, и вновь набирая тон, словно пробежалась девчушка, взмахивая красивыми толстыми рыжими косами, из которых выбивались непослушные кудрявые пряди. Когда же ощущения смеха рыжевласой малышки стихало, все еще неким эхом вторя стуку твоего сердца, всё озаряло прекрасное пение ранних птиц. Выплывали облака. Белые сладкие воздушные, нежно-лиловые красивые загадочные, золотые прекрасные волшебные. Такие мягкие пушистые, словно из ваты.

Зрелище завораживало. Человек крепко вцепился в белые одеяния, не давая тому сделать ни шага, не замарать свои чистые одеяния, снежные сапожки в грязно-пунцовой крови. Нет, он сам готов сделать, погрязть с головой в этом ужасе, мраке мира. Снимая золотые, благородные, одеяния позволяя протоптаться по своей собственной чести, принять на себя все тяготы, лишь бы это облако никогда не покидало его. Лишь бы его никогда не сдуло ветром, никогда не опорочило молнией, не заставило плакать сильным осенним дождем. — Совсем слепой?! Ты мне нравишься! Всегда нравился! Всегда-всегда! — он смотрел четко в серые, лунные глаза. Почти пустые глаза.

Очи не отражали ничего. Ни крайнего удивления, ни дрожащей печали, ни солнечной радости, ни нежной любви. Почти пустые, молчаливые, завораживающе красивые. Сладкий мед глаз золотистого мальчишки вот-вот наполнится хрусталем. Перепачканные одежды, смазанная киноварь на лбу, руки по локоть в крови от ожесточенной битвы, горы трупов и море крови, что впитывали в себя прекрасные глицинии. Их сладковатый запах становился еще более чарующим, колыхаемые ветви цветов еще более красивыми, общий вид еще более волшебным. Посреди кровавого месива и кровожадных прекрасных глициний изящно стоял юнец. Белые одеяния были непорочно чисты, словно первый снег с пушистых облаков. Черты лица совершенно расслаблены, но оттенок грусти читался в каждом поднимании длинных ресниц. Черные волосы колыхал ветер. Он отвернул голову, поднимая ее на небо. В пустых глазах отражались последние лучи луны и звезды, блики золотистого солнца и плывущие облака. Юноша в золоте поджал губы и в один прыжок оказался по другую сторону человека в белом. Теперь уже сам золотой мальчишка виднелся в лунных глазах своего спутника. Лицо перекосило от нетерпения, горечи и несбывшихся надежд. В горле встал ком. Не слыша ни единого слова, от вечно болтливого друга, в ушах начинает звенеть. Он тянется к немного округлым щекам, беря их в свои руки. Кровь с ладоней четко отпечатывается на снежной коже юноши, притягивает его немного к себе, заглядывая в пустые очи. Дрожащие губы прикусываются, и сам отворачивается, крепко жмуря мед своих глаз мысленно проклиная все, что когда-либо знал. — Ты ничего не скажешь?! Совсем ничего?! Не пошутишь?! Не ответишь?! — наконец срывается Цзинь Лин, все еще жмуря свой отвернутый взгляд, держа в ладонях щеки юноши. Он молчит. В ушах начинает звенеть еще громче. — Что ты хочешь, что бы я тебе сказал? — он наклоняет голову на бок, отчего ладони немного сползают, показывая яркий, багровый след на щеках и шее. Жулань разжимает глаза, быстро поворачиваясь лицом к нему, впиваясь сладкими, горящими медовыми очами в пустые лунные глаза. — Ч-что угодно! Все что угодно! П-просто не молчи… Говори со мной… — смущенное лицо Цзинь Лина скрыли развивающиеся от ветра его собственные пряди волос. Он ждал. Ожидал реакции, наблюдая из-подо лба любопытным взглядом полным надежды за каждым движением и изменениями «облака». — А ты знаешь, что глициния — растение-одиночка, оно подчиняет и губит тех, кто служит ему опорой, а если опоры нет, побеги душат сами себя, — он сказал это крайне непринужденно, обыденно, что если бы не обстоятельства и окружающая их обстановка, это могло посчитаться обычным мимолетным остроумием. Казалось, что он даже улыбается. Непринужденно, обычно, обыденно… Но затем на пустые глаза опали тяжелые веки, скрывая половину лунного серебра за пушистыми ресницами. Он прищурился, не поднимая взгляда на собеседника, и усмехнулся, — другими словами, глициния губит тех, кто ей близок, кто поддерживает ее и дает возможность жить.

Жулань в неком отчаянье отпустил его щеки и вновь с силой вцепился снова, приближая его к себе еще ближе, что бы уловить каждую эмоцию его пустых глаз. Открытый рот свидетельствовал о том, что он явно намеривался что-то сказать, но не мог точно, что сказать, а дрожащие губы и багровое лицо показывало его полное смятение. — Глициния губит так же и себя… — выдавил он, — если у нее нет опоры, она губит себя! — И в том и в том случае кто-то погибает. — Значит, ты уверен в том, что я не справлюсь?! Что я не смогу спасти себя, и ты в конечном итоге меня погубишь?! Что за бред ты несешь?! Глициния растение, ты — живой человек! Ответь же мне, наконец, любишь ты меня или нет?! — по щекам текли слезы, теперь он не мог их сдержать, отчего те ручьем стекали по щекам и капали на землю, в море пунцовой крови. — Нет, — он вздохнул — у меня нет права любить, ты достоин лучшего. Я просто слепой… — Да хоть не будь у тебя рук и ног! Даже если бы ты не слышал моих признаний! Я бы не перестал их говорить! Если бы ты никогда не смог бы ответить мне своим голосом «люблю», я бы все ровно не перестал бы любить тебя! Ты слепой, а я глупец! И мне плевать! Плевать, слышишь! Ты не дефектный! Ты прекрасен! А я эгоист! Если я достоин лучшего, то я хочу тебя! Я эгоист, я всегда получаю самое лучшее и для меня лучшее — это ты! — от такой громкой и пламенной речи у Жуланя пересохло во рту и, облизав губы, переводя дыхание он, наконец, решил открыть зажмуренные, на момент таких пылких слов, глаза.

Он обомлел. Юноша плакал. Тихо, не слышно, крепко зажмурив пустые, незрячие очи серебристой луны, стараясь совершенно не выдавать себя. Он плакал, а в груди у Жуланя что-то теплело. Хотелось прижать к ней этот белый несчастный комочек и никогда не отпускать. Прижать, пригреть, что бы он больше никогда не вспомнил те годы скитания в полной тьме в глубоком одиночестве. Цзинь Лин улыбнулся, приближаясь почти вплотную. Он смотрел на старающегося скрыть свои слезы юношу и погладил его по щеке. Мальчишка застыл, широко распахивая глаза. — Чего ты плачешь? Плакать должен я, мне только что жестко отказали. — Я не плачу… Это просто утренняя роса. — Это так не работает, роса садится только на растения и дома. Ты ни то и ни то, — он улыбался наблюдая. — Ты этого никогда не видел, ты встаешь слишком поздно, что бы видеть росу. Она так же может осесть и на ресницы. Жулань звонко рассмеялся, и все же не удержавшись, крепко обнял юношу, прижимая его к себе, смотря в завораживающие, серебристые, пустые очи. — Ты мне нравишься, Цзинъи, очень нравишься. Я тебя люблю, совершено точно люблю. — Если ты дашь мне шанс… — Лань поднял руки и обвил в объятии крепком талию золотого мальчишки, кладя ему голову на плечо, — я постараюсь показать тебе свою любовь.