Well-deserved

Непонимание.

      Никто не может понять, и это отягощает, но приходится мириться и надевать маску, гордо задирая голову и не глядя на тех, кто ниже и глупей, кто ещё не осознал правоту, самую банальную истину, лежащую на поверхности, но недосягаемую для дураков. Есть цель и чёткий план по её выполнению — не это ли главным является? Определённо.       И вновь сон не продлился более трёх часов, голова невыносимо уже раскалывается, с этим подавно не справляются таблетки, как и с ломотой во всём теле, и пустотой внутри. Холодно. Приходится вновь кутаться зябко в плащ, поднимая взгляд на немалый экран с осознанием, что задремал прямо в кресле. Меньше сна, меньше затраченного времени впустую и больше уделённого достижению цели. Ему в этом помогала порою бессонница, которая и не давала спать излишне много. Цель, цель, цель… Это единственное, что должно волновать.       Подчинённым уже отданы указания, никто не сидит без дела, однако не сказать, что оттого стало неожиданным прикосновение к плечам и павшая коса светловласая, догадаться сразу можно, что с заданием покончено, и наверняка оно, как всегда, было выполнено безупречно, ведь подчинённый не смеет разочаровать господина.       — Дос-кун, мини-викторина!... — вновь наигранно-воодушевленный голос, который всё же сходит постепенно на уставший и спокойный, а это является удивительной редкостью, потому сразу можно понять, что поручение вымотало говорившего. — Кто выполнил ваше задание? Правильный ответ: я!… Мне ведь полагается поощрение, не так ли? — глаз лукаво блеснул, а клоун лишь уткнулся в чужую тёмную макушку, прикрывая глаза и вдыхая лёгкий недурный запах какого-то шампуня. Удивительно, глава находил время не только на сон, но и на то, чтобы банально следить за гигиеной. А также чувствуется запах самого человека, к которому Николай и прилип, позволяя себе всё же расслабиться. Чем же пахнет Достоевский? Коля сходу скажет: старыми книгами, чёрным чаем и какой-то ягодой… Странно, но эта последняя нотка всё-таки проскальзывает, кажется, малиной является. Фёдор тяжело вздыхает, прикрывая так же глаза и отдаваясь собственным размышлениям, медлит с ответом, после тихо усмехается и слабо кивает, подтверждая, что поощрение тот заслужил.       Усталости будто и не было вовсе, Гоголь оказывается вновь внешне взбудораженным, склоняясь за сладким, таким тягучим поцелуем, сразу же впиваясь в чужие податливые губы, когда получает позволение забрать заработанное честно, а затем пробует, не разрывая жадный поцелуй, опустить руки сначала на талию, а после осторожно и ниже, на бедра, не получает ничего возмущённого в ответ, максимум — ему только губу слегка прикусывают. Фёдору, повернув лишь голову, крайне неудобно, однако когда он желает было полностью развернуться, его подталкивают к столу и, спихивая небрежно бумаги куда-то в сторону, не беспокоясь об их сохранности, подхватывают под бёдра и усаживают на поверхность, лишь на мгновение для этого отстранившись от желанных покусанных губ, после чего вновь прильнув пылко. Николаю определённо достанется потом, но в том-то и дело — это будет не сейчас ведь.       — Дос-кун, позвольте отобрать немного вашего драгоценного времени и понаглеть, забирая заслуженное? — Гоголь к шее спускается, немного отодвигая воротник рубашки и нежно целуя, слегка царапает зубами бледную кожу. Нежности… Они ведь лишние. Потому за тем поцелуем следует глубокий укус, впоследствии явно останется след надолго. Глава жмурится, рвано вздыхая, прикусывает кончик большого пальца одной руки по привычке, другой рукой опирается на стол позади.       — Нет. У меня нет времени столько, — с крайней холодностью бросает Достоевский, рукой уперевшись в грудь своего подчинённого, давая понять, что и вправду на продолжение не настроен. Он ведь на сон-то толком время не тратит, а тут уж на подобную ерунду тем более не намерен.       — Займёт всего ничего… — горячо шепчет Коля, подхватывая чужие тонкие запястья одной рукой и держа, нависает, придавливая к столу, самодовольно ухмыляется. — Быть может, я устал, да и вы не в восторге, однако, позвольте, я вполне могу взять вас сейчас силой, а что потом? Я ведь часть вашего плана, вы не посмеете вывести меня из вашей чёртовой игры раньше положенного срока… — Николай втискивается меж чужих ног, подхватывая одну под коленом свободной рукой и приподнимая, отводя в сторону и не встречая никакого сопротивления, хмыкает и вновь впивается грубо в чужие пересохшие губы, так и не позволяя ничего возразить. Возможно, он не так уж и устал… Может, просто игра. Они ведь оба обожают игры, хоть и порою столь разные, но в обоих случаях специфичные. Гоголю хочется поиграться с главой, прежде чем обрести полную свободу, избавившись от главной фигуры более масштабной игры, потому сейчас берёт от ситуации максимум, наслаждаясь собственной вседозволенностью. Да, его в любой момент могут убить, но даже если это произойдет, то не обретёт ли полную свободу? Да только маловероятен такой исход событий, поскольку избавляться из-за такого пустяка будет опрометчиво.       Фёдор прокусывает чужую губу, лишь дёрнув руками, однако их только крепче сжимает Гоголь, припечатывая к столу, в ответ покусывая губы Достоевского, открывая ранки и с усладой проходясь языком по ним после, чувствуя слегка металлический привкус. Преимущество в силе явно на стороне подчинённого, что не мудрено с телосложением главы и тем, что Федя, наверное, питается исключительно чаем — Николай уже практически искренне в это поверил.       Гоголь усмехается едко в поцелуй, который разрывает лишь на пару мгновений, чтобы вобрать обоим воздух в лёгкие, а после припадает обратно, не желая слышать ледяного тона с нотками раздражения. Кончиками пальцев свободной руки Коля пробегается по шее, уже зная, что у партнёра это довольно чувствительное местечко — если учитывать чужую чувствительность в целом — вместе с ещё одним, потому начинает опускаться медленно рукой к бёдрам, но не касается. Дойдя до низа живота, скользит выше, задирая рубашку, оглаживать грудь и талию начинает, пахом упираясь меж ног главы, чьи искусанные в кровь губы не пускает из плена. С тела рука Гоголя перебирается на шею главы, сдавливая малость, а Достоевский пробует настойчиво высвободить руки, хмуро прожигая взглядом Николая и тяжело дыша, когда тот наконец окончательно разрывает поцелуй, а перед тёмно-лиловыми глазами уже начинает постепенно темнеть. Сколько бы Фёдор не отрицал, но его тело всё же реагирует на происходящее, внизу живота скапливается теплота, возбуждение понемногу, но начинает появляться, а Гоголь даже не скрывает, что заведён, казалось бы, совершенно беззащитным главой, который, однако, может вмиг это прекратить.       Длинные пальцы светловолосого сжимаются только сильней на чужой шее, складывается впечатление, что Коля желает действительно задушить, однако вскоре хватка ослабляется полностью, а рука всё-таки спускается ниже, принимаясь оглаживать чужое бедро и сжимать его через белую ткань посильнее, до синяков, которые на этом тельце остаются столь легко. Следить за реакцией Феди… Потрясающе. Рваное дыхание, прикусанная губа нижняя и всё ещё стальной взгляд из-под полуприкрытых век… Это будоражит и заставляет желать больше: томных стонов, переходящих в крик, изгибов худощавого тела с множеством меток на нём, а в совершенстве было бы слышать мольбы быть нежнее и вовсе прекратить или же наоборот продолжать грубее. И он сегодня намерен это получить.       — Если и взялся за дело, не медли, — глухо рыкает Фёдор, которому уже надоело происходящее, потому счёл лучшим поскорее это прекратить, хотя с Николаем «поскорее» будет сложновато.       Гоголь довольно хмыкает и ловко принимается расстёгивать белоснежную рубашку со светлыми сиреневыми вставками, отпуская всё-таки руки Достоевского, который сразу пальцами зарывается в светлые волосы на затылке рядом с косой, растрепав её начало, сжимает и оттягивает назад, да только клоун, разобравшись с верхней частью одежды чужой, сразу схватывает за тонкое запястье и убирает от своих волос.       — Дос-кун, не тяните за волосы, я ненавижу подобное, — ушко Достоевского обжигает бархатным шёпотом, а после Николай прикусывает мочку и тянет вниз, пускает и переходит сразу к шее, внезапно впивается в неё зубами посильнее, словно хочет откусить плоть, но на деле желая оставить собственнический след поярче, да и Фёдору же плевать на отметины. Достоевский жмурится и мыкает, коленом в бок чужой толкает разок, вызывая этим лишь смешок издевательский со стороны прижимающего его к столу парня. Тот ведь не перейдет к главной затее, пока не наиграется.       Гоголю и самому надоедает всё же медлить, потому быстро стягивает полностью низ с главы, а с себя, выпрямившись, жилет с плащом и рубашку снимает, низ приспускает, подхватывает после чужие бёдра, приподнимая ноги, одну устраивает у себя на плече. Пожалуй, для подобного никогда не будет уставшим, как бы задания не выматывали.       Сделав хоть какую-никакую небрежную быструю растяжку — буквально пару раз толкнувшись сразу двумя пальцами, без ненужных слов, Николай плавно проводит рукой по своему вставшему органу, смазывая слюной хотя бы, да и та весьма отвратна в качестве смазки, но он ее использовал и при растяжке — казалось, лишь слово от нее и осталось, — направляет член в чужое тело, пристально глядя на лицо Достоевского, который прикрывает глаза и просто расслабляется, уже никак не сопротивляясь, хотя и руки свободны, но лишь сжимает край стола. Подчинённый резко толкается и старается войти на всю длину, не беспокоясь о причинённой боли, резко пронзившей худое тело снизу, заставляя Фёдора выгнуться и промычать, а после судорожно вздохнуть, совсем тихо, но отчётливо проговаривая какие-то ругательства в сторону Гоголя. Николай, хоть и трудно, но втискивается полностью и принимается хотя бы малость ждать, да и самому эта узость мало что приятного пока приносит, но подчинённый делает первый грубый толчок, продолжая рассматривать жадно хрупкое с виду тело под собой, а два укуса и оголённость заставляют самодовольно ухмыляться, принося осознание, что на сей момент смог подчинить своей прихоти самого Фёдора.       Гоголь, не смея более медлить, принимается рвано резко двигаться, каждый раз входя полностью, чувствуя как стало даже немного легче, а после и приходит осознание: кровь. Николай хихикнул глухо, а ухмылка перетекает в оскал, с которым Коля принимается двигаться более грубо и быстро, когда это предоставляется возможным, склоняется к светлому телу и принимается оставлять глубокие и столь болезненные укусы на груди, желая пред окончанием поставить побольше меток. Желанный и непокоримый плод. Его.       А Фёдор старательно сдерживает стоны из-за боли, которая, быть честным, заставляет самую-самую малость завестись даже и оттого чувствовать себя чёртовым мазохистом, ненавидящим подобную реакцию собственного тела на чужие действия. Достоевский изгибается, оставляя постепенно краснеющие полосы на лопатках подчинённого, после скользит руками на чужие плечи, впивается в них пальцами посильнее, но всё-таки спускает одну руку ко рту своему, зажимая его, а нога уже спустилась с чужого плеча, ведь это было неудобно и после бы мышцы болели от такой растяжки. Да и в целом ведь всё тело и так будет адски болеть и без этого…       — Мне бы так хотелось, чтобы ты… Звал меня хозяином, но твоя чёртова «гордость»… Как же хочется её сломить полностью, — пошло шепчет Гоголь, внезапно переходя на «ты», отстраняясь от ключиц Фёдора, принимается осматривать оценивающе результат, не прекращая толчки, лишь замедливается до мучительного темпа. Брови внезапно сводятся к переносице, выдавая недовольство, а Николай хватает за предплечье главу и припечатывает руку к столу, не давая закрывать рот, припадает к потерзанным губам, увлекая в глубокий, мокрый поцелуй, размашисто вбиваясь, проходясь по простате и вызывая этим самым крупную дрожь во всём теле у Феди, который пока успешно сдерживается, чтобы не заскулить жалко в поцелуй. Само тело Достоевского реагирует весьма остро, да только сам Фёдор старается это укрыть от разноцветных глаз и выдать за нечувствительность полную. Он после придумает, как накажет Колю, а сейчас полностью отдаётся всё-таки ощущениям, продолжая умудряться царапать чужое подкаченное тело короткими ногтями, содрогаясь от особо глубоких толчков, обвив талию светловолосого ногами.       Со стола спадают ещё какие-то бумаги и что-то из канцелярии, кажется, сама же мебель пошатывается от жёсткого темпа. Гоголь уже всем телом придавливает главу Крыс к поверхности, глухо то постанывая, то порыкивая над ухом чужим от удовольствия как и от близости, так и от осознания, кем сейчас владеет, полностью доминируя, а сам же Фёдор уткнулся в плечо партнёра, грубо кусая, чтобы подавить голос, руками обвивая грудь и жмурясь, лишь сильнее смыкает зубы, прокусывая глубже, Николай же от подобного начинает только резче вдалбливаться в узкое нутро. Клоун, заставляя оторваться от плеча своего, льнёт вновь к шее Достоевского, не сбавляя обороты, принимается полностью помечать засосами и в большей степени укусами, спускаясь так на плечи.       Николай ликует, слыша первый довольно звонкий и чувственный стон со стороны обычно тихого господина, который сейчас мечется под ним, лишь изредка награждая Колю подобными ласкающими слух стонами, да Гоголь показывает всю свою выносливость, желая раскрепостить Фёдора ещё больше, а тот словно и вовсе уже приближается к оргазму, но так и не отступившая пронизывающая боль не даёт наступить развязке. Николай не смеет прикоснуться к чужому члену и Феде тоже не даёт, дико желая довести к пику без мастурбации, что наконец у него спустя некоторое время выходит, пусть и приходится себя старательно сдерживать и одаривать грубоватыми ласками, но Достоевский наконец содрогается всем телом, бурно изливаясь на их животы, оставляет длинные полосы пальцами на чужой спине, вновь желая укусить Колю за плечо, но тот лишь за шею придавливает, прикусывая собственную губу и делая ещё несколько фрикций, с протяжным негромким стоном кончает поглубже, не спеша выходить, невольно сильнее сжимает шею партнёра, но, отойдя от оргазма малость, медлит и всё же отпускает, давая судорожно вбирать воздух в лёгкие, которые теперь жгло.       — Будь у меня больше энергии сейчас, одним бы заходом вы не отделались, Дос-кун… В следующий раз я обязательно заставлю назвать меня хозяином… — хрипло интимно шепчет, склоняясь к чужому уху, прикусывает посильнее мочку и отстраняется полностью, тяжело дыша, заваливается в кресло, потянув Достоевского к себе. Да, это его вымотало сильно, но определённо того стоило.       — ...Следующего раза ни за что не будет, — отзывается спокойно, но твердо Фёдор, принимая невозмутимый вид, хоть его и утаскивают к себе на колени, ерзает и спешит встать, придерживаясь за стол и жмурясь от боли, а ноги подкашиваются, потому обратно его усадить к себе не составляет труда. Подчинённый готов заурчать словно довольный кот, обнимая покрепче Достоевского за талию и прижимая потеснее к себе, чтобы не рыпался и не пытался слезть. Тёмный кабинет заполнил свой определённый запах секса, оба парня были в поту, а по телам разливалась сильная усталость.       — Да-да... Я это уже слышал... И, признать, желаю, чтобы вы так и не сдержали своего слова... Пару минут… — глухо кратко посмеявшись, бормочет Николай, утыкаясь в изгиб меж шеей и плечом главы, который всё-таки смирно устраивается на чужих бёдрах. Блондин, не сдержавшись, шлёпает по чужому бедру, на что получает тяжёлый осуждающий взгляд со строгими словами о том, чтобы не смел так более делать.       И продлилось это уж точно больше пары минут, а Достоевский, сам того не заметив, умудрился задремать, проигнорировав боль во всём теле. Видимо дало своё перенапряжение: работа и грубый секс… А Гоголь же пока планировал тихо дальнейшее: прежде чем покончит с Фёдором, он обязан подчинить того себе…       На следующий день, естественно, примут полностью свои роли: босс и подчинённый; Николай будет смиренно выполнять свои обязанности, а глава крыс стараться выжить благодаря обезболивающему, продумывая, как бы более изощрённо наказать Гоголя, чтобы тот не посмел более воспользоваться своим превосходством в силе и ролью ферзя, от которого просто не избавиться ранее положенного.       Гоголь будет вынужден провозиться с заданием до самой поздней ночи, а там вместо крепкого сна, который будет столь желаем, или же наслаждения прекрасным видом поблёскивающих звёзд и удивительно яркой луны на небе над портовым городом, в котором они засели тихо, медленно, но уверенно действуя по продуманному полностью наперёд плану, решит направиться прямиком в кабинет своего босса, оказываясь там благодаря собственной способности, как можно более бесшумно встанет сзади главы крыс и просто как и в прошлый раз навалится сзади, положив голову на макушку поверх шапки-ушанки, припомнив заодно как ещё в прошлый его приход она и вовсе где-то на полу затерялась в процессе. Федя будет напряжён, но видом никак этого не покажет как обычно, оставшись отстранённым и погружённым в своё занятие: вновь что-то связанное со взломом и прочим.       — Дос-кун! Дос-кун! Я полон сил, не желаете ли повторить? ~