мертвое дерево

Мертвые не плачут, но почему-то зверь перед моими глазами захлебывается слезами, хоть о пощаде и не просит. Охота создана для того, чтобы убивать, но я не думаю, что моего мужества хватит для того, чтобы прикончить старого, больного волка. Из него ни чучела не выйдет, ни накидки. Вся его шерсть покрыта страшными язвами, а клыки больше похожи на сточенные пеньки, не внушающие ничего, кроме всепоглощающей жалости. Я не знал, что звери бывают похожи на античные скульптуры, но этот напоминает загнанного в угол старого война, который не верит в счастливый финал. Он потерял свое войско уже очень давно и жизни без привязанности не представляет, хотя пытается всеми силами от нее откреститься, лишь бы никто кроме врагов не увидел оскал, который в сущности напоминает предсмертный крик вепря, загнанного мной в угол несколько недель назад. Кабан пытался вырываться и до последнего верил в свои силы, чуть не проткнув несколько собак из своры мой сестры. Я испугался тогда за их сохранность. борзые были прекрасны в своем почти человеческом стане, я почему-то переносил это на своего человека, который ждал меня в нашем поместье именно с этим волком в качестве трофея. Животное смотрит загнанно, но не перестает рычать, хотя рев больше походит на писк новорожденного щенка. Видимо на него уже охотились и повредили связки. Мне жалко зверя, что так отчаянно старается строить из себя дьявола. Возможно, мне стоит разбудить личного демона чтобы победить. Не его, нет. Убить полумертвое животное не сложно. Победить мне нужно собственную жалость и ненависть к самой сущности охоты. Мне не нравится обрывать жизни, но почему-то добрая миссис из соседнего поместья уверяет, что только так я могу одержать победу над своими страхами. Что ж, если это нужно для моего счастья, то, наверное, стоит прикончить бедное животное, которое от рая отделяет разве что все еще пылко бьющееся в груди сердце, пышущее незабываемо свирепым огнем. Я достаю ружье и волк пугается. Больше не пищит, лишь глядит на меня округленными глазами и почти вжимается в дуб позади. Надо спилить его к чертовой матери, но этим я займусь позже. Сейчас я направляю дуло на животное и спускаю курок дрожащими руками. Мне хочется плакать и кричать, но вместо этого я смотрю на истекающее кровью животное с почти немым ужасом, фантомно ощущая кровь и на своих руках. Мое внимание привлекает место, где раньше рос огромный дуб. Вместо могучего дерева рядом с мертвой тушей лежит маленькая оливковая ветвь. Я слезаю с жеребца, который стучит копытом в ответ на выстрелы. Мы с ним довольно много тренировались не бояться ружья, но я до сих пор не знаю, кто страшится его больше: он, или я. Я поднимаю ветку и она рассыпается у меня в руках, развеиваясь пеплом по осеннему воздуху. Поднимая взгляд на место, где еще секунду назад лежал зверь, я не вижу ничего, кроме нескольких капель крови. Праведный ужас сковывает мою грудь, пока я не слышу хриплый, пищащий вой, присущий только одному зверю этого леса. Не смотря ни на что я чувствую облегчение. Волк не проживет долго, а пачкать руки в крови благородного, но падшего зверя, не хочется. Я, улыбаясь, бреду домой, зная, что мой человек будет недоволен. Я обязательно успокою его и заверю, что все будет хорошо, ведь впервые за пятнадцать лет я смог отпустить оглушающую ярость этого животного.