Ворона

«Дорогой брат. Я восстанавливаю торговую компанию отца. Я зарегистрировала торговую компанию Дэлейни и подготовлю корабль. Когда наступит подходящий час и компания падет, мы сможем уйти. Я собираю себе команду верных слуг, которые не представляют для меня ценности помимо помощи в осуществлении экспедиции. Покидая Англию, я была юной девой. Я вернулась и многое изменилось». Джеймс увидел ее на похоронах. Кладбищенский смотритель спросил его, не желает ли он добавить пару шиллингов, чтобы могила отца была глубже. Теодора повернулась к смотрителю, раздувая ноздри. «Моему мужу нет дела до его отца, который на старости лет стал его позором». К церкви Теодора ехала верхом на черной кобыле, глядя на катафалк с телом старого Дэлейни, как римский полководец — на отсеченные головы германских вождей. Джеймс шел пешком и вел кобылу за поводья. Конечно, Теодора не могла позволить себе запачкать платье — платье было слишком дорогим, не по карману Джеймсу. Зато по карману мистеру Монтегю, эсквайру, ее отцу. «Теодора», - поморщился Джеймс. Теодора накрыла его руку своей и сжала ее, топая кончиком туфли по полу. «Лучше побеспокойся о новом фарфоре для нас, нежели об уютной могиле для безумца», - сказала она. Священник обошел вокруг гроба. Пахло ладаном и нужником, Темза опять поднялась, вместе с ней поднялись нечистоты. В день дождей и безвременья в проходе раздался стук каблуков с железными подковами. Теодора обернулась и прижала пальцы ко рту, забыв о том, что ее перчатка была забрызгана грязью. Джеймсу было все равно, что там. Хоть призрак, потрясающий оковами, хоть Херн Охотник. Даже если дьявол — если бы тот уволок Джеймса Дэлейни за собой в Ад, возможно, там бы его не нашли кредиторы. «Она», - глаза Теодоры были как два золотых соверена. Джеймс положил руку на спинку скамьи и обернулся. Она. Она парила между скамей, как призрак, касаясь рукой в потертой кожаной перчатке то спинки одной, то боковины другой. Остановившись у венка, она вытащила из сухой листвы розу и вдохнула запах через вуаль. Покачала головой — сказала что-то, как коршун заклекотал — и бросила под ноги. Все взгляды были устремлены к ней, а она, задрав подбородок, смотрела только на тусклый темный витраж над гробом. Громко ступая по каменным плитам, она остановилась у коробки с пожертвованиями, достала — из-под манжеты, как цыганка, — две монеты, и бросила их в щель. «Не смотри на нее так», - зашипела Теодора. Джеймс сглотнул. В голове у него поднялся раскаленный звон, как тогда, на «Быстроходном», когда его контузило после обстрела. Зильфа Гири, в девичестве Дэлейни, его мертвая сестра, подняла вуаль и обвела глазами приход. Священник покашливал, взявшись за молитвенник, дамы перешептывались, мужчины — кто отводил взгляд с отвращением, кто пожирал ее глазами. Наконец, Зильфа нашла то, что искала, и ее зрачки расширились. Ее губы округлились, она как будто бы сказала беззвучное «о». «Джеймс!» - зашипела Теодора. Джеймс смотрел Зильфе в глаза. Ядро, взорвавшее палубу под его ногами, и сведшее его карьеру к жизни страхового клерка, взрывалось снова. Он знал эти глаза лучше, чем свое отражение в зеркале — бледную, одутловатую тень того, кем он был когда-то. Зрачок Зильфы был угольно-черный, тусклый, а радужка черной и блестящей, как перья ученого ворона. «Твое отбытие из Англии было что щелчок пальцев гипнотизера. Я вышел из забытья и осознал тяжесть нашего греха. Я нашел прощение в Боге и моей супруге. Я не буду частью ни твоих планов, ни твоего будущего, которое тебе следует мнить со своим мужем». Она прибыла в Лондон с супругом; не тем, за кого ее отдали. Тот, за кого ее отдали, был работорговец, авантюрист, делец кровавых алмазов. Джеймс пытался возражать, но отец избил его так, что он неделю не мог ходить. Он не смог прийти на свадьбу Зильфы в приморской часовне, откуда ее красношеий седой муж с бельмом на глазу забрал ее куда-то на Карибы. «Может, так лучше, - говорила Зильфа, перебирая пальцы Джеймса. Она явилась ему во сне, сумерки парили вокруг нее, как фата. - Не будешь видеть, как меня отдают, как мать, за порох и бусы». Джеймс лежал в бреду в своей комнате и едва мог подняться, чтобы справить нужду. Когда отец ушел на свадьбу, Брэйс из жалости выпустил его. Джеймс смог поймать карету и, держась за ребра, дотрясся на ухабах до часовни. Все, что он успел увидеть — это кроваво-красные паруса на горизонте. Отец стоял на пирсе и смотрел вслед кораблю, опираясь на трость. «Ты навлек на себя это, - сказал он свирепо. - Ты и эта... дикарка. Сумасшедшая. Оба вы сумасшедшие! Каррик о ней позаботится так, как она понимает». Это — то, что он говорил Джеймсу на пирсе. Когда Джеймс приезжал на короткие побывки из кадетского корпуса, отец, налившийся бренди вперемешку с дешевой медовухой, говорил совсем другое. «Если бы только Зильфа родилась мужчиной... Тебе стоило бы родиться девкой, не ей. Какой дух! Тебя избил — ты свалился. Ее бил — она только зубы скалила и говорила, что ни одна цепь ее не удержит, обернется вороной и улетит. Вся в мать. А ты? Тюфяк». Гораций замолчал, угрюмо глядя в камин. На животе у него лежал заряженный пистолет, колени в протершихся панталонах торчали в разные стороны. «Только то, что вы мой отец, мешает мне свернуть вам челюсть прямо сейчас», - сказал Джеймс, глядя себе под ноги. Он скрипел зубами так свирепо, что чувствовал костяную крошку во рту. Но в круг, в который он стал вхож кадетом Ост-Индской компании, пьяные драки с родителями не выносили. Это все было, как говорили его новые друзья, «очень по-простонародному». Новый муж был смуглым и гибким, как Зильфа. Он носил на лице платок; говорили, что его лицо обезображено оспой, которую он подхватил в Калькутте. Он все свои дни проводил в разъездах, или в доках, вытряхивая шлюх со склада отца и добиваясь, чтобы нос корабля был просмолен как следует. Несмотря на хрупкость фигуры и видимую болезненность, ее муж, Торн Гири, обладал бульдожьей хваткой. За завтраком Теодора сказала, держа в руке чашку чая с молоком — она, как обычно, смотрела не на Джеймса, и даже не на чашку, а куда-то в сторону: «Тебе следует продать ему страховку». «Что?» - Джеймс посмотрел на Теодору с непониманием. Эти дни он ходил сам не свой. Еда потеряла вкус, протез до ссадин натирал крестовидный шрам, оставшийся от голени. Отец Теодоры был им недоволен: когда Джеймс приходил и, хромая, забирался за конторку, тот стоял в дверях офиса, курил яванский табак, и сверлил его взглядом. «Молюсь что моряком он был не таким, каким стал страховщиком». Джеймс знал, что отец Теодоры говорит о нем за глаза, но молчал. Он был не в том положении, чтобы спорить. «Предложи страховку мужу твоей ведьмы», - Теодора поджала губы. «Но, дорогая, я не могу этого сделать», - попытался объясниться Джеймс. Теодора никогда на него не смотрела во время таких разговоров. У нее прекрасно удавалось заставлять его чувствовать себя пустым местом. Вещью. Мебелью. Сундуком, облепленным ракушками. Потертым стулом с обивкой, кишащей клопами. Девицей, которая оказалась вовсе не девицей на брачном ложе. Он должен был принести наследство, которое для Ост-Индской компании стоило всех денег мира, а драгоценная земля, которую Монтегю не смогли получить из рук Горация Дэлейни, ушла его старшей дочери — и ее мужу. Теодора говорила о Зильфе мерзости, Джеймс ее почти не слушал. Он пил остывший чай и спрашивал себя, смог бы он посмотреть Торну Гири в лицо. Если бы Торн снял платок, которым закрывал оспины, смог бы он заглянуть в лицо мужчине, которому теперь принадлежала Зильфа — если она могла кому-то принадлежать. «Мы и есть будущее. Твоя жена уже осталась в прошлом. Это видно по тому, как она за тобой следит. Отпусти ее, эту беднягу, ты истязаешь ее. Нас и так окружает достаточно коварства, нет никакой нужны его множить». Джеймсу приходилось быть осторожным, чтобы Теодора не перехватила письма, вставать рано и хромать к подносу с корреспонденцией. Большинство писем были предназначены его жене — благотворительный чай там, патриотические чтения тут, пара званых ужинов, бал. Изредка ему приходил письмо от кого-то из бывших сослуживцев. Эти дни между ними находилось письмо на китайской бумаге с аляповатой печатью. Он безошибочно узнавал скачущий почерк Зильфы. Она стала еще больше похожа на ведьму и носила все черное. На ее мужа было совершено покушение, Джеймс слышал в бюро, слышал обрывки разговоров клиентов, которые жаловались на его невнимательность к цифрам и условиям. Убийца напал на Торна Гири и был найден в Темзе с прогрызенной глоткой и вырванным сердцем. Ее муж — такой же дикарь, как она сама. Ходили слухи, что Торн Гири — наполовину индеец. Что он сделал состояние, торгуя кровавыми бриллиантами, так же, как и первый муж Зильфы, Каррик Слэйт. Что он водился с черной магией, что он проводил время как с женщинами, так и с мужчинами — он был замечен в публичном доме, где искал компании не среди дам. Что у него женственные манеры и низкий голос с хрипотцой, и что он не ест и не пьет, и никогда не снимает платок на людях, никому не показывая шрамы от оспы. Вечером, после работы, Джеймс пришел по старому адресу и встал в темноте, рассматривая отцовский дом. Окна были заколочены, газон порос сорняками. Брэйс, ругаясь, вышел чтобы вылить помои с крыльца. Свет горел на кухне, да сочился из-за заколоченного досками окна комнаты, которая принадлежала матери Зильфы. И чем дольше Джеймс на нее смотрел, тем больше ему казалось, что он видит Зильфу танцующей внутри — в платье с перьями, с лицом, разукрашенным золой и глиной; слышит, как она поет на языке, который отзывается у него в костях. Джеймс бы отдал свою вторую, здоровую ногу за то, чтобы войти. Но кроме схватки с развратным полукровкой-колдуном, которого Зильфа теперь называла мужем, его ждал грех. Он знал, что не устоит, так же, как знал, что Теодора все настойчивей пыталась перехватить письма Зильфы. Чем дольше ее преследовала неудача, тем больше портилось у нее настроение. «Прибытие писем по этому адресу не приветствуется. Я строг к себе и к супруге. Как добрая христианка, она это приветствует. Твоему супругу стоит проявить строгость к тебе». Джеймс чувствовал себя мухой, завязшая в паутине. Теодора хотела детей, хотела, чтобы он выполнял свой супружеский долг. С того дня, как Зильфа заявилась на похороны, ему удавалось отговариваться болями в ноге, ревматизмом в шее, который донимал его после госпиталя, словно отнятой ноги было недостаточно. «Ты не мужчина, ты обрубок», - бросила Теодора прежде, чем закрыть дверь в свою спальню. Чтобы избавиться от болей и тоски, Джеймс курил опиум. Он не хотел ее. Никогда не хотел, не любил, она ему даже не нравилась, норовистая рыжая Теодора, похожая на зубастую каурую кобылу. Он не испытывал к женщинам ничего. Иногда, редко, если он достаточно пьян, а они достаточно смуглы и независимы, его влекло к ним, но в постели начинались трудности. Он не испытывал ничего и к мужчинам — еще в кадетском корпусе в него был влюблен друг, имевший подобную склонность, и Джеймс разделил с ним поцелуй. Поцелуй был такой же безвкусный, как с женщинами, которые были после Зильфы. Способность чувствовать в Джеймсе умерла, когда отец тащил Зильфу за волосы по коридору, а она выла, плевалась и клялась, что вернется. У Джеймса хватило сил только на то, чтобы подползти к двери, и заплывшим глазом смотреть в щель. Он только смог увидеть волны изумрудного подвенечного платья, собиравшего пыль и паутину. «Ты можешь вышвырнуть меня из этого дома, ты можешь попирать меня, но ты никогда, слышишь, никогда не сможешь стать мне господином — ни ты, ни муж мой, ни один мужчина на свете. Джеймс! - завизжала Зильфа. Джеймс со стоном встал на колени, всадил плечо в дверь, но толстые дубовые доски не поддались. - Джеймс, я вернусь за тобой! Если ты не будешь моим, то ни одной другой женщине мужем стать не станешь, слышишь, Джеймс!» «Не позорь меня», - ревел отец, слышались глухие звуки ударов, кашля и плевков. Зильфа была огнем. Она не оставляла его мысли и сны долгие годы, и, когда она ушла, когда пост и молитвы возымели свою силу, Джеймс потерял волю к жизни. «Твоя жена глупа. Она не видит тебя во всей красе. Я ходила к землям, свободным от осуждения, в темных уголках мы с тобой вели беседы без единого слова. Твое любопытство и жажду всего возможного на свете не обуздать религиозной нравственности, страхованием кораблей или новым фарфором». Последнее ее письмо Джейс прижал к лицу, вдыхая пыль и осыпающиеся чернила. Оно пахло специями, кровью, дымом и бренди. На углу остались темные пятна, похожие на кровь. Ревнивая мысль пронзила его разум — ее муж был ранен после нападения. Скандальная чета Гири писала письма вдвоем? Они вели опасную игру за Нутку, и в эту игру хотели вовлечь его, используя тело Зильфы как приманку? Кровь бросилась Джеймсу в лицо. Он посмотрел в зеркало — мужчина средних лет с ухоженной бородой и землистой кожей, одно плечо чуть ниже другого из-за того, что проклятый протез никогда не удавалось подогнать точно по ноге, и фигура его так или иначе перекашивалась. Зильфа же не изменилась ни на один день, как будто дьяволу душу продала за молодость и красоту. Он встретился с ней в пустой полуденной церкви. Она носила мужской цилиндр, под плащом у нее словно были не юбки, а широкие брюки на манер тех, что носят персиянки. Она сидела, беспечно облокотившись о спинку скамьи, и играла часами. «Хочешь помолиться?» - спросила Зильфа. «Помолись за свою душу», - отрезал Джеймс. Она оперлась об бортик локтями, разглядывая его. Он как мог, старался не смотреть, но воспоминания, которые вызывал в нем ее горбоносый профиль, ее изжелто-смуглая кожа и глаза чуть навыкате, которыми в детстве она его пугала, рассказывая, что по ночам обращается в сову, не оставляли его разум. «Зачем ты пришел, мое сердце?» - спросила Зильфа. В ее голосе прорезались хриплые, звериные нотки. Джеймс схватил ее за горло, прижал к спинке скамьи — силы в его руках было все еще достаточно, чтобы сломать ей шею. «Оставь меня», - зарычал он. Зильфа улыбнулась уголками рта — вблизи иллюзия вечной юности разрушилась. У ее глаз появилось больше морщин, темная линия, пересекающая веко, вблизи оказалась шрамом. Она коснулась его руки, лаская, и прошептала: «Мне нравилось, когда ты держал меня за горло. Ты был молодым и красивым в кадетской форме. Ты очень постарел с твоей рыжей молочной женщиной, но я вернулась, чтобы все исправить». «Исправить? Ост-Индская компания убьет и тебя, и твоего мужа. Или ты взойдешь на эшафот по обвинению в измене», - Джеймс встряхнул ее, надеясь привести в чувство. Губы Зильфы посинели, дыхание стало сиплым и прерывистым. Она продолжала смотреть ему в глаза без страха, как будто бы это его жизнь была в ее руках. «Почему тебя так волнует моя жизнь? Моя смерть?» - едва слышно произнесла она. Джеймс поцеловал ее, разжимая пальцы, и она обхватила его плечи. Перегнувшись через бортик, он осыпал поцелуями ее лицо, губы, глаза, щеки, нос, словно пес, сорвавшийся с цепи: не мог ни совладать с собой, ни остановиться. Когда он сжал ее особенно крепко, Зильфа застонала от боли. «Что не так?» - очнулся Джеймс. Она прижимала ладонь к нижней четверти живота, глядя на него из-под полуприкрытых век. «У меня больше старых ран, чем у тебя, если мы станем считаться», - сказала она, дернув ртом. Джеймс вскинулся: «Он бьет тебя?» «Кто?» - Зильфа приподняла брови, эти тонкие индийские полумесяцы. «Твой новый муж». «Ах, мистер Гири, - Зильфа оправила воротник Джеймса, провела пальцами ему по волосам. - Есть многое, что тебе еще предстоит узнать о мистере Гири». «Я стану сжигать твои письма, не открывая». Последнее письмо от него к Зильфе Теодоре все же удается перехватить. Там — только обещание сжигать письма. Обещание звучит жалко. Ночью, положив натертую протезом ногу на подушку, Джеймс смотрит в потолок, сцепив пальцы на животе. «Если ты больше не хочешь меня видеть, я уйду, - Зильфа проводит пальцами его по губам. - Но ты хочешь. Мы еще поговорим. Поговорим по-настоящему». Она отпускает его, и он уходит, измученный, словно после встречи с суккубом. Молитва не поможет. Ничего не поможет. Уничижительные ремарки Теодоры не помогут, гнев ее отца не поможет, его собственная пенсия, с которой, без заработка страховщиком, он не сможет платить за платья и экипажи, не поможет. Джеймс тонет. Палуба взрывается у него под ногами, он падает в воду и, как свинцовый, идет ко дну. Женщина-змея поднимается из морских глубин, оплывая обломки мачт, обрывки снастей, мертвые тела его товарищей, отмахиваясь от летящих вниз тяжеленных матросских сундуков, словно это палые листья. У нее длинный хвост мурены, сильные смуглые руки, черные глаза навыкате и тонкий нос с горбинкой. В воде ее волосы колышатся, как водоросли в саду мертвецов, но Джеймс не чувствует страха: он чувствует облегчение. Он заключает женщину-змею в объятия, ее маленькие груди прижимаются к его груди, и она сдирает с него одежду, оставляя его голым на этом тонущем кладбище. Они опускаются на самое дно, туда, где головы угрей торчат из белого песка; он раздвигает коленом ее змеиные ноги — а вместо ног у нее теперь два хвоста, как у сирены. Джеймс ложится на нее, чувствуя, как ее ногти раздирают ему спину. «Я люблю тебя», - говорит он, глядя ей в глаза. Пальцы сплетаются. Она смотрит на него своим мутным, загадочным взглядом, и улыбается: «Хорошо». «Тогда я буду приходить к тебе во сне, любовь моя». Джеймс волочет ногу по лужайке, его дыхание поднимается паром. Сабля бряцает, ремни протеза опасно натягиваются, сапоги скрипят. Торн Гири желает его видеть: он стоил в галерее, у статуи греческого бога, выступающей из темноты сливочным колоссом. Джеймс мрачнеет, когда видит, ощущение надвигающегося рока становится оглушительным, как крик дикаря. Торн Гири такой же высокий — ростом с Зильфу — как ему рассказывали, такой же худой, как ему рассказывали, и так же носит платок, закрывающий его лицо до глаз, как ему рассказывали. Торн стоит к Джеймсу спиной, сложив на груди руки и поставив ноги на ширину плеч. На поясе у него рапира с рукояткой в форме раковины. На эфесе блестит крупная, неровная жемчужина. «Торн Гири, - Джеймс сверлит взглядом его спину. - Если я узнаю о боли или малейшей горести, которую вы причиняете моей сестре, клянусь, я...» Торн по-птичьи поворачивает голову и смотрит на Джеймса через плечо. Блестит черный антрацитовый глаз с угольной радужкой. Его волосы длиннее, чем у большинства мужчин его положения, они достают до плеч. Скула под платком, крупное, смуглое ухо, все входит в разум Джеймса иглой. «Нет никакого мистера Гири, - говорит Зильфа. Ее губы шевелятся под платком. - Мой первый муж, Каррик, был убийцей и злодеем. Я сбежала от него в первом порту. Но я была поймана». Она повернулась к Джеймсу и сняла платок с лица. «И была наказана. Но я снова пыталась бежать. Не раз. И не два. А потом я поняла, что женщина может убежать намного дальше, и увидеть совершенно особенные перспективы, - Зильфа спустилась на ступеньку ниже, подходя к Джеймсу ближе, - если она сумеет разыграть роль мужчины».