Глаза подведены сурьмой

В этом кафе всегда есть пустые места. Столы одиноко скалятся пепельницами и зубьями салфеток. Тихо скрипят в ожидании стулья. Сладковатой гнилью тянет; вянущие букеты стоят на каждом столике и в углах зала. Серая тень притаилась в кресле у окна. В стекло бессильно бьется дождь — внутри тишина. Мягкий перебор клавиш фортепиано, скрытого за пыльной портьерой — и ни единого лишнего звука. Он смотрит на тень, сжавшуюся у окна. Она завесила лицо тусклыми волосами. Нервными пальцами перебирает четки — гематит, агат, задумчивый тигриный глаз. Кутается в растянутый свитер как в крылья. Перед ней стоит чашка с черным кофе — вьется пар причудливой змейкой. Ему неинтересно, о чем она думает. И зачем приходит. Он никогда не смотрит в ее глаза — миндаль и тьма, очерченная углем. Он протирает барную стойку, механическими движениями смахивает пыль с чашек и кофемашины. Смотрит на других посетителей — их всего двое. В разных концах зала, разделены столами и стульями, как горами и лесами. Один — гибкий, подвижный, в легких не по-осеннему одеждах. Бледно-серая кожа, длинные музыкальные пальцы играют с браслетами. Гость должен пахнуть специями — но хозяин кафе со своего места может учуять лишь аромат тлена. Если прищуриться и посмотреть искоса — разве за спиной у гостя не видно еще несколько рук? Вторая — замерла статуей из молочного мрамора с вкраплениями обсидиана. Закрыла глаза, откинулась на спинку стула. Руки нервно сжимают чашку. От нее должно пахнуть кровью — но слышно лишь запах усталости. Хозяин кафе прячет глаза, когда резкая, звенящая как струна гостья поворачивается к нему. Ни к чему им нарушать тишину этого дождливого вечера. Эти двое пришли по отдельности и уйдут тоже врозь. Они не пара. Они не друзья. Они приходят просто посидеть в тишине в одном зале, даже не глядя друг на друга. Эти двое — не смогут друг без друга и никогда не будут вместе. Фарфоровые пальцы мерно перебирают клавиши фортепиано. За пыльной портьерой блестят глаза музыканта, обведенные сурьмой — он видит больше, чем хочет. Как и хозяин кафе. Вот сверкают в полумраке драгоценности на руках и шеях гостей — вот они исчезают, сменяясь серым тленом. Вот темнеет лицо у ожившей статуи из молочного мрамора, вот краснеет на миг высунувшийся язык — в ответ синим отсвечивает одна из рук ее немого визави. Вот они оба — обычные люди, скрывшиеся от дождя. За ними наблюдают глаза, обведенные сурьмой. Из-за портьеры, периодически возвращаясь к нотам. Из угла, постоянно возвращая взгляд к четкам. Гости уходят — порознь, отдельно, разделяя друг друга стеной дождя и отчуждения. Серая тень в углу сутулится, сжимается в пыльный ком. Сверкают печально тигриные глаза на четках, ломкие пальцы, похожие на лакричные палочки, дрожат и неуверенно двигаются. Неловкие, слабые, как и тусклый взгляд. Торчат из-под свитера лопатки, подобно обрубкам крыльев. Хозяин кафе эти крылья словно наяву видит — радужные, хрустальные, широко развернутые. Высоко в небесах — слепят взгляд сияющие перья и шелк одеяния. Спросить бы, где эти крылья? А где птичий клюв пианиста, что сменил свои вечные счеты и свитки нотными тетрадями и сигаретами? Где его собственные когти — сменились короткими ногтями, окрашенными черным. Все течет и меняется. Осыпаются бессильным песком пирамиды и Стоунхендж. Пропадают древние фрески и рассыпаются статуи богов. Джунгли захватывают и растворяют храмы. Земля поглощает тела жрецов и древние свитки, полные забытых знаний. Хозяин кафе знает, что это нормально. Безбрежный океан времени растворит в себе когда-нибудь и небоскребы, и компьютеры, и вечную суету двадцать первого века. Придут на смену новые люди и религии, новые боги и катастрофы. Призраки прошлого буду наблюдать из тени, из-за пыльных портьер, глазами, обведенными сурьмой. Будут пить остывший чай и горечь сожалений. Будут смотреть уголками глаз на бывших друзей и врагов. Перебирать четки из агата, тигрового глаза и тусклых воспоминаний. Сквозь окна кафе — или слюдяные окошки забытых храмов. Будут наблюдать. Забывать. Исчезать. Хозяину кафе не жаль своего времени и не будет жаль этого. Он наливает ароматный чай, меняет чашку остывшего напитка на новый — гостья поднимает на него глаза, очерченные сурьмой. Тусклый янтарь его глаз — и тьма, присыпанная пеплом в ее зрачках. Взгляды, обведенные сурьмой, скрещиваются подобно старинным клинкам — и расходятся в стороны, уходят в себя, возвращаются в привычные рамки. Его границы — кафе и барная стойка, и безликие белые чашки. Ее пределы — кресло в углу, четки и серый просторный свитер. Натягивают вязанную ткань острые лопатки. Ему не жаль ушедшего времени — когда его лапы мягко по-кошачьи ступали по пустыне, янтарь глаз сиял золотом; а загадки и тайны, что он хранил, были важны. На берегах древнего Нила цвели лотосы, а он сторожил покой ушедших фараонов. Сиял солнцеликий бог в небесах, а свет его отражался в радужных крыльях. Смех бесконечно юных богов звенел музыкой. И мудрый Тот, предвидя все наперед, грустно качал своей птичьей головой. Что писал он тогда на своих скрижалях? Возможно, мелодии для инструмента, что еще не был придуман? Сфинкс не скучает и не сожалеет. Возможно, в этом новом мире ему только немного не хватает хрустальных крыльев Нефтиды. Возможно, в этом новом времени, он хотел бы видеть ее руки обнаженными и с серебряными звенящими браслетами, а не ломкими и закутанными в серую ткань. Возможно, ему правда не хватает ее смеха. И отблеска радужных перьев за гордо выпрямленной спиной.